Останься

Марьяна улыбается, пропуская в квартиру брюнетку, держащую в руках бутылку вина. На Викиных губах фирменная ухмылка: — Привет, Марьяш, — в сердце вдруг щемит от нежного сокращения. — Привет, — отставляя переданную бутылку на комод, Романова тянется за объятиями. Обвивает Райдос руками, укладывает подбородок на её плечо, вдыхая знакомый запах духов. Задерживается дольше положенного, потому что совсем не готова расставаться с этим теплом. — Соскучилась что ли уже, Марьян? — слышится у уха. Даже не смотря на Вику, Марьяна может уверенно сказать, что она улыбается, — Недавно же виделись. — А мне тебя всегда мало, Вик. Не знаешь что ли? Марьяна отрывается лишь чтобы увидеть выражение лица Райдос. Та смеётся, отводя взгляд от рыжеволосой. Смущается, кажется, а Марьяна поверить не может, что теперь смутить её так легко. Раньше непробиваемую Викторию Райдос было почти невозможно выбить из колеи, а теперь Романова делает это играючи. — Проходи, — кивает Марьяна, унося бутылку на кухню. Ей кажется, что позади кроме «хорошо» слышится негромкое: — Я тоже скучала. Но может и показалось, конечно. Вика никак не может привыкнуть, что Марьяна такая открытая и прямая. Не стесняется, что соскучилась по Вике всего за сутки, когда самой ей не хватает сил признаться в том же открыто, глядя в глаза. Она качает головой, вешает пальто у входа, бросает кроссовки на коврике и проходит следом, непроизвольно улыбаясь Марьяне, копошащейся у кухонного стола. Домашняя Марьяна всегда ещё более открытая (хотя, казалось бы, куда ещё), более мягкая и тёплая, словно любимая плюшевая игрушка. Её хочется чаще обнимать, прижиматься щекой к ярким рыжим прядям, скользить по ним пальцами, целовать осторожно гладкую кожу щёк. — Ты наливай вино пока, Вик, я сейчас тут быстро закончу, ладно? — Марьяна машет рукой на бутылку с вином, не отвлекаясь от тарелки с маленькими закусками. — А ты, я смотрю, подготовилась. — Конечно, таких гостей принимаю! — Марьяна на секунду поворачивается на полкорпуса, наигранно поражённо прикладывая руки к груди. Вика тихонько смеётся, принимаясь за вино и предложенный штопор. Пробка достаётся без проблем, и Райдос, откладывая её вместе с инструментом, тянется к бокалам, двигая их ближе. Наклоняет бутылку над одним из них, на секунду отвлекается на рыжеволосую ведьму, которая что-то негромко напевает себе под нос. Засматривается на рыжие волны и тонкие, обнажённые платьем на тонких бретельках плечи. Рука непроизвольно дёргается, и вино проливается на белую поверхность стола, растекается кровавыми ручейками. Райдос тихо выругивается и шипит, привлекая внимание Марьяны. Неловко опускает голову: — Чёрт, извини… — Ой, ничего страшного! Подожди, давай я помогу. — Марьяна подходит сзади, тянется через Вику и вытирает губкой красное пятно. Слегка касается спины животом, дышит прямо в шею, а Райдос, как назло, совсем некстати поворачивает голову к ней, опасно опаляя губы горячим дыханием. Марьяна неожиданно для самой себя подаётся ещё чуть вперёд, слабо касаясь губ Вики. Резко опускает руку, забывая губку в луже, и задевает нечаянно чужую талию. — Я… — Романова чуть сбито дышит, кусает губы, делая пару шагов назад, — Прости, я не… Вика полностью разворачивается. Они смотрят друг на друга, замирая в повисшей тишине. Воздух вокруг них густеет настолько, что, кажется, скоро можно будет резать ножом. Марьяна проваливается в пропасть бездонных карих глаз, теряя себя в них без остатка, а Вика ныряет глубоко в море стремительно темнеющих голубых. Вика делает шаг ближе, руками чужие плечи обхватывает, складывая тонкие пальцы в замок у шеи. Марьяна кусает губы, почти теряя пол под ногами, хватается за Вику, вновь тянется к губам, касается, замирает. Перед глазами фейерверки взрываются, когда Вика отвечает. Марьяна сжимает пальцами талию и рвётся дальше, смелее, Вику чуть подталкивая в сторону, к стене, опираясь локтями о холодную поверхность по сторонам от хрупкого тела. Райдос позволяет. Отдает всю себя в поцелуе, ловит губами тяжёлое сбивчивое дыхание. Цепенеет, чувствуя, как поцелуи спускаются ниже: по щекам к шее. Пальцами впивается в изящные плечи женщины. Марьяна воротник чёрной водолазки оттягивает в сторону, губами касается пульсирующих вен на светлой коже. Прикусывает, вырывая из пухлых губ рваный выдох, оставляет алое пятно, чёткую метку. Что-то сумасшедшее. Вика в ответ кусается в голое плечо, прикусывает до боли, шепчет что-то неразборчиво, потом целует нежную кожу, извиняясь за порыв. Чувствует, как руки горячие скользят по её бёдрам. Закрывает глаза, позволяя Марьяне обжигать лёгкими движениями подушечек пальцев. В голове что-то резко щёлкает. Что ты творишь, Вика? Райдос отскакивает, как ошпаренная. Выскальзывает из-под чужих рук, головой трясёт, будто скидывая наваждение. Пятится к выходу, хмурясь, губы отчаянно кусая. От Марьяны взгляд всё никак отвести не может. Романова растерянно замирает, неверяще смотрит на женщину. Та, наконец, поворачивается, оказываясь в коридоре, кроссовки судорожно натягивает, пальто в руках сминает и выбегает из квартиры, забывая даже дверь прикрыть. Марьяна теряется. Собственная квартира становится вдруг неизмеримо большой, заставляя её чувствовать себя совсем маленькой. Беспомощной. Вика боится, что она за ней побежит, но Марьяна остаётся на месте, оседает медленно на пол, сжимая предплечья руками до синяков. Глупая. Глупая, глупая, глупая. Кажется, спугнула Вику, позволив напряжению между ними взять верх. Отпугнула от себя. Понимает — и на метр ведь теперь не подойдёт. Марьяна знает, что Вика пуглива до ужаса, осторожна в любых отношениях с людьми. В таких неопределённых, наполненных двусмысленными намёками, как у них — тем более. Марьяна впивается пальцами в кожу головы, чуть оттягивает волосы, прикусывая до боли губу. На столе стоит бутылка вина и два нетронутых бокала. Они обе — абсолютно трезвые. Только вот крышу сносит, как у пьяных безумцев. *** Вика проводит следующие два дня, расхаживая туда-сюда по съёмной квартире. Кусает губы до крови, цепляется иногда за них пальцами, вспоминая, как прижималась к Марьяне, как сминала чужие губы в безумстве поцелуя. Касается оставленного на шее яркого засоса, подолгу рассматривает его в зеркало. Вспоминает растерянные голубые глаза, наполненные непониманием. Чёрт, чёрт, чёрт. Все Марьянины попытки связаться игнорирует усердно. Пытается жить привычной жизнью, да в Москве жизнь без Марьяны уже перестала быть привычной. Находит сигареты, забытые Марьяной будто нарочно. Долго смотрит на пачку, а потом выхватывает сигарету и идёт на балкон. Поджигает, кашляет, думает, что сама не понимает, что творит, но всё-таки выкуривает. Вспоминает старые дрянные привычки. Думает, что Романова стала самой губительной, похлеще курения. Смотрит на стремительно темнеющее небо, всё понять не может — когда же всё пошло не так? Приходит к выводу, что иначе и не было никогда. С Марьяной с самого начала всё было не так, и вместе с тем именно так. Марьяна изначально очень странно влияла на Вику. Её тянуло к шаманке, хотелось быть ближе, касаться, находиться рядом при любой возможности. Каждые объятия, дружеский поцелуй в щеку или в волосы, каждое касание рук начали вызывать лёгкую дрожь уже давно. Райдос уже и не вспомнит, когда было иначе. Кажется, и не было никогда. Сейчас же всё только усиливается — хочется внимания, касаний, улыбок. Хочется Марьяны. Она многого недоговаривает. Отмалчивается, предпочитает не рассказывать Марьяне важного лишнего. Молчит, что с мужем разводится, молчит, что в Москве остаётся иногда по причинам надуманным, специально для успокоения собственного и оправдания ради придуманным. Чтобы было, что сказать, когда Марьяна спрашивает «а чего к семье не уехала?», когда она вновь зовёт на чашку кофе или приглашает прогуляться. В этот день она берет билет на ночной поезд в Питер. Чтобы укатить домой сразу после съёмок, лишь бы не видеть светлых голубых глаз, не ловить случайно их взгляд, не слышать мягкий голос лишний раз. А Марьяна смотрит, словно волк, добыча которого выскальзывает из лап в последний момент. Следит за Викой взглядом весь вечер, ловит тихие смешки и улыбки, адресованные кому угодно, главное не ей. Ходит по пятам, стоит камерам выключиться. Переодевается в гримерке так быстро, как может, только вот когда подходит к двери Викиной, её там уже не оказывается. Женщина боковым зрением ловит знакомый силуэт в окне. Оборачивается резко и видит, как Райдос торопливо садится в машину такси. Замирает на секунду, оборачивается, чувствуя, видно, как взгляд Марьяны по ней скользит. Находит, кажется, глазами её глаза. А может, это Марьянино больное сознание придумало. На улице слишком темно, чтобы увидеть, а Вика слишком далеко, чтобы рассмотреть глаза, но Марьяна почему-то уверена — смотрела. Вика отворачивается, и Марьяна словно отмирает сразу, из ступора выходит, мчится по лестнице вниз. Выбегает и успевает увидеть, как машина отъезжает. Сзади слышит насмешливое: — Куда рванула, Романова? У нас что, кросс что ли? Цедит холодно: — Лишний раз не хочу с вами тут в ночи сидеть. Влад усмехается беззлобно, словно понимает и принимает её даже: — Так и понял. — знает, что у шаманки на языке вопрос крутится, и ожидает терпеливо, когда Марьяна сдастся. И она все же не выдерживает и оборачивается, выпаливая: — А Вика чего так торопилась? — Тебе же лучше знать, нет? — усмехается Череватый. Марьяна закатывает глаза, и мужчина всё же кивает: — Вижу, что не сказала. Говорит, поезд у неё сегодня, два часа осталось, кажется. Торопится, наверное. У Марьяны словно воздух из лёгких выбивает. Уезжает, значит. Впервые за последний месяц на свободные несколько дней едет домой, оставляя здесь Марьяну, пропуская их уже традиционный кофе в утро субботы. Давая ей однозначный сигнал: заигрались, Марьян. Пора кончать. Марьяна понимает. Но под ребрами что-то всё равно ломается, словно сердце железное вдруг хрустальным сделалось и разлетелось на маленькие кусочки, раня все органы, а глаза предательски саднит. А сердце-то давно уже не железное. Может, и не было им никогда. — Два часа? — Ага, — кивает Влад. Подсказывает невинно, словно между делом: — С Восточного. Марьяна кивает, в пару шагов оказывается у стены, на которую Череватый опирается, и поцелуй коротко на щеке оставляет: — Спасибо. Он кивает, ухмыляется всезнающе: — Не упусти. Кивает, отчаянно хмурясь. Не упустит. Ни за что в жизни. *** Гул толпы навязчиво забирается в голову, шумит в ушах. Громче только сердце стучит. Марьяна мечется по платформе, огненные волосы каскадом между серых людей поднимаются, когда она головой крутит. Они все серые для Марьяны, все, кроме одной фигуры, которую она наконец находит. Видит тёмные волосы, спину, прикрытую чёрным пальто, срывается на бег, задевает, кажется, людей, но ей уже плевать, если честно, потому что она видит Вику. И упустить её нельзя сейчас. Райдос вообще упускать нельзя, непозволительно. Исчезнет как будто сразу, стоит только потерять из виду. А всё тело протестует одной лишь возможности её исчезновения. Настигает почти у двери в вагон. Цепляется, тянет к себе, к спине всем телом прижимается, удерживает. Запах густой из духов и личного тёплого запаха вдыхает, сдавливает так, словно поломать кости внутри тонкого тела хочет. Осторожна на самом деле настолько, будто в руках вазу стеклянную держит. Вика задыхается, когда чувствует на себе руки замерзшие, пальцы цепкие, которые сжимают ткань пальто, чувствует знакомый запах, на подкорке записанный. Умение дышать вдруг теряет для неё всякий смысл, когда слышит тихое, умоляющее: — Останься. Останься, Вика, пожалуйста, останься. Со мной. И тысяча поцелуев в шоколадные волосы. Она чувствует, что физически не может двигаться сейчас. Уж тем более — в поезд войти. Ничего вообще не может. Может только стоять, чувствуя обжигающее дыхание, что скользит по скулам и шее. Она словно сейчас сойдёт с ума. Ловит себя на глупой мысли, что готова потерять рассудок, если его потеря означает Марьяну Романову. Марьяну Романову везде. Марьяну рядом, Марьяну в объятиях, в постели, в квартире, в жизни. Только бы она была. Признает, наконец. Она пыталась. Честно пыталась сбежать и прекратить всё, да от безумия, видно, не спастись. Дёргается резко, и Марьяна испуганно тянет руки к плечам, но Вика сама возвращается в объятия, бросив сумку прямо на асфальт. Сжимает руками ткань пальто на чужой спине, падает в руки заботливые и осторожные, сдаётся, наконец. Разрешает безмолвно: делай со мной, что хочешь, Романова. Всё разрешаю. Теперь уже можно. Я в тебе, как в озере бездонном, и так тону. Терять нечего уже. Гладит беспорядочно рыжие пряди, по щеке проводит. Тянется и утыкается в изгиб шеи, крепче руками обхватывая. Шепчет что-то неразборчиво, вжимаясь в хрупкое тело. Краем уха выхватывает объявление, что поезд сейчас отправится. Игнорирует, отчаянно мотая головой. Не обращает никакого внимания на поток людей, который огибает их плотным кольцом. Не замечает непонятливых взглядов. Не видит вообще ничего, кроме огненной копны волос, бездонных голубых глаз, фарфоровой кожи шеи, красных от бега щёк. Ничего, кроме Марьяны, не существует сейчас для неё. Тянется к губам, целуя голодно, так, словно полжизни её не видела. Как будто Марьяна кончится сейчас, пропадёт, если она хоть на секунду из рук выпустит, от губ оторвется. Перестаёт бороться, захлебываясь, наконец, в Марьяне Романовой. И шепчет, лишь на секунду отрываясь: — Останусь.