121822

Нико думает, что собрал все самые тупые клише, и это раздражает. Руки трясутся, пелена слез застилает глаза, в голове туман. Мысли не складываются в цепочку, они мельтешат внутри черепной коробки, стукаясь о кости и вызывая новые вспышки боли. Его хватает только на воспоминания. От слез комната расплывается, но у Нико перед глазами вполне четкая картинка. Он в шестом классе, только недавно перешел в эту школу. После смерти Бьянки ни он, ни отец не могли больше находиться в старом городе. Пришлось сменить квартиру, школу и работу. А друзей у Нико и так не было. Он стоит у шкафчиков, потупив глаза в пол. Он не знает, какой сейчас урок и с какими ребятами ему предстоит учиться следующие пять лет. А, впрочем-то, не очень это и волнует. Вокруг него с криками пробегают будущие одноклассники, а он слышит только безжизненный сухой голос: «Фиксируем время смерти: 15:26. Умерла от потери крови и поражения мягких тканей». Водителя, того мудака, что сбил Бьянку, так и не удалось прижать. Он откупился и от суда, и от проверки на алкогольное опьянение в момент аварии. Нико сжимает маленькие кулачки. Но (ах, а какой бы это был жест с его стороны!) Перси не спасает его тогда. Не спасает и через день, и через неделю. Перси держится в стороне еще месяц, а потом подходит к Нико, бьет в плечо и предлагает прошвырнуться после школы куда-нибудь. Нико двенадцать лет, и он понятия не имеет, что значит «прошвырнуться», и чем вообще могут заняться два маленьких мальчика. Но Перси ведет его в страшные дворы, показывает свой любимый заброшенный дом, и жизнь Нико постепенно снова начинает обретать смысл. Неужели тогда все пошло не так? А если нет, то когда? Если бы у Нико была машина времени, в какой момент он бы вернулся и въебал бы маленькому себе, приказав не совершать ошибку? В восьмом классе они впервые подрались. Ничего не произошло, просто в какой-то момент шутливые споры переросли в ссоры, а безобидные удары в плечо обрели силу. Тогда Нико узнал, как обрабатывать ссадины и насколько долго заживают синяки. А Перси узнал, что такое дружба. Еще через год Нико понимает, что уже не может рассказать Перси о том, что его беспокоит. Не может пожаловаться на частые отъезды отца и холод с его стороны, не может поделиться скорбью по Бьянке. Теперь, когда Нико было грустно, ему приходилось ссориться с Перси. Когда Нико вспоминал сестру, он оставлял новые синяки на теле друга. Когда Нико думал об отце, он издевался над новой пассией Джексона. С каждым днем он терял единственного человека, которому хотел открыться. А несколько месяцев назад Нико залип. Они снова дрались — и он уже не помнит, из-за чего. Челка упала Перси на глаза, он тяжело дышал и смотрел Нико в глаза. В них пылала ненависть, но тогда этот огонь показался Нико чем-то иным. С того момента Нико медленно тлел изнутри. Теперь каждое оскорбление резало, а кулаки прорывались сквозь плоть. Перси мог бы пробить ребра и схватить его за сердце, сжать и раздавить его. И он делал так каждый ебанный день. Нико не понимает, чем заслужил это. Он начинает первым, потому что первый удар всегда больнее. Он громче смеется, громче кричит. Но внутри его душонка всегда сжимается в клубочек от стыда и боли. Нико бьет Перси, но самому от этого больнее. Сейчас выхода уже нет. Слишком далеко они зашли в этой игре «кто первый сдастся». Нико признает свое поражение. Видимо, Перси оказался сильнее. Видимо, ему не обидно и не больно. Видимо, он лучше. Хотя, чего уж тут. Нико всегда знал, что Перси лучше. Он зло трет глаза и смотрит на пачку таблеток на столе. Осталось пять штук. Нико протирает глаза от остатков сна и пялится на пустую пачку таблеток на столе. Он весь расчерчен светом месяца из окна. В комнате ворочается Перси, и Нико бредет обратно. Перси спит беспокойно. Постоянно вертится и норовит стащить одеяло. Брови нахмурены, как будто даже во сне он не может расслабиться. Фильм впечатлил? — думает Нико с усмешкой и ложится рядом. У него никак не получается признать, что лежащий рядом парень не ударит его. Даже во сне тот представляет угрозу. Нико не может расслабить стиснутые зубы, разжать кулаки, отпустить эти мысли в своей голове. И кому все эти мысли пересказывать? Обидчику? Отцу, который появляется дома раз в год, и то в лучшем случае? Метафорическому образу мертвой сестренки? Нико почти улыбается. Да, если бы он начал разговаривать с мертвыми, точно бы с катушек слетел. Но пока выходит так, что она была единственным человеком, который помог бы. Нико всерьез задумывается, как рассказывал бы Бьянке о его ситуации. — Сестренка, так получилось, что я решил покончить с собой из-за того, что единственный человек, которого я люблю, бьет меня каждый раз, когда мы говорим о чувствах. Да, это даже звучит бредово. Бьянка бы ничего не ответила, только погладила бы по голове и утерла бы слезы. Возможно, Перси был прав. Он и правда сделал глупость. Он и правда повел себя, как эмоционально нестабильный псих. Но, видимо, это помогло. Новый Перси, кажется, испытывал такое гигантское чувство вины, что Нико его не узнает. И, по правде говоря, не знает, как себя вести с ним. — Доброе утро. Это ебаное солнце бесило его уже который год. К пробуждению комната нагревалась пиздецки, и он чувствовал себя индейкой в фольге и с яблоком в жопе. Он, щурясь, смотрел на Перси, который прятался в одеяле. — Я посмотрю, что можно сообразить на завтрак. Перси тихо плакал. Он ненавидел себя за каждую слезинку, за то, что его слабость может увидеть Нико, за то, что эти ненужные эмоции выбиваются неконтролируемо, за то, что он прячется в одеяле и не может дышать из-за рыданий, сковавших горло. Ему плохо, плохо-плохо-плохо. Но Нико было хуже, так ведь? - замечает издевательский голос где-то внутри. Он бьется о череп и кричит, раскалывая голову изнутри. Нико было хуже, а ты ему не помог. Он мог умереть, а тебе было все равно. Ему было больно, а тебе наплевать. Тебе и сейчас наплевать, да? Ты недостоин жизни. Лучше бы ты умер. Перси свернулся в клубок и вцепился в свои волосы. Хотелось расцарапать себе лицо, расколоть череп, сорвать кожу и вылезти из этого противного, опостылевшего тела. Улететь далеко и не вспоминать никогда о прежней жизни. — Яичница остывает, — Нико зашел тихо, а может, Перси просто не услышал его за гулом обвиняющих голосов. — Чувак, что такое? Нико присел на краешек матраса, а Перси захотелось, чтобы кровать под ними проломилась, и они бы пролетели вниз по всем этажам и оказались бы под землей. Там бы Нико точно не увидел его позорных слез, его слабости, его треснувшей обороны. Там бы Нико не был таким по странному участливым, не волновался бы о нем. Там бы они потерялись во всепоглощающей темноте и разбрелись бы подальше друг от друга, никогда так и не встретившись больше. О, Перси сейчас мечтал об этом.

_____________________________

— Я принес траву! Перси завалился в квартиру, сверкая красными с мороза щеками и тряся аптечной баночкой. — Тебя не было весь день, я думал, ты уже пошел прыгать с крыши, перенимая эстафету. Я мучился, гадал, где ты, а ты к барыге ходил? — Нико нагло врал. Он не мучился, ну, или по крайней мере, не из-за Перси. Он всего лишь боязливо поглядывал в сторону ножа пару раз, и, словно празднуя выигранную схватку, выходил курить. Опять этот общий балкон, банка для бычков и пожарная лестница, проходящая вдоль всех этажей. И Нико так сильно хотелось упасть в эту дыру, пролететь сквозь все такие платформы, пугая курящих подростков. — Тварь, а хули ты сразу на меня орешь? Я уже не могу пить твою отвратительную ароматизированную хуйню, а нормального пива у тебя не водится. Да и твое польское «искусство», — он издевательски изобразил кавычки в воздухе, — можно воспринимать либо по накурке, либо в невменозе. — Ох, ну уж прости, что не включаю тебе один из пятидесяти Марвел, или сколько они там уже успели наклепать? — Двадцать семь, — Перси явно оскорбился и за Стэна Ли, и вообще за всех причастных к франшизе. — Обтекай и вникай в нормальные фильмы. То, что показываю я — даже не артхаус. Но сегодня, в наказание за строптивость, окунемся в дебри. До этого вечера это был один из самых любимых фильмов Нико. Теперь становилось даже как-то неловко от убогих трехмерных моделек, глупых героев и неоправданных страданий. И язвительные комментарии справа уверенности в своем выборе не прибавляли. — Бля, чувак… У тебя прекрасные богатые родители и хорошая школа. Но не-е-ет, ты выбираешь пугающую интернет-девочку и стезю резчика по собственной коже. — М-да, ему даже психолога подобрали. Тетка, конечно, так себе, но все равно старается. Хотелось безудержно хихикать над тем, как герой захлебывается в слезах и крови, но Нико держится. От вида голого плачущего парня, держащегося за руку, захохотали уже они оба. — И ней дай бог он вырезал что-то невероятно романтичное и подростковое! Камера фокусируется на истекающем кровью сердце, и Нико снова смеется. Он уже и забыл об этой пошлости, и теперь был готов вовсю стебать польский артхаус вместе с Перси. Но отсутствие смешков с его стороны уже начинало настораживать. — Чувак, ты чего? Сострадаешь вовсю? Перси оперся локтями на колени и сидел, покачиваясь вперед-назад. Нико поставил фильм на паузу и опасливо приблизился к другу. Тот внезапно всинул голову и невидяще уставился в глаза напротив, быстро затараторив: — Слушай, я понимаю, что звучу как восьмиклассник, который впервые обдолбался и словил озарение, но это правда важно. Зачем мы вообще издеваемся над кем-то? Неужели мы настолько неуверенны в себе, что выбираем иронизировать над каждым, кто заставляет нас хоть чуть-чуть завидовать? И в этой системе лучшим всегда остается тот, кто иронизирует над всеми. Понимаешь? Иронизирующий на иронизирующем сидит и иронизирующим погоняет. Неужели искренние люди достойны этих бесконечных издевок, неужели они хуже, чем мы? Они наоборот сильнее, ведь готовы делиться своими чувствами и мыслями… Перси так тараторил, что не давал вставить и слова. А Нико хотел бы многое сказать ему в ответ на его «озарения». Он хотел бы сказать, что стоило бы Перси осознать эту «истину» на пару годиков пораньше, когда тот не успел еще превратить избиения в рутину. Хотел бы сказать, что, пока ирония служит ему защитой от искренности, он всегда будет выбирать ее. Хотел бы, но не сказал. Лишь сунул в руки Перси банку с пивом и, хлопнув по плечу, снял фильм с паузы. Вот сука. Нико уже и забыл, как все заканчивается. Перси уставился стеклянным взглядом на то, как герой, наконец, проглотил таблетки, и, хихикая, упал на грязный пол клубного туалета. Явно стоило выбрать польский фильм поприятнее этого, и речь сейчас даже не о хуевых трехмерных модельках. Очевидно, Перси все еще испытывает чувство вины, и, очевидно, этот сраный фильм хорошую лепту не внес. Они неловко наблюдали за тем, как мама паренька заходит в игру, сообщает о смерти своего сына, и глупая интернет-девчонка завершает свою арку и все-таки выходит на улицу. — Знаешь, я, наверное, пойду. Был неправ: твою польскую байду даже накуренным переваривать тяжело, — Перси странно хихикнул и начал медленно отходить в сторону двери. — Ну, увидимся в школе, да? Увидимся. Нико не хотел приходить. В какой-то момент он вообще перестал видеть смысл в этом ежедневном ритуале, но продолжал приходить, чтобы увидеться с Перси. Получить от него по лицу за свежие шрамы, за проявление чувств, за излишнюю грубость — ударить в ответ. Вернуться домой, заклеить пластырем ссадины и вырезать на коже причину для завтрашней драки. И когда он понял, что больше не может воспринимать удары Перси как любовь, он решил покончить с этим. Теперь уже так не получится, да? Во второй раз смелости не хватит. Таблетки были относительно безболезненным вариантом, но они закончились. Вены порежешь? Будешь драматично истекать кровью в грязной ванной? Не будешь. Ты пойдешь в школу и ударишь своего любимого первым. И он пошел. Но Перси в школе не оказалось. Нико честно отсидел три урока, поглядывая в окно. Декабрь в этом году не задался: не было даже снега. А завтра Рождество. Нико, усмехаясь, думает о том, что же подарить Перси. Набор из шампуня и пены для бритья? Книгу? Нож-бабочку, чтобы покончить с этими драками? А увидятся ли они вообще завтра? Все казалось таким нереальным. Ну неужели, неужели какая-то жалкая попытка самоубийства смогла сломать что-то в Перси, смогла прекратить постоянные драки и жестокость? Неужели, стоило лишь Нико так по извращенному заявить о своих проблемах, как Перси сразу все осознал? Неужели теперь они другие? Нет, — думает Нико, поджигая сигарету. Он выбежал из школы быстрее всех, и теперь несся к своему дому. Черная тень и уголек сигареты у рта. Нет, мы не другие. Мы те же. Он перестанет быть таким по странному бережным. Он больше не будет лежать у меня в кровати и плакать. Он снова ударит меня, и все станет как раньше. А если нет, то я ударю первым. Перси приходит под вечер. Растягивает красные щеки и обнажает зубы, протягивает пакет. Нико заглядывает внутрь. Там четыре бутылки фруктового пива и книга, перевязанная ленточкой. «Вторая жизнь Уве». Нико пялится на обложку, до белых костяшек сжимая книгу в руках. Это шутка? Издевка? Он приходит и дарит ему ебанную книжку о том, что добро внутри каждого? Нико невидяще уставился на Перси. В ушах шумит, а в груди клокочет что-то очень горячее и бурное. А Перси растягивает губы еще шире и заходит. — Ну, я решил, раз уж Рождество. Я ее в детстве прочитал, книжка заебатая. Можем кстати глянуть фильм твой. На Марвел уже не настаиваю. Нико все еще стоит в дверях, сжимая книгу. Почему сейчас? Почему только сейчас Перси смягчился, теперь он дарит подарки на Рождество, приносит пиво, которое ненавидит сам, но его пьет Нико. Картинка перед глазами расплывается, книга падает на пол. Нико в один шаг подходит к Перси и бьет его в живот. Он зло трет глаза и присаживается на корточки у судорожно вздыхающего Перси. — Что с тобой? Стыд потерял? — он почти шипит, зло пытаясь разглядеть за челкой голубые глаза. — Подарки теперь носишь, пивом угощаешь. С каких пор я такой чести удостоился? Перси наконец поднимает глаза. В них снова горит этот огонь, который тогда Нико принял за обожание. Он и сейчас не понимает, что это. Раньше это предвещало драку, но сейчас Перси бездействует. Только тяжело дышит и смотрит исподлобья. И от этого бездействия у Нико крышу сносит. — Сейчас? Не три дня назад, когда я, облеванный, лежал в ванне. Не три месяца назад, не три года назад. Ты, ебанный Перси Джексон, забрался мне в сердце еще тогда, и теперь методично растаптываешь, — он цепляется за волосы на затылке Перси и бьет в скулу. — Так уж закончил бы! Они оба стоят на коленях в дверях. Соседи, конечно же, слышали каждое слово, но Нико похуй. У него в груди бушует ненависть, горячая и бурная ненависть. Нико снова хватает Перси за волосы и поднимает. Они так близко, что, кажется, дышат одним воздухом. Теперь Перси смотрит на него сверху вниз, запрокинув подбородок. И наконец хрипит в ответ: — Ты че, влюбился, что ли? — он опустил голову и сцепился взглядами с Нико. — Пидор.