Первые и последние

      Алое пламя костра согревает не так сильно, как могло бы — они выбрались ценой мелких падений, неприятных царапин, нанесённых колючими растениями — ядовитые? — сопровождаемые криком и непонятным диалектом других людей. Пожалуй, отплатились малейшим способом. Их не догоняли и не преследовали — чужие племена, вероятно, тоже нуждаются во времени для переосмысления происходящего.       Огонь не согревает на ровной поверхности — тепла попросту не хватает на всех, лишь к самому краю ближе-ближе — и хочешь протянуть руку; одежда слишком дефицитна, чтобы обжигать её, и Лука оставляет эту участь девушкам из их отряда. Те, кажется, уже ни о чем не тревожатся, одна беда минула — и славно, а о том, что во второй раз чуда может и не произойти, лучше не думать. Он и сам был бы рад. Разгораются жаркие споры насчёт того, стоит ли идти на контакт — ему хочется заткнуть уши, а лучше уйти.       Напротив него Марк подбрасывает хворост в их небольшой костёр, и, кажется, его светлые волосы тоже загораются ярко-алым. Лука терпеть не может этот цвет — сулит опасность и подсознательную тревогу, от которой не вылечили ещё тогда, в бункерах, «под контролем».       — Возьми, — протягивает ему один из немногих бинтов — последнее, что удалось захватить в Городе перед тем, как отправиться на практически самоубийственную миссию. Марк даже не скрывает удивления во взгляде, и, что страшнее, не перекрывает неловкие попытки сблизиться очередным сарказмом.       — Откуда знаешь? — спрашивает с привычной холодностью, всё же принимая бинт.       Лука отвечает лишь тогда, когда становится предельно ясно — избежать не удастся.       — Кровью несёт за километр. Если не хочешь заработать заражение — перевяжи сейчас. Потом будет поздно.       Если «потом» хотя бы будет, но он это не озвучивает вслух, сосредотачивает внимание на Марке, старательно скидывающим с себя плащ. Рана, к счастью, неглубокая — даже не понятно, от стрелы или нет. В них почти не стреляли, к счастью. Иначе далеко не все бы сейчас здесь сидели, истощённые после стольких дней скитаний.       — Спасибо, — Марк поправляет очки и вновь возвращается к разжиганию костра. Холодный ветер норовит его потушить. Они точно заработают лихорадку, если ближайшие дни не найдут укрытие.       Слышал ли кто-нибудь это слово из его уст последние годы?       Шорох за спиной заставляет резко обернуться, почти автоматически навести лук — когда шум оказывается простым ветром, Лука понимает, что, наверное, пора заснуть. Встревоженные его жестом Вторые просыпаются, почти прячась за спинами друг друга — слабые; он жестом показывает, что всё хорошо.       — Я останусь дежурить, — коротко произносит, занимая ближнее к костру место. Спать не хочется. При всём желании — не здесь, в ненадёжном лесу, не с людьми, которые едва знакомы, а тот, который знаком, слишком непредсказуем, чтобы от него что-то ждать.       Все быстро замолкают, привыкшие к деспотии и режиму в Городе, чтобы спорить. Их бы обогреть и сказать, что всё хорошо, и никаких приказов, систем, больше нет — Лука не берётся за это.       Они расходятся искать более удобное место для ночлега — приваливаются к упавшему дереву, сооружают временные палатки, которые снесёт первое же дуновение ветра. В этом существует некая преемственность, что ему даже немного больно.       — Видишь, они тебя слушают, — многозначительно кивает в их сторону Марк, по-лисьи прищуривая свои яркие в отблесках огня глаза. Вновь разговоры насчёт сомнительной привилегии быть лидером?       — Они будут слушать любого сейчас. Нет, даже не предлагай. Я видел, что случилось с Лидией, — понижая тон, говорит Лука, — что ты с ней сделал, — выделяя ненавистное «ты», — можешь быть рядом и без моего лидерства.       Кажется, выходит немного не так, как задумывалось, и Марк усмехается одной из своих недобрых усмешек, придвигаясь нарочно ближе.       — Заманчивое предложение.       — Без твоих мозгов нам тут не выжить, — неохотно признается Лука.       — У тебя свои есть, — фыркает Марк, — ты просто не любишь брать ответственность.       Да, чертовски да. А ещё я больше любил охотиться и пропадать в лесу по несколько дней, ты знал? Конечно, знал. За троном Лидии всегда стояла другая фигура, управляющая ей и — что самое важное — не нуждающаяся в сидении.       — В итоге мы вернёмся к тому же, от чего сбежали, — отрезает Лука.       — Твои идеи слишком идеалистические, — возражает Марк, — но, в принципе, я не против. Мне, знаешь ли, тоже надоело что-то на себя взваливать.       «Не думай, что я тебе доверяю» — возвращается в обратной форме.       — Как твоё плечо? — огонь надо поддержать. Холода в этом климате суровы без подготовки.       — В норме. Остались ещё бинты?       — Немного. Если там есть люди, к ним стоит обратиться хотя бы за этим.       «Ещё одна чья-то травма, ладно, может две — и на следующих мы покойники»       — Если они тебя убьют, ты мало чем поможешь, — замечает Марк.       — Если они меня убьют, мне уже будет всё равно, — не самая приятная мысль на ночь. Гораздо приятнее, чем те, в бункере.       — Ты изменился.       Лука неопределённо усмехается в ответ. Да, изменился. Выпускает свой лук разве что во сне и то не всегда. Больше ничего не осталось от напуганного мальчишки, который не смог убить кролика. Он сомневается в том, что сможет и сейчас — именно кролика. С волком куда проще. Или крысой.       — И давно?       — О, ну мы все, безусловно, поменялись, — легко соглашается Марк, пока его голос теряет тот доверительный тон, который был на прошлых словах, — но, знаешь, даже если бы была возможность вернуться назад, мы сделали бы то же самое, — и, немного подумав, добавляет, — хотя некоторых стоило сразу задушить во сне.       — Иди спать, — отворачиваясь, Лука почти беспомощно прогоняет его.       — Не волнуйся, — эта улыбка-усмешка будет преследовать его, наверное, долго. Марк легко кладёт ему руку на плечо, и уже от этого жеста всё внутри переворачивается, а когда наклоняется к уху, он рефлекторно вздрагивает, — в эту категорию «некоторых» ты точно не входишь.       — Славно.       К счастью, он уходит, но чужое дыхание всё ещё ополчения область шеи, а перед глазами навязчиво проносятся картины из прошлого — Лука подавляет их, держа в руках лук. Прицелиться для интереса? Зачем? Вдруг соскользнет палец, отпустит натянутую тетиву... И всё же есть какая-то защищённость здесь, у костра, с оружием в руках.       Он не скоро сможет уснуть.