121822

«спасибо за все» Перси заливается смехом, хохочет не переставая, утыкаясь лицом в подушку. Что за провокация? Только он мог написать такое в 4 утра. Только он мог написать такое, накануне выдав тираду о том, как он устал. Только он мог предварить свой скорый суицид такими пафосными словами. — Правда собрался вены резать? — Сквозь хохот провыл Перси, яростно прижимая подушку к груди и колотя ногами по кровати. «держи в курсе» Доставлено, но не прочитано. Снова провокация? Перси вновь заливается хохотом, да так, что мать колотит в стенку. Доставлено, но не прочитано. Даже через полчаса. Почему ему есть дело? Перси хмурится, откидывая телефон. «ну как там твои вены поживают?» Пора собираться в школу. Перси уверен, что за партой будет сидеть он, с мешками под красными, выплаканными глазами. Перси уверен, что стоит ему произнести две грубые шутки, как Нико нацепит на лицо свою треснутую саркастичную маску и вольется в ритм. Перси уверен, что они забудут про тот разговор, или хотя бы сделают вид. Хоть кто-то из них. В школе Перси уже ни в чем не уверен. Последняя парта, их парта пустовала. А сообщение доставлено, но не прочитано. Он проверяет телефон против воли, нехотя, хмурясь и злясь на себя. Неотвеченный звонок после уроков. Что-то зарождается в груди. Тревожное такое, хмурое. И Перси справляется с этим самым привычным способом. Коньяк выбивает из головы все мысли. Он целует какую-то девчонку, бесстыдно лапая ее на глазах у друзей. А она, кажется, и не против. Он трахает ее грубо, она кричит, но он не понимает, от чего. Похуй. Она плачет, уже почти не шевелится, лишь сжимает руки в кулаки. Ему похуй на нее. Телефон тихо звякает, а Перси резко выходит из девушки, откидывая ее в сторону. Кажется, ей тоже уже похуй. Она лежит и глотает слезы, а он видит только одно сообщение от Нико: «че?» Перси не смеется больше, даже не ухмыляется уголком рта. «ты как?» Ему хотелось сказать чуть-чуть больше, но у так у них не принято. Привычно, когда Нико плачет, а Перси ржет рядом. Привычно, когда Нико натягивает рукава толстовки, чтобы Перси не увидел. А ему похуй. Привычно, когда Нико курит с невыносимой грустью, а Перси выхватывает у него сигарету и за пару затяжек уничтожает то, что Нико цедил бы еще минуту. Привычно, что на теле Нико синяки и гематомы, а костяшки у Джексона сбиты. Привычно, что у Нико скула рассечена, а Перси усмехается, его работа. Привычно, что, когда Джексон приходит в знакомую квартиру пьяный в хлам, Нико плюет ему в лицо и захлопывает дверь. Привычно, что Нико отбирает у Перси последние деньги и тратит их на сигареты только для них. Привычно, что если они плачут, то по отдельности, а смеются вместе, да так, что до потери пульса. Привычно, что вдвоем плюют желчью в кого-то, но друг в друга с еще бо́льшим ожесточением. «отъебись» Ответ заставляет себя подождать. Перси оставляет заплаканную девку на кровати, быстро одевается и нетвердой походкой отправляется по знакомому маршруту. Вдавливает кнопку звонка, грозясь сломать, бьет обессилено кулаками несколько раз, пинает дверь и только после этого отходит. Садится на ступеньки и треплет волосы. Попеременно соединяет все пальцы с большим. Это не успокаивает, как и всегда, но Перси упорно продолжает следовать этому ритуалу. Дверь со скрипом открывается, заставляя уже порядком залипнувшего Перси подскочить. Нико в одних пижамных штанах с сигаретой в зубах проходит мимо, поднимается ровно на одиннадцать ступенек вверх и вопросительно оглядывается на Джексона. — Зажигалка есть? На общем балконе холодно, Нико, сдуру выскочивший без футболки, покрылся мурашками. Но это, к сожалению или к счастью, не глупый американский ромком, и Перси вместо своей куртки предложил ему только зажигалку. Грязный серый месяц светит прямо на расчерченные белыми и красными полосами руки Нико, прыгает по куртке Джексона, тонет в чернильных волосах ди Анджело. Перси неловко молчать, в голове стройный хор из вопросов, все остаются неозвученными. У них не принято такое говорить. Нико нравится молчать. Он слышит эти вопросы и рад, что не приходится придумывать к ним ответы. На минуту можно притвориться, что не было этого ебучего сообщения, не было потом странно переживающего Джексона, не было потом его появления под дверью. Такая находка была совершенно неожиданной и пугающей, лучше бы на ступеньках лежал мешочек с собачьим говном, подарку от школьников он бы обрадовался больше. У Перси в голове гул, у Нико — пустота. У Перси на лице написаны все его вопросы, у Нико — нежелание на них отвечать. У Перси пальцы по очереди соединяются с большим, у Нико — стряхивают пепел с сигареты. В таком молчании можно было бы просуществовать вечность, кажется, но Нико кидает бычок по синусоиде и спускается ровно на одиннадцать ступенек вниз и закрывает дверь на замок. За последней партой, их партой, сидит Нико в растянутой толстовке и тупо пялится в окно. Перси почти не удивлен. Почти. Мистер Д. (фамилия вылетела из головы в первый же день учебы, Перси запомнил почему-то только первую букву) ввалился в класс пивным животом вперед. Под обстрелом его юрких глазок спокойно переговорить было невозможно, поэтому Перси быстро начеркал на бумажке: «так как там твои вены?». Больной тычок в бок служил их сигналом, после такого следовало бы отвечать «прием». Но Нико, только метнув взгляд на бумажку, показал палец. Еще два тычка игнорировать было уже запрещено, за этим следуют гематомы. Нико давно усвоил урок. Показательно закатав рукава, продемонстрировал руки Перси. На поверку ничего нового там не оказалось. Нико всегда думал, что Перси похуй. Похуй на его боль, его проблемы, его руки. Каждый раз, когда рукав закатывался сильнее, чем нужно, Перси закатывал глаза с кривой усмешкой и шлепал его ладонью по свежим порезам. В ответ тычок, плевок в лицо, пинок — что угодно на усмотрение Нико. Молчаливые договоренности работают как надо. В этот раз Перси отошел от не проговоренных ни разу законов. Глаза пристально изучали предплечья, даже не стремясь увидеть черепную коробку изнутри. Такое грубое нарушение не проговоренных законов сбивало с толку, вгоняя в ступор. Можно уже приступать к своей части? Отличной наградой за такое непрошенное любопытство был бы удар в плечо, но Нико медлит. Какое ему вообще дело? Неужели вдруг, ни с хуя, Перси решил заботливой курицей-наседкой покудахтать над бедным, страдающим птенцом? Такое проявление интереса, отхождение от принятой ими без консилиума модели поведения вгоняло в ступор. — Думал, отмолчишься? Я же догоню тебя, мразь. — не врал, сволочь. Нагонял. — Джексон, ну вот что ты за мной таскаешься? — прошипел Нико, — неужели так заинтересовался моей личностью за эти пару дней? — Да ты стебешься? Нико, смерти в лицо не улыбаются. Хотя… Кожа-то цела. Если, конечно, этот пиздец на руках можно назвать целым. А Нико смеется. Истерически так смеется. От такого, наверное, молоко прокисает и цветы вянут, а Перси только вскипает. — Джексон, ты наивен, как младенец, если считаешь, что покончить с жизнью можно только истекая кровью в горячей ванне. — А ты докажи, что правда что-то было, — Перси плюется словами, зло щурится, а руки в кулаки сжимает так, что ногти впиваются в ладонь. Нико в два шага подходит, смотрит спокойно в глаза-щелочки и с замахом бьет Джексона в челюсть. Подходит еще ближе, заставляет снова встретиться взглядами и тихо, но очень отчетливо говорит: — Какое же ты все-таки чмо, Джексон. Отлетает назад от удара в живот, щурится, копируя Перси и налетает на него. Бьет по лицу, в живот, пинает. Нико всегда начинает первым. Перси вступает позднее. Тычет в ребра, ударяет наотмашь по скулам, скалится в лицо одуревшему ди Анджело. От них, казалось, отлетают клочья, куски одежды и плоти. Наверное, они были похожи на не поделивших что-то хищников. Ворон быстрее и стремительнее, но волк сильнее. Как быстро Нико сорвался, так же быстро их и растащили. Остается только пытаться хотя бы плевком достать Джексона, доплеваться до души, сказать посмотри ты на меня, не бей, не смейся, просто посмотри. неужели я не достоин даже чистого взгляда? Но Нико ничего не говорит. Ничего не говорит, как всегда. Очень, очень хотел бы, как и всегда, конечно. Слова просто таят где-то внутри, даже не добираясь до языка, не позволяя попробовать себя на вкус. Перси плюется в ответ. В кабинете душно, пахнет кофе «3 в 1» и принтерными красками. Пыль оседает на бумажках, на столе из дешевого дсп, на никиных волосах, покрывает ровным серым слоем все еще красноватое лицо Перси. Ди Анджело засыпал под монотонную речь директора о неподобающем поведении, а их осыпал снег. Они медленно превращаются в слепки самих себя, сотканные из пыли. И вот они снова стоят, пылятся в музеях, как статуи после Помпей. Только взрыв прогремел одновременно с первым ударом в челюсть. Дома прохладно и ничем не пахнет, даже пыли нет. В холодильнике три яйца и молоко, в руке пустая пачка сигарет. Нико судорожно сжимает ее в руке, комкает и роняет под ноги. Все тело трясется, Нико трясется, трясется кухня, фундамент, вся Земля. Он не плакал, когда писал Перси. Не плакал, когда получил от него ответ. Не плакал, когда всыпал в себя таблетки и запивал их вчерашним пивом. Но нельзя быть сильным всегда. Нико скулит, лежа на полу. Сжимает предплечье с затянувшимися порезами, бьет ладонью об пол. Швыряет смятую пачку об стену, кусает губы. Внутри все сжимается в маленький комок, все переживания складываются раз семь, становятся не больше почтовой марки. Но марка эта своим огромным весом давит на Нико, топчется по нему и плюет в лицо. Пачка дрожит в одной руке, но нож в другой нет. Нико подходит к зеркалу в ванной, пялится на себя сквозь волосы. Будь он Джексоном, он бы врезал себе сейчас. Эта мысль заставляет усмехнуться, занести руку с ножом. Он не имеет права так поступать. Он не самый чуткий человек, в этом было много шансов убедиться. Но он не имеет права игнорировать такую возможную смерть. Он не имеет права так относиться к людям уже год. Ко всем людям. К Нико. Звонок в дверь заставляет вздрогнуть. Нико пугливо озирается и облизывает губы. Отец в отъезде, а Бьянка уже никогда не придет. А у Нико дело, важное, срочное, неотложное дело, из-за которого он уже минуту держит нож в руке. Звонок наглой трелью повторяется снова, а Нико снова вздрагивает. Убирает нож в карман и швыряет пачку на пол. За дверью две бутылки пива, пачка Мальборо и Перси с синяком на скуле. Смотрит с вызовом в пустые глаза Нико и проходит. Перси красивый. В глазах отражается какой-то дешевый польский фильм, бросает блики на волосы и нос, подсвечивает синяк. Перси красивый, когда отпивает из бутылки, Перси красивый, когда его кадык дергается и он глотает, Перси красивый, когда смотрит на Нико. — Твое пиво просто дерьмо. Я серьезно, если ты еще раз принесешь эту кислую хуйню, я не пущу тебя на порог. — Пока ты не поймешь, что твоя ароматизированная хуйня это как нассать концепцию настоящего алкоголя и окунуть его головой в толчок, я сам к тебе приходить не буду. Твой компотик распивают только в подъездах, а потом закидываются таблетками из-за того, что паренек обидел. Повзрослей, что ли. Нико думает, что ароматизаторы просто скрашивают отвратительный кислый вкус, а страдать во имя взрослости не имеет смысла. А еще думает, что Перси бы не помешали вкусовые добавки, которые прикрыли бы эту мерзкую гнильцу в его словах. Он думал, они не говорят об этом. Он думал, что они забыли. Нико не забыл. Перси не забыл.