Потому что я не умираю, сколько бы раз меня не убивали.

— Я так не хочу идти на репетицию оркестра, — ноет Ширасэ, плетясь за друзьями с лицом таким, словно пробежал в горку двадцать километров, а ему еще и вместо приза в лицо плюнули, хотя все, играющие в оркестре, так себя чувствуют. — Хочешь я прямо сейчас сломаю скрипку об твою голову? — Накахара вытаскивает свободной рукой изо рта сигарету, оборачиваясь назад. — И на репетицию не придется идти, и одной рожей надоедливой меньше, как тебе идейка? — Я вам обоим сейчас устрою взбучку, идите молч— — Осторожно! Юан налетает на проходящего мимо парня из-за толкнувшего в сторону ее Ширасэ, который в последнюю секунду успевает схватить Накахару за капюшон толстовки, резко дернув на себя, и облегченно выдыхает, когда мотоциклист, поехавший на красный свет, проскакивает мимо на совершенно не допустимой скорости. Грудь юноши часто-часто вздымается, а в голове на несколько секунд и вовсе все звуки пропадают, и Чуя думает, что его сердце разорвется сейчас от страха, но выдыхает быстрее, чем успевает вообще понять, что могло бы произойти только что. Его наконец отпускают и воздуха больше в легких появляется — ворот толстовки перестает душить горло. — Ты вообще смотришь по сторонам, идиот?! — Ты в порядке? Чуя покрывается мурашками, слыша у самого уха вопрос Ширасэ, но ответить не успевает — Юан, продолжая что-то кричать о том, какой же безответственный ее друг лучший, переводит его за руку через дорогу, где вот-вот закончится время пешеходное. Ширасэ спрашивает что-то про целостность скрипки, но Накахара совершенно не обращает внимание на их вопросы и недоумения по поводу произошедшего, потому что в груди что-то сковывает и все напоминает о себе в виде образа, который никак не мог увидеть, но неужели мимо прошел...? — Черт, мы опаздываем! Мори-сенсей нас убьет, если мы опять заявимся как в прошлый раз. — К слову, это по твоей, Юан, вине мы в прошлый раз пришли к середине репетиции. — Потому что я просила тебя помочь найти мои ноты в школе, а ты смылся! Знаешь, как долго я ждала Миямото-сан, чтобы она открыла мне кабинет музыки? — Ты так говоришь, будто со мной она бы быстрее его открыла, сама виновата, нечего вещами разбрасываться. — Да ты ее чертов любимчик, она бы за тобой и в огонь, и в воду побежала, а меня она просто терпеть не может! Зато Чуя сразу со мной пошел, вот что значит друг настоящий. Накахара слушает ребят вполуха, а к моменту, когда все вместе выслушивают короткое недовольство за пятиминутное опоздание от Мори и усаживаются по своим местам настраивать скрипки, совершенно уже уходит в себя, отчего то и дело ловит взгляд Юан и преподавателя, делающего через раз замечания, хотя ноты Чуя не пропускает, — или все же пропускает? — но его ничего сейчас не волнует, потому что никак не может успокоиться после произошедшего, потому что в детстве его уже сбивала машина, потому что лежал в больнице месяц и едва не остался инвалидом, потому что потом еще полгода мучился кошмарами и все это время с ним был тот, кто, кажется— «Сосредоточься, это все глупости, — Чуя непроизвольно хмурит брови и чувствует нарастающую злобу в груди. — А если и так, это уже давно неважно, а вот то, что ты играешь громче положенного, важно, так что возьми себя в руки». — Стоп, заново, — командует Огай, хлопая в ладоши и раздраженно выдыхая. — Вторые скрипки у нас совсем разъехались, у вас на носу генеральная репетиция, а вы только сейчас начали ноты учить или что происходит? Ханако, поправь свои очки и посмотри, что ты играешь, Иоширо, остаешься после репетиции, я устал от твоего халатного отношения, а ты, Чуя, можешь не ждать роль первой скрипки к следующему оркестру в Токио, если вторую даже не тянешь. Кохаку, ты тоже не расслабляйся, думаешь, я не вижу тебя и не слышу? — Мори еще раз оглядывает весь состав учеников, игнорируя закатывание глаз Накахары, и делает несколько замечаний перешептывающимся третьим скрипкам и виолончели. — Начинаем с середины второй части, соберитесь. Сэтору, я сказал: соберитесь! Не ты ли плакался мне, как работаешь день и ночь ради первой скрипки, а теперь что? Чуя устало прикрывает глаза, на раздраженном выдохе возвращает скрипку на плечо и подкручивает смычок. Сидящие позади Юан и Ширасэ о чем-то шепчутся, но быстро их Мори пресекает, и вот они вновь начинают играть одно и то же, Накахара чувствует напряжение во всем теле, у него болят пальцы и спина, а голова и вовсе взорвется мигренью вот-вот, а ведь только половина репетиции прошла, еще минимум час сидеть, а потом надеяться, что Мори от любви своей не захочет вместе с раздолбаем Иоширо оставить еще и Чую, а там и минимум половину класса, потому что периодически такое случается, что Накахару полностью в негодование приводит — с самого первого дня в музыкальной школе уже ему все говорили о бешенном потенциале и о том, что самый лучший из детей Огая он, и плевать им, что это первые занятия только. Но, к счастью Накахары, этого не происходит по итогу, даже хвалят после окончания репетиции, и подросток быстро собирает свои ноты и убирает скрипку в футляр, коллективно выслушивая от учителя все прилагательные, уничтожающие настроение и самооценку присутствующих, но давно уже привыкли к этому все, даже порой смеяться хором начинают, потому что очень уж Мори иной раз забавные оскорбления выдумывает — Ширасэ каждый раз падает замертво от смеха, когда Чуя или Юан во время разговора вспоминают вот это вот Огаевское: «Тебя мама в детстве так же не любила, как ты не любишь играть так, чтобы у меня из ушей кровь не шла? А, точно, у тебя же вообще мамы нет, от таких, как ты, только и отказываться ведь». На улице теплый ветер обдувает уставшие тела и замедляет вялые разговоры. Чуя закуривает, поглядывает на слабую улыбку Ширасэ и его взлохмаченные волосы и доходит вместе с друзьями до их остановки. Что-то там говорят еще по поводу оркестра, а потом вдруг Юан вспоминает о самом главном — каких-то жалких шесть часов ведь отделяют их от двадцать девятого апреля, а это значит, что из их троицы уже второй человек узнает свою судьбу. Сама девушка отпраздновала свое восемнадцатилетие пару месяцев назад самая первая, и вместе с друзьями, заранее собравшимися, наблюдала, как на тонкой коже проявляется женское неизвестное ей имя: Ханако Сэки, которая оказалась старше Юан на полтора года и совершенно случайно — насколько такое слово уместно вообще в отношении судьбы — встретилась с ней спустя несколько дней после первой части выступления симфонического оркестра под руководством Мори Огая в Токио. Ширасэ ужасно Ханако понравилась, а особенно блестящие глазки Юан при виде девушки, случайно попавшей на их концерт из-за желания младшего брата, который в школе наслушался историй про красоту струнно-смычковых инструментов и истерику закатил, пока не отвезли его вместе со старшей сестрой поглядеть на чудо это. А вот Накахара рад, конечно, был счастью подруги, но после их встречи лишь сильнее задумываться начал о том, что это такое вообще — судьба на всю жизнь, которую и предугадать нельзя, и оспорить. Неужто и правда такое случиться может, что любишь ты человека всю свою жизнь, а потом узнаешь, что на руке не его имя проявляется, и ничего поделать нельзя с этим? А что случится такого, если и правда сделает что-то, наперекор пойдет, все равно любить продолжит, ведь человек же существо социальное, человек в кого угодно влюбиться может и сколько угодно раз, так неужели все это — ложь? Неужели даже такое важное, как любовь, за тебя решает кто-то свыше, неужели ты сам не можешь выбрать, с кем тебе быть? Чуя много раз спрашивал и у родителей, и у знакомых, и у Юан, были ли в отношениях они до этого, что стало с ними после восемнадцатилетия, как вообще они встретились с человеком этим, ведь не обязательно же он из ближнего окружения может быть, а то и из страны другой или вообще с характером отвратительным, но все, что говорили ему на расспросы эти, — судьба. Судьба все решает, судьба позволяет людям встретиться, судьба делает так, чтобы ты не смог пойти против нее. Чую тошнит от судьбы. Чуя больше не верит в судьбу, потому что это слишком больно. И Чуя, дождавшись с друзьями их автобуса, а затем дойдя в наушниках до собственного дома, сразу проходит в свою комнату, игнорируя радостного младшего брата, который с самого утра прыгает по потолку от интереса, — и зачем только мать ему рассказала именно сейчас про метки эти дурацкие? — и спрашивающую о том, когда ел в последний раз, Кое. Настроение совершенно не праздничное от того, что все ждут только имя дурацкое, словно их касается это вообще, но в основном нет настроения еще и от того, что прекрасно знает, чье имя там точно не увидит. — Аки, выйди из моей комнаты! — Чуя, снимающий с себя толстовку, резко поворачивается и идет к младшему брату, хватает легонько и лишь для вида за руку и пытается выставить за дверь. — Мама, угомони его, мне нужно заниматься! — Но я хочу посмотреть, кто у тебя будет! — Через восемь лет у себя увидишь, а от меня отстань, пока я тебе голову не расквасил. — Мама! Аки сам выбегает из комнаты старшего брата и Чуя слышит его вопли, зная, что есть у него секунд сорок только перед тем, как мама сама его по стенке размажет, но отчего-то этого не происходит — Кое приходит через несколько минут совершенно спокойная и лишь просит переодевшегося в домашнюю одежду юношу отдохнуть и поесть, но Чуя, хоть и правда есть хочет, осторожно ее выпроваживает и аргументирует свое желание порепетировать приближающимся концертом, а не нуждой отвлечься от мыслей и покалыванию на запястье, иероглифы на котором уже желают проявиться. Занимается, правда, не репетициями оркестра, а игрой любимых произведений, несмотря на уставшее тело, больную голову и еле сгибающиеся пальцы. Играя на скрипке с девяти лет, Чуя давно уже прошел все этапы выгораний, ненависти, когда что-то обыденное для него сейчас, вроде правильного вождения смычком или читка нот, в детстве казалось чем-то таким, достигнуть чего не сможет никогда. И теперь то, что раньше казалось сущим адом — играть каждый день даже после занятий — сейчас становится настоящей таблеткой от тревог, антидепрессантом, который перезагружает тело полностью и позволяет дышать полной грудью. Спустя десять минут игры Аки тихонько приоткрывает дверь от интереса, Чуя мажет по нему укоризненным взглядом и с легкой улыбкой, какую всегда только детям хочется дарить, вроде как говорящей: «какой же ты глупый», но в то же время передающей всю любовь, кивает на кровать, и младший брат, зная этот вот жест, с восторгом закрывает за собой дверь и обегает Чую, усаживаясь напротив него у изголовья. — Ну, что тебе сыграть? — Давай ту, где ты быстро так играешь, моя любимая, там еще в названии про солнце что-то, ну, как ее...! — «House of the rising sun», что ли? — Чуя улыбается, складывая на пюпитр свою папку с нотами любимых песен, чтобы найти нужную, и посматривает боковым зрением на обрадовавшегося младшего брата. Из-за большой разницы в возрасте Чуе всегда тяжеловато с братом приходилось, но скрипка неизменно становилась тем, что их объединяет: из-за осложнений во время беременности Аки родился с практически нерабочими руками, но в ходе долгого лечения, продолжающегося и до сих пор, работоспособность правой руки удалось увеличить до восьмидесяти процентов, но левая так и осталась практически неподвижной, отчего мечту последовать примеру брата и стать скрипачом никогда не сможет осуществить, и Чуя, переживая болезнь Аки с особой болью, никогда не отказывается играть ему что-то или просто рядом сидеть, хоть и не всегда этого хочет, и даже в те дни, когда думает, что ну вот теперь уж точно закроется в комнате и не впустит его от раздражения какого-то там своего, каждый раз, в прочем, как и сегодня, неизменно открывает дверь и дает брату скакать по всей комнате, пока он оттачивает свою игру до идеала. Так и проходит следующий час — Аки целых два раза просит сыграть не особенно то и легкую версию «House of the rising sun», затем короткую мелодию из его любимого мультика, впервые которую Накахара старший сыграл ему в честь предыдущего Дня Рождения как своеобразный подарок, а напоследок, когда Аки пора идти делать домашнее задание, а Чуя надеется поскорее убрать скрипку и размяться от боли во всем теле, юноша играет «Feeling good», с которой выступал и в школе, и на музыкальных конкурсах по всей Японии, и включал ее в список песен, неизменно требующих играть на семейных праздниках и сборищах, и вроде как приесться должна была песня эта, но отчего-то каждый раз с радостью ее играет, потому что изначально выучил ее по желанию одного человека из далекого прошлого, который— Чуя сжимает уставшие пальцы на струнах, отчего на секунду сбивается и раздражается еще сильнее, и Аки вдруг полностью отвлекается от своего безделья и витания в облаках, впервые за долгое время замечая брата настолько агрессивно играющим, но это чудесно вписывается в припев этой песни, и даже не скажешь почти, что Накахара этой игрой, совершенно ему не свойственной, старается отогнать навязчивые мысли, преследующие его сегодня намного чаще, чем в обычные дни. К концу песни и уходу Аки, неизменно аплодирующему коряво из-за неработающей одной руки брату после каждого «выступления» такого вот, Чуя замечает несколько порванных волосков на смычке и осторожно их выдирает, проверяет по привычке состояние струн и, сдув осыпавшуюся канифоль на инструмент, убирает все в футляр. Стоит лечь на кровать и прикрыть уставшие глаза, как все мысли вновь сводятся к одному — чертово восемнадцатилетие, чертово имя, чертово не то имя, чертово внимание не к его персоне и к его дню, а к запястью, словно это вообще волнует кого-то по-настоящему! Совершенно ведь не доказано же, что только человек, отмеченный на коже, будет настоящей любовью всей жизни, даже в интернете частенько натыкается на посты о том, что спокойно влюбляются люди и живут даже помногу лет в гармонии с разными вторыми половинками, да и если там маньяк какой попадется тебе в пару, это что же, действительно с ним придется оставаться? Да и глупо это все — не умрет же он, если не будет жить с человеком, которого судьба бережно подготовила ему, а там ведь точно не понять кто будет, Чуе даже знать, честно говоря, не хочется, кто там у него появится, потому что уже бессмысленно верить во что-то такое детское и разрушающее, как любовь. В голове вдруг после рассуждений этих своих припоминается, что правда ведь пугала мальчика бабушка в детстве, что Бог накажет его мучительной смертью, если осмелится пойти против воли судьбы, но все это с возрастом начало казаться Накахаре полной глупостью и суеверием, или еще чем-то таким несерьезным, чем объяснить можно бабушкины слова. Правда Чуя, пролежав в неспокойном полудреме в кровати до полдвенадцатого вечера и отвечая положительным стикером друзьям в беседе на вопросы о том, точно ли встретятся в двенадцать с небольшим недалеко от дома его, решает перестать мозговой штурм и активно начать противостоять внутренней надежде, игнорировать свои мысли о том, что верил ведь, как дурак верил, но не в существование кары от Бога за препятствие судьбы, а в то, что действительно в восемнадцать лет свою судьбу узнает, пока его чувства не растоптали и не выкинули в ближайшую мусорку, стерев все года, бок о бок прожитые, в невидимую пыль, а он ведь так верил, что человек этот с гнилой душой — его человек, тот, с которым и в огонь и в воду! Но теперь Чуя знает, что такого не бывает, что такого никогда не будет, и поэтому решает, что с наступлением двадцать девятого апреля просто плюнет на судьбу эту глупую и признается любой ценой другому, даже если все повторится вновь, даже если не любит так сильно, как его, даже если его в порошок сотрут и даже если пожалеет — любой ценой признается, лишь бы доказать не то себе, не то вообще неизвестно кому, что плевать он хотел на эту глупость, что совсем скоро испортит всю его жизнь, проявившись иероглифами на руке. И пока вновь и вновь обдумывает все происходящее и то, как лучше признаться Ширасэ, к которому и не чувствует на самом-то деле ту сильную любовь, которую однажды уже ощущал, но и отрицать влечение не может, стрелки на часах пробивают ровно полночь, а тонкую кожу на левой руке начинает покалывать более ощутимо, чем последние несколько часов, и Чуя отчего-то ударяется в панику, осознавая, что нет, он не готов, он совершенно не готов, он не хочет ничего знать, он не хочет, чтобы что-то определяло его судьбу, но не может перестать смотреть на сначала краснеющие, затем белеющие очертания, словно загнанный зверек, и к моменту, когда руки покрываются мурашками от неприятной тянущей боли, а иероглифы приобретают темно-багровый, практически черный цвет, — не будь они плоскими, Накахара точно бы подумал, что это запеченная кровь, — Чуя застывает, смотря на совершенно незнакомое имя:

«Сюдзи Цусима».

«Конечно, — юноша с каким-то обреченным выдохом прикусывает губу изнутри и проводит по покрасневшей и еще болезненно воспринимающей прикосновения коже. — Конечно, это не он. Бред, просто бред. Какой же я идиот, если думал, что—» — У тебя уже появилось? — в комнату влетает уже переодетый в пижаму Аки, а за ним и рассерженная мать, кричащая на младшего сына за то, что так и не лег спать час назад, и Чуя при виде их быстро прячет голую руку под рукавом тонкой, давно ставшей домашней, толстовки. — Я хочу посмотреть, мам, ну еще минутку! — Оно появится утром, ясно? — в каком-то чересчур видимом раздражении отвечает Чуя и встает с кровати, направляясь к брату. — И хватит орать, голова раскалывается. — Это из-за того, что у тебя имя появилось? Мам, а у тебя тоже голова болела, когда— — Так, ну все, хватит, — Кое вновь берет вырвавшегося из ее хватки Аки и начинает тянуть его на выход, подыгрывая старшему сыну: — Имя правда долго проявляется, так что Чуя сам придет к тебе и покажет, когда наступит время, ясно? А теперь иди спать, иначе снова не выспишься и плохую оценку принесешь за тест, к которому мы готовились несколько дней. Чуя, дождавшись, когда звонкий голосочек брата скроется, начинает собираться на прогулку и намеренно игнорирует левую руку каждый раз, когда растянутый рукав то и дело сползает к локтю при каком-либо движении, оголяя неизвестное, такое расстраивающее Накахару, имя. Сердце не может перестать тревожно колотиться, явно отбивая своим ритмом синяк на грудной клетке, а мозг все перебирает и перебирает всевозможных Сюдзи Цусим, словно есть у него хоть один такой знакомый, и надеется, что хотя бы дата рождения прояснит что-то, может, хотя бы узнает, появилось ли его собственное имя на чужой руке или нет, но кроме имени ничего так и не проявляется — бледно-розоватые пятна, кажется, стараются превратиться во что-то такое, что дату рождения человека обозначает, но все еще слишком далеки от этого, и Чуя начинает беспокоиться еще больше. — Покажешь? — женщина застает сына в прихожей с легкой улыбкой и тихим приятным голосом, но Чуя все равно дергается так, словно в миллиметре от виска пуля или нож какой проскочил, однако руку все-таки протягивает через несколько секунд, в надежде услышать хотя бы от матери что-то успокаивающее. — Ну, я всегда знала, что у тебя будет парень. — Это были лучшие поздравления с Днем Рождения и поддержка от тебя, — язвит Накахара, принимая отчего-то слишком уж радостные объятия от матери. — Не знаешь, почему дата не появляется? Кое разрывает объятия и вновь смотрит на запястье старшего сына, хмурится и для достоверности проверяет свое, словно не видит его каждый день на протяжении лет двадцати, и это только сильнее распаляет взвинченность Накахары, и его спасает лишь звук пришедшего сообщения от Ширасэ, который спрашивает о том, не вышел ли именинник уже. — Насколько я помню, мое появилось спустя пару минут после имени, но у твоего отца вообще спустя час почти все окончательно проявилось, так что советую почитать об этом, я не особенно сильна в— — Ладно, спасибо, мне уже нужно бежать, ладно? — Чуя натягивает рукав до ладони, надевает легкую ветровку поверх кофты и целует мать в щеку. — Мы купим еды в круглосуточном магазине и пойдем к Ширасэ смотреть кино, вернусь рано утром, как и обещал. — Ох, ладно, будь осторожен, милый. И Чуя, — Накахара уже вылетает за дверь, когда женщина окликает его: — я надеюсь, вы скоро встретитесь. С Днем Рождения, сынок. — Люблю тебя, пока-пока. Накахара выбегает из дома, на ходу надевая наушники, и прикуривает после первого поворота. Не особенно часто он так поздно гуляет, но отчего-то сегодня мертвые улицы, звездное небо и гнетущая чернота вокруг него слишком уж в глаза бросаются, и юноша решает прибавить шаг, желая поскорее встретить друзей. В голове все никак не успокаиваются мысли по поводу того, что сегодня произошло и что вскоре случится, а случится явно что-то грандиозное, если действительно осмелится признаться в чувствах своему другу, у которого явно виды только на девушек, а у самого именинника на руке неизвестное, но явно Ширасэ не принадлежащее, имя. Чуя, пройдя половину пути по узким улицам со сломанными фонарями и крохотными домами, больше такого яркого жжения на запястье не чувствует, но есть там что-то такое противно покалывающее, что выводит подростка из себя, и он не может никак сдержаться и, не переставая идти, задирает рукав ветровки вместе с кофтой, чтобы еще раз взглянуть на судьбу дурацкую свою, и замечает, что пятнышки наконец преобразовались в дату, но от ее вида Чуя лишь сильнее пугается, увидев зачеркнутые сплошной линией сегодняшнее число и год. А затем он чувствует резкий толчок в бок и все погружается во тьму. — Эй, ты чего завис? Юан на выходе из переулка кивает в сторону друга и легко толкает его локтем в бок, в тот самый бок, куда только что врезался грузовик на всей ско— Или нет? — Что? Я не... — Я так не хочу идти на репетицию оркестра!.. Ноет Ширасэ, плетясь позади всех, и Чуя, достав телефон из кармана и увидев середину дня двадцать восьмого апреля, уверен, что сходит с ума.