мёртвая любовь.

Плотно взбитый воздух едва проходит в лёгкие, по пути цепляет и обламывает корявые ветки бронхов. Мерзко хрустят в ушах. Сложно разобрать за треском иное — кажется, Хёнджин стонет. Слышать, в целом, необязательно: виноградины губ исходят соком, горизонт глаз завален, вытянутая полумесяцем спина вот-вот рассыплется на позвонки — от него разит удовольствием. Противно искренним и жутко сильным. От этого ведёт и подташнивает.   Шлепки кожи о кожу болезненные — так ему нравится. Так он чувствует ярче, и Минхо каждый раз обещает себе, что это последний, а потому отдаёт всё, что есть. Вбивается до боли в мышцах, резко, хлёстко, гнёт собственные кости, раскаляет до красноты, как в винном бокале, чтобы ещё движение — и пополам.   Хёнджин не знает.   Ему, думается, всё по-прежнему. Ему звёзды под ресницами, иглы в горле от криков, перепаханные лезвиями запястья без крови в руках Минхо. Ему хорошо и бесконечно.   Но всё давно закончилось.   Поделённые на двоих мурашки, искры от столкновений лезвий-взглядов, шёпот губ к губам. Оно вспыхивает под веками картинками, будто живое, но открываешь глаза — и холодно. Посеревшее и не дышит.   Лучше не смотреть.   Подтаявшие простыни скользят и липнут. От быстрых толчков сводит бёдра. Тяжесть разливается в животе и вскипает готовым политься через края молоком. Минхо давит звуки в горле глотками, но пересохло, и от пустых сокращений саднит.   Хёнджин крошится в ладонях мёртвым цветком — ещё чуть-чуть и останется пыль. Прежде хотелось вдыхать, как дорогое и нелегальное, а теперь аллергический кашель рвёт грудину. Пустота внутри тёмная и гадкая. Там, где должно гореть. Там, где должно неистово жечься. Хёнджин ломается дрожью, кричит, аккурат когда шум в ушах затихает, и разливает по животу сперму. Минхо жмурится и сгинается пополам, упираясь лбом в его плечо.   Это точно последний.   Ладони Хёнджина тянут полосы по спине и смыкаются на затылке — за ними в коже ров. Минхо чувствует лопающиеся мышцы и глотает боль вместе с воздухом.   Последний.   Он бы давно это закончил, если бы чуть меньше прошлого. Если бы за плечами не мешок смешанных ломаных своих и Хёнджиновых костей, а хотя бы маленький узелок. Если бы не годы, а месяцы. Если бы не Хёнджиновы нательные рисунки бритвой, побагровевшие от боли белки глаз. Если бы не общий холодильник и девять с лишним сотен ночей разной степени паршивости.   Какие-то стоили всего на свете, какие-то — пустая трата слёз. Минхо никогда не сравнивал, каких больше. Может, посчитай хоть раз, давно решился бы на неизбежное, но избегаемое.   А Хёнджин не знает.   Хёнджину мешок за спиной не тянет лопатки — ему их режут крылья. Он этим отвратительно счастливый, и, даже будучи истекающим кровью, радостный. Лежит вот, блаженный и до дурноты раскалённый, гладит, но не слышит треска сухожилий, тянется целовать, но не ощущает, что разъедает своими губами Минхо плоть.   Почему у людей неодинаково? Коли взаимно, почему всё равно по-разному? Не логично ли было бы, чтобы взаимное всегда в равной поделено на двоих и с равной длительностью заложено в обе жизни? Почему у Минхо закончилось раньше?   Почему оно вообще заканчивается?   Всюду говорят про вечное. До гроба, до смерти, до могильного камня, а у Минхо умерло сильно раньше нужного. С мучениями и чертовски уродливо.   Пиздёж, что любовь умирает красиво — никто красиво не умирает.   Всё скрючивается и скоро гниёт, когда гибнет. Вещи обращаются в труху, цветы плесневеют, животные разлагаются и исходят червями, любовь — всё и сразу. Дурно пахнет и липкая, если тронешь, но Хёнджин не чувствует.   Целует плесневелые губы, вылавливает языком червей из нутра, и не воротит его. Ему славно, ему всё по-прежнему.   Но всё давно закончилось.   Может, Минхо всегда таким был, потому Хёнджину разница невдомёк? За собой редко видишь истинное — со стороны проще. Может, Хёнджин всегда знал, что любовь эта мёртвая, и устаивало? Минхо себя умело наёбывал девять с лишним сотен ночей и только сейчас раскусил обман? Верить в живую любовь приятнее, чем знать о мёртвой и притворяться, будто не спишь в постели с трупом, вот Минхо и верил. А Хёнджину и своей живой вдоволь, потому легко было холодное тело рядом игнорировать. Сам-то Минхо тёплый. А что не любит — так никто никого на самом деле, если с философской посмотреть, не любит. Хёнджин любит не с философской, там другая система координат, а Минхо вот эта оправдывает, так что пускай. Иногда можно во имя этого погрустить и оставить пару штрихов на запястьях, но, в целом, справиться легко.   Вдруг, правда, никогда не любил? Не способен никого или не вышло — Хёнджина? Может, девять с лишним сотен ночей пытался, а потом стало ясно, что как три буквы не рифмуй, результат один.   Что хуже: никогда не любить или разлюбить? Минхо от второго тошнит. От первого тоже, но будто не так сильно. Второе — предательство, от него с детства дурно, может, поэтому.   — Поедем на набережную на следующих выходных? — Хёнджин катастрофически беззаботный для того, кого предали. Ну, он просто ещё не знает.   — Угу, — Минхо промычал, силясь не отползти одержимым в угол кровати от прикосновений его освящённых живой любовью рук-крестов. Жгутся и оставляют волдыри на посеревшей коже — вот этого со стороны не увидишь.   — Я приготовлю твои любимые бутерброды, — его пальцы рисуют на плечах ожогами, и Минхо подставляется, подставляется, подставляется.   Это ведь последний раз.   Больше ведь не будет.   Когда долго с чем-то близко, пускай и дурным, привыкаешь, прирастает, и потом отдирать больно. И жить без того неможно. Хёнджин не то чтобы дурное — сложное, но Минхо всегда эту сложность чувствовал нетягостной. Смывал кровь с чужих рук, слёзы с лица, боль из глаз всеми силами, а в своих пущай плещется — ей там место. Получить взамен Хёнджиновы поломанные кости за пазуху того стоило.   Как он сможет без мешка за спиной? Уже и не вспомнить, что когда-то бывал. Что когда-то только для себя и о себе, а не пополам. Привычка — вторая натура, или как там с латыни. Любовь, может, мёртвая, а мозоль на плечах живее всего живого.   Наверное, потому паршивые ночи никогда не считал. Потому хочется тянуть с честностью и глотать боль с воздухом.   Невозможно представить, как жить без.   — Куплю то вино, которое тебе понравилось, — изо рта будто не слова, а пар от танца крови на раскалённых углях внутри. Горит не то, что должно. Горит не там. Горит вина и страх, чёрт знает, чем заливать. Любовь затушить оказалось проще — даже время справилось.   — Это с птичкой? — Хёнджин просиял, прикладываясь к щеке лбом, как к иконе. Так счастливы, пожалуй, только с Богом. Ну, или от мыслей о вине, да.   — С птичкой.   Столько в Хёнджине трепета, что рехнуться можно. Столько топлёной любви и неразбавленной нежности, что выворачивает болью. Его чувства время пощадило, и Минхо завидует. Любить проще, чем не любить. Не любить проще, чем помнить, что любил.   Минхо ведь помнит. Ну не может быть, чтобы ложь. Не может быть, чтобы он настолько талантлив в самообмане.   Или может.   Или чёрт знает, как выдохнуть вместе с паром изо рта нужное. Не про вино и поездку, а про мертвеца рядом. Про душащий запах от его гниющего тела. Про липнущую к рукам боль, что не отмыть. Про холод в рёбрах и ожоги от касаний.   Про то, чего Хёнджин не знает.   Это ведь последний раз.   Минхо скажет, и мешок можно будет выбросить. Скажет, и снова незнакомцы. Скажет, и чёрт с ним, с общим холодильником, да и с девятью с лишним сотнями ночей.   А ведь прекрасных ночей, вообще-то. Может, паршивые не считал, потому что нечего? Даже когда Хёнджин распахивал руки и ломался в чужих, был жутко нужным. И было хорошо даже наутро отмывать ванную. Было хорошо держать в руках, собирать ломаные косточки, склеивать расходящиеся раны. Хорошо, потому что его. Для него и о нём. С ним.   С Хёнджином все эти девять с лишним сотен ночей было ведь, на самом деле, хорошо.   Это Хёнджин знает. Это Минхо хочет, чтобы он знал.   Это ведь последний раз?..