Первые и последние

Костёр всё ещё не греет. Его вообще можно согреть? Холоднее руки, вероятно, только у мертвецов. Лука не любил их видеть — казней на его памяти было предостаточно, казней, на которых он рефлекторно закрывал глаза — столько же. Сколько прошло лет с тех пор, как им удалось выбраться? Два, три, пять? Он не слишком сильно за этим следил. Холодная, полная опасности и забот ночь сменялась ещё более паршивым днём. Сколько он не ощущал себя живым? С того дня, как открыл глаза в холодной камере с белыми стенами и улыбающимися «родителями» на экранах? Но сейчас даже воздух ощущается по-другому. Сейчас ощущение мнимой свободны жжёт внутренности, неприятно растекается по венам, с удовлетворением оседает на кончиках пальцев, натягивающих тетиву. Может, явные угрозы для жизни миновали, но это временно. Он хорошо знает окрестности и природу возвышающихся над ними скал — землетрясения начнутся в любую минуту, неизвестно, сколько жизней они унесут. Они разводят лагерь у подножия одной из них. Неподалёку по удачному стечению обстоятельств оказывается река. Удаётся наконец-то помыть голову после стольких дней скитаний. — Знаешь, что будет дальше? — спрашивает Марк, оставаясь рядом, пока остальные исследуют небольшой клочок земли в поисках провизии, помогая развести костёр, — места, которых нет на карте, — поясняет, выразительно смотря Луке в глаза. Да, у них, кажется, была карта, и та скорее всего осталась в Городе, опустошённом или переполненном Третьими. — Дальше я не заходил, — костёр под его руками разгорается ещё сильнее, оставляя дурное предчувствие и холодную выжженную пустошь в душе. — Мы не строили Город. Это сделал кто-то за нас, — Марк перехватывает его ладонь, тянущуюся к остаткам хвороста, — нет, не надо, мы устроим пожар такими темпами. Понимаешь, о чем я? Вероятность того, что мы найдём подобные поселения... — Равна тому, что там будут и другие люди, — заканчивает Лука, не одергивая руку и не понимая, зачем, — я не сильно доверяю уцелевшим за сто лет развалинам, знаешь. Несколько минут они напряжённо молчат; издалека доносится крик умирающих птиц и весёлый шёпот Вторых, беззаботных наконец подростков, которые вырвались на волю. Мы не имеем права осудить их, если они не вернутся. А потом Марк затрагивает неким образом табуированную тему — они ни разу это не обсуждали с того дня, и его глаза горят почти беспокойством. Если не знать, что он за человек — вполне сойдёт за искреннюю озабоченность, только в человечество Лука уже перестал верить, а может, и не начинал. — Люди, которых мы встретили в первый день, не были галлюцинацией, раз все видели. Они стояли далеко, и мы рассматривали их, возможно, не самым чётким образом. На минуту мне показалось, будто я вижу нас, когда мы только вырвались на свободу, но... — Марк делает паузу, специальную или впервые не знает, чем дополнить свой рассказ, но второй вариант излишне драматизирован, — ...такого не может быть. — Ты тогда говорил... Был уверен, что есть кто-то, помимо нас, когда мы встретились, — осторожно напоминает Лука. — Я видел следы. Вы не могли их оставить, потому что прошло достаточно времени, они оборвались, пока я шёл. Вокруг творилась всякая чертовщина. Действительно, почему бы здесь не появиться ещё каким-нибудь людям? Из других стран, например? — Марк делает глубокий вдох, как Лидия, когда пыталась успокоиться, и Луке интересно лишь то, кто от кого перенял эту привычку. Значит, основа столь дерзкого убеждения по большей части заложена в догадках. В заданиях, где нужен мгновенный анализ информации, Марк всегда преуспевал. Взять его слова за неоспоримую истину будет столь же смело, как и отвергнуть их? — Они не будут рады нас видеть, даже если существуют. Вспомни тех людей — они попали в твоё плечо, чуть не ранили меня и девушку из Вторых, а потом скрылись и не делали никаких попыток пойти на контакт. — Мы бы так же сделали. Когда только вышли. — Нам на пути никого не встретилось. Резонно. Лука делает ещё одну неловкую попытку разогреть костёр, и Марк вновь перехватывает его руку — уже в момент, когда поднимается ветер, а остатки огня искренним чудом не разносятся по всему лесу, окутывая его в пламенные объятия. — Конечно, наша смерть не будет иметь меньшего значения, чем наша жизнь, — медленно проговаривает Марк, — но, раз уж мы живы, давай поищем более героическую смерть. — Давай найдём укрытие на случай дождя, — устало предлагает Лука, от интереса положив ему голову на плечо — спугнëт? Марк всегда пускал в ход тактильный контакт, убеждённый, что это его манипуляция. И ни разу никто не проделывал обратное с ним. — Пока что это просто ветер, — немного отрешённо произносит он, никак не реагируя, — здесь должны быть какие-нибудь пещеры. Если остальные удосужились потратить время не на заигрывания друг с другом, а на что-то реально полезное... — Мы могли бы заняться этим вместо них. — О, нет. Мы почти хранители домашнего очага — так же их называли в профориентационных занятиях? Роль, услужливо вбиваемая в голову девушкам. — Этот костёр потухнет через несколько минут, — странно, но в отсутствие ярких искр перед глазами даже теплее. Никто из них ожидаемо ничего не делает. Лука, кажется, успевает задремать — его длинные ресницы рефлекторно вздрагивают, а тело напрягается, когда чужие шаги раздаются слишком близко, но Марк до последнего не меняет своего положения. Так, кажется, выражают доверие — в уязвимом состоянии как-либо касаются, кладут голову на плечо — изъезженный, беспроигрышный вариант. — Но мне кажется, — Лука всё же приподнимает голову, а Марк отстраняется, словно не было этой минутной слабости, — что мы всё потеряли. — Мы нашли друг друга, — неопределённо произносит он, поворачиваясь в сторону пришедших и вновь углубляясь в их отчёты о ближайших пещерах, развалинах, ручьях и диких ягодах. И им заново приходится надеяться, что они переживут эту ночь.