Потому что я не умираю, сколько бы раз меня не убивали.

— Осторожно! Накахара зажмуривается, но удара не чувствует — лишь рывок в сторону, когда Ширасэ толкает парня на себя за секунду до столкновения с несущимся на всей скорости мотоциклистом. Чуя вновь тяжело дышит, вновь слышит суету вокруг и вновь краем глаза наблюдает за перепуганной подругой, врезавшейся в незнакомца, и Чуя знает, он уверен, что уже это видел, но ему кажется, что это все бессонная ночь сказалась на нем, потому что с самого вечера до семи утра, пока мама не ушла на работу, попросив отвезти Аки в школу вместо нее, писал сольфеджио и параллельно рисовал, когда ноты уже вокруг мерещились. И когда Юан очень по знакомому переводит юношу через дорогу за руку, чего никогда они не делают, а оттого очень странно чувство дежавю сейчас ощущать, а затем начинает тарахтеть про то, что уже опаздывают на репетицию, Чуя полностью осознает, что тревога, царапающая тупыми когтями мягкие ткани изнутри, лишь сильнее нарастает, и едва ли это мотоциклистом спровоцировалось, хотя и правда страшно было, но совсем не это, нет, совсем не это заставило Накахару ощущать стучащее сердце в горле и висках, а живот выворачиваться наизнанку от ноющих спазмов страха. Клянется, Накахара клянется всем, что есть у него, что половину событий и слов, сделанных и сказанных кем-либо во время репетиции оркестра, знает наперед, но все еще списывается все на сон свой никудышный, потому что и правда ведь голова совсем не соображает, и чувство песка в глазах и холода во всем теле, какие бывают только во время сильного желания спать у него, так что он все еще контролирует ситуацию, и все в порядке — только странное тиканье в ушах еле слышно стучит, отдавая ноющей болью в голову. Но все в порядке. В порядке же? Когда Мори-сенсей хвалит нескольких ребят из первых скрипок и Накахару, отчитывает трех парней и заставляет вместе с Иоширо оставаться на репетицию еще одну девушку, — но лишь оттого, что болела долго, и Чуя даже думает, что оставляет ее учитель лишь по той причине, чтобы поговорить о том, не стоит ли ей пропустить этот концерт и готовиться к июньскому заранее, — Чуя решает, что обязательно следует лечь спать по приходу домой, несмотря на то, что мысль какая-то слишком уж знакомая бьется в голове, что поиграть захочет дальше, а там и Аки, может, попросит что-то сыграть, в итоге так и не дав поспать. А ведь Аки и правда просит сыграть, перед этим еще сильнее испортив и без того натянутое от непонятного, тревожного и жутко утомляющего чувства дежавю настроение своим бесивом начавшимся, что совершенно не удивительно, словно Чуя заранее знает это — в очередной раз, — из-за активно приближающегося совершеннолетия, а вместе с ним и заветных для каждого человека, кроме Накахары, чертовых имени и даты рождения того самого. «Того самого? С чего бы это парню у меня на руке красоваться?» Чуя хмурится и решает, что подумал об этом не из-за знания какого-то, а от того факта, что парни ему только за всю жизнь и нравились, хоть и опыт весь был ужасный и такой, какой точно не хочется назвать счастливым или таким, который определенно даст понять, что парней он любит, а не что-то это другое, что не так трактует. Еще раз переспрашивает младшего брата о том, что сыграть ему, подкручивая слегка струны, а когда тот начинает объяснять несуразно, а в голове тут же вспыхивает название, юноша уже окончательно становится уверенным, что сходит медленно, но абсолютно точно верно с ума. «Да что со мной, черт возьми?...» — У меня что-то голова так разболелась, давай завтра тебе сыграю, что скажешь? — Но ты же обещал мне! — Мне нужно лечь поспать, давай потом, а? — Чуя трясущимися руками убирает скрипку в футляр и дергано расставляет все на свои места. — Нельзя предлагать, а потом сразу же отказывать, это просто нечестно! Почему все взрослые такие? — Хочешь, покажу тебе записи с концертов сольных, которые ты не видел? — Чуя, перелезая через младшего брата, сидящего на краю кровати, с тяжелым выдохом падает на подушку, на секунду прикрывая глаза. — Это другое! — Я не могу играть с больной головой, Аки, не беси меня, я же пытаюсь тебе взамен что-то предложить, а ты ведешь себя, как обиженный ребенок. — Ага, что-то раньше тебя головная боль вообще не волновала, если тебя просил сыграть что-то— — Мы договаривались не упоминать его, — Накахара резко садится на кровати и заглядывает в перепугано-обиженные голубые кукольные глазки. — Выметайся из моей комнаты, Акихиро. Довольно. Мальчик так резко в лице меняется, чуть вздрагивает и глаза такие делает, что Чуе совестно становится, как и всегда в такие редкие моменты, когда называет брата полным именем — так называл его только отец во время своих пьянств, когда отыгрывался на нем, если Чуи не было рядом и он не мог защитить малыша. И Чуя хочет сказать слова извинения, хоть что-то вообще вымолвить, хочет обнять брата и предложить остаться с ним, но мальчик тут же слетает с кровати и вылетает из комнаты, громко хлопнув дверью. Не знает, придет ли сейчас мама, потому что Аки нажаловался ей, не знает, нужно ли все-таки пойти за ним, не знает, сможет ли сейчас уснуть, но все мысли разрывает слабая, но от непривычности ощутимая колющая боль на запястье, и Накахара непроизвольно дергается, задирает рукав домашней толстовки и проверяет — ничего. Прикрыв ладонями лицо, со стоном сдавливает закрытые глаза, надеясь, что они попросту лопнут, но те только белые вспышки показывают, и Чуя устало падает на подушку, сверля потолок комнаты затуманенным взглядом. Он повел себя так же, как и его отец. Он повел себя так же, как человек, дарованный матери судьбой, самой матушкой Судьбой, которая отчего-то решила, что такая пьяная гниль, как его отец, единственный, кого достойна мать. И как после такого верить в правильность всего? Как после такого доверять неизвестному механизму, травмирующему кожу на запястье каждого человека в его восемнадцатилетие, даже не спрашивая разрешения. Даже не спрашивая о том, кого хочет видеть этот человек рядом с собой по жизни на самом деле. Чуе тошно от судьбы. Чуя вспоминает все острые предметы в доме, лезвиями которых лучше и быстрее всего получится снять слой эпидермиса, оставив голое мясо без неизвестного имени. Ворочается с два часа в кровати, но ни тишина, ни решение поспать в наушниках, ни ужасная усталость, ни задернутые шторы, ни выпитое снотворное не помогают уснуть, и Чуя с тяжестью встает в надежде сделать себе кофе и сесть за ноутбук, но даже это не получается сделать в тишине, в которой так подросток нуждается. — Ты должен извиниться перед Аки, — Кое, отпивая из своей кружки, ловит взгляд старшего сына, отчего тот тяжело выдыхает и устало падает на стул напротив матери. — Я понимаю, что ты взвинчен, но мы много раз обсуждали правила после его ареста. — Он уже тебе пожаловаться успел? — Вот именно, что нет. Он заперся в своей комнате и не реагирует ни на что. Чую передергивает спазмом тревоги, а в сердце начинает стучать вина. И правда, последний раз так прокалывался месяца три назад, и вот после того раза ну точно обещал ведь себе, что не при каких условиях больше не будет называть брата полным именем и кричать на него, и руку подымать не будет, а ведь так хочется порой, но нельзя, нет, нельзя так делать. «Какой же ты ужасный брат». «И ты точно такой же, как и твой отец». — Я правда сделал это не специально, просто... У меня сегодня голова едет, я будто этот день уже проживал и мне кажется, что я схожу с ума, у меня такого никогда не было, а потом он еще чуть не упомянул... Ты поняла. В общем, я не знаю, что на меня нашло, я просто...не в своей тарелке сегодня. — Когда ты последний раз принимал антидепрессанты? Чуя, до этого закрывающий лицо руками, приподымает голову и убирает вылетевшие из хвоста волосы руками, и он смотрит в суровые, едва показывающие настоящую взволнованность глаза матери, и его начинает мутить — чувство такое, словно все вокруг вот-вот закружится и температура поднимется. — Я пью только снотворное, мне этого хватает. — Я задала вопрос, Чуя. Юноша тяжело выдыхает и прикрывает глаза. — Дня четыре назад. Не знаю. Может, неделю. Мне стало полегче, а потом я просто начал забывать их пить. Все в порядке, мам. — Нельзя бросать антидепрессанты так резко и не поговорив со мной, Чуя. Может, тебе сегодня кажется, что ты с ума сходишь, от того, что таблетки не пьешь, а? Об этом подумал? — Хорошо! Ладно, я выпью! Господи... Чуя вспыхивает и демонстративно достает с верхней полки около холодильника, отведенной для хранения лекарств, запасную упаковку антидепрессантов, чтобы выпить их прямо при матери, и он делает это, и его колотит от злости, но Кое кивает, говоря тем самым «Спасибо», встает со своего места и, поравнявшись со старшим сыном, целует юношу в лоб. — Все будет хорошо, слышишь? Это нормально — волноваться перед таким особенным днем, который определит твое будущее, но ты не сходишь с ума, все в порядке. Ему правда легче становится от слов этих, хоть и передергивает внутренне от этого вот маминого «...днем, который определит твое будущее», и Накахара обещает прямо сейчас поговорить с братом, но в последний момент останавливается и вновь окликает Кое, отошедшую от него, чтобы вымыть посуду. — Ты точно уверена, что не знаешь, почему... — Чуя запинается, потому что в голове всплывает то, что хочет сказать, и он не понимает, откуда у него знания такие в голове. «Почему в прошлый раз у меня не высветилась дата рождения? Это я хотел спросить? В какой это прошлый раз, если сегодня двадцать восьмое число?... Ничего не понимаю». — В чем уверена? — не понимает Кое, поворачиваясь к сыну. — Нет, я не... Я просто, ну, подумал что...мысли вслух, не обращай внимание. Женщина странно смотрит на старшего сына, но кроме кивка больше ничего не делает, разворачиваясь к раковине с недомытой посудой лицом. Чуя, прихватив почти остывший уже кофе, ставит кружку у себя в комнате, но в ней не остается и, выйдя назад в небольшой коридор, с легкой нервозностью и все еще бурлящей в сердце вине стучит несколько раз по двери младшего брата, и ему, очевидно, не открывают, даже войти не разрешают, даже словечка и звука никакого не дарят, и Чуя, тяжело выдохнув, решает тихонько зайти без разрешения владельца комнаты. — Аки, можно с тобой поговорить? Мальчик не реагирует, продолжая читать одолженный у матери роман — Накахара всегда гордился тем, что с детства брат стал ужасно от книг зависим, причем не от детских даже, а от тех, которые читала мама. Помнится, сколько было разговоров вечерних с Кое за чашкой кофе, когда Аки уходил спать, а отец вновь сидел ночь в полиции за пьяное дебоширство или и то хуже в кустах где-то валялся без сознания, во время которых мать с теплой улыбкой рассказывала, что на этот раз ей приходилось перефразировать в книге, потому что ее младший сын просил читать только вместе с ним вслух, а там ведь не всегда легкие вещи были, особенно в романах-то, уж Накахара знает. Чуе становится еще хуже, и он спешит прикрыть за собой дверь, и осторожно присаживается на край кровати, лицом к изголовью. — Эй, акуленок, прости своего брата никудышного. Мне безумно совестно перед тобой, я так сглупил сильно. Аки тут же оживляется на это вот свое ласковое прозвище, которым только Чуя называет его, но виду не подает, что уже не обижается так сильно. Чуя слабо улыбается, придвигаясь ближе. — Эй, ты меня прощаешь, а? Знаешь, совсем скоро я буду снова выступать в оркестре, так что нам нельзя ссориться, я ведь не смогу хорошо сыграть, если тебя не будет рядом. — А толку от меня рядом, я же не твой учитель, — Аки бурчит обижено, но Накахара замечает, что давно уже за текстом книги не следит, вслушиваясь в теплый голос старшего брата. — Потому что я играю для тебя, а если тебя не будет из-за нашей ссоры, то я и стараться не буду. Так что, придешь, бука? Аки не реагирует, и Чуя слабо тыкает его пальцем в бок, а затем еще и еще, пока наконец не видит свою любимую улыбку на детском личике и сдерживаемый смех. — Приду. — И обижаться на меня, дуралея, не будешь больше? — Если ты мне первому покажешь, кто у тебя на руке вылезет. Чуя смеется от этого детского «вылезет», но кивает и ложится рядом с братом на его кровать, когда тот убирает книжку на тумбочку и укутывается в объятия Накахары, а сам Накахара наконец спокойно улыбается, осознавая то, что все и правда из-за таблеток было, потому что чувство дежавю и тревоги как-то отступать начали, а воспоминания первой половины дня не кажутся больше такими уж и необычными, и ему так тепло на душе становится от неуклюжих попыток Аки поудобнее устроиться рядом для объятий, и как он от своей какой-то детской нетерпимости вечно туда-сюда перелазит, руки убирает, а затем наконец успокаивается и ложится смирно, вот только вместе с этим приходит и его тихий вопросительный голосок, от которого улыбка Чуи чуточку меркнет, хоть и не проходит насовсем. — Почему ты не разрешаешь говорить про него? — А почему ты постоянно хочешь поговорить про него? Зачем упоминаешь? — Чуя спрашивает не сразу, потому что не знает даже, как этот диалог продолжить, чтобы сильно прошлое не ворошить, но голос Аки такой расстроенный, что не может отчего-то юноша вот так просто взять и перевести тему. — Потому что я по нему скучаю. Скучаю по тому, как он играл со мной в магазин и читал свои книжки мне, пока ты занимался. Ты всегда злился, когда он мне внимание уделял, но даже не замечал, что он был мне нужен так же сильно, как и тебе. Чуя не знает, что на это сказать, и Чуя продолжает пораженно молчать, потому что прекрасно ведь понимал все всегда, а оттого и не позволял говорить про это, потому что эгоист он, полный эгоист. Потому что думал все это время, что только ему по-настоящему плохо, потому что есть настоящая причина, вот только совершенно не хотел верить, что и у Аки тоже есть своя причина. Своя настоящая причина. И Чуя внутренне умирает, когда мальчик разрывает тишину, спрашивая: — Это из-за меня Осаму больше не приходит, да? — Что? Нет, конечно, нет! Аки, как ты мог так думать? Мальчик выползает из объятий старшего брата, не заметив, как у того лицо поменялось и сердце дрогнуло от произнесенного имени, и принимает позу лотоса, чтобы посмотреть Чуе в глаза. — Тогда почему он больше не приходит почитать? Почему больше нельзя говорить про него? — Я честно не думал, что спустя два года тебя по-прежнему это будет тревожить, — признается Накахара, чувствуя сильную нужду в перекуре. — В общем, он...ввязался в плохую компанию и отверг меня. — Это как? — Ну, отвергать — это отталкивать от себя человека, не принимать его чувства. — То есть он больше не захотел с тобой дружить? — Да. Да, вроде того, — Чуя прикусывает губу и кивает. — Но почему он так сделал? Вы же с рождения дружили. — Мы дружили с восьми лет, — поправляет юноша, хотя и понимает прекрасно, что лучше ситуация от этого не становится — восемь лет тоже много ведь. — Просто он решил выбрать других друзей. Злых. Аки дует губы и смотрит сквозь кровать, думая над чем-то, может, даже злясь на такого чудесного в его детских глазах человека, заменившего вместе с Накахарой отцовскую фигуру своим авторитетом для ребенка. Чуя тоже задумывается, но скорее о том, почему его голос так сильно дрожит и в груди давит спустя несколько лет, когда, казалось, пережил давно и забыл. Пережил же? — А где он сейчас? — подает спустя несколько минут голос ребенок, отчего Накахара вновь чувствует ком в горле, но не может сейчас взять и заткнуть Аки, не может сказать честно, что ему плохо от этой темы и он вновь хочет разукрасить свои руки, потому что по-другому успокоиться никак не сможет. И он отвечает. — Помнишь, я тогда два месяца в больнице пролежал? — Да, чтобы врачи вернули тебе радость, я помню. — Именно, — кивает Чуя на такое легкое объяснение его лежания сначала в больнице, а затем в психлечебнице после почти удавшейся попытки суицида. — За это время он ушел в другую школу, так что я больше его не видел. Не знаю, может, сейчас он вообще переехал в Токио к своему дедушке. «А может, умер». «Господи, как же я надеюсь, что он умер где-то в подворотне от передоза вместе со своими торчками». — Это из-за него ты стал грустным и попал в больницу? Из-за него врачи должны были сделать тебе лучше? — Теперь все хорошо, акуленок, — Чуя решает не отвечать напрямую, улыбается и взлохмачивает кудрявые волосы Аки, отросшие уже до скул. — Кстати, не хочешь послушать, как я репетирую? У меня уже прошла голова. — Хочу! А потом ты мне почитаешь? — Не знаю, наверное, уже пора будет ложиться спать, — Чуя замечает разочарование в голубых глазках и фыркает. — Ладно, не дуйся, завтра почитаем, договорились? Ты и так на разговор меня вывел о том, о ком говорить нельзя. — А теперь о нем можно говорить? — Не часто. Лучше не говорить. Аки расстроено кивает, но Чуя прекрасно знает, что детский мозг воспримет сказанные слова с точностью да наоборот, даже в ссорах специально припоминать будет, чтобы хоть как то сделать больнее Накахаре, компенсируя слабую физическую силу, но Чуя сдается, потому что теперь наконец понятно ему становится, что не только он тяжело предательство и уход лучшего друга воспринял, но и Аки тоже. И от этого он лишь сильнее зарывается в ненависть по отношению к Дазаю Осаму. Дазаю Осаму, растоптавшего его, словно маленькую букашку.

***

Чуя вновь ощущает это мерзкое чувство дежавю, когда Аки просит сыграть две песни, которые точно уже играл, и он ведь правда их ему играл уже кучу раз, но вот именно в такой обстановке, с такими же действиями и мыслями — впервые. Или уже не впервые, сам не знает, а оттого, когда младший брат уходит к себе, лезет в интернет и пьет свой ледяной кофе, пытаясь откопать информацию о том, как генетически заложенное явление в виде своей судьбы, проявляющейся на руке в восемнадцатилетие, воздействует на мозг, однако не находит ничего и близко намекающего на чувство дежавю. Головные боли, покалывание в руке и сонливость правда являются возможными симптомами, однако проявляются не у всех и с разной степенью тяжести, о чем Чуя узнает на примере статей о девушке с психическим расстройством, которая отрубила себе руку из-за сильных болей — насколько они по-настоящему были сильными, так и не смогли доказать, — о парне, который упал в обморок от мигрени прямо по дороге домой за час до восемнадцатилетия и о еще одном, который настолько хотел спать, что уснул прямо за рулем машины родителей и разбился насмерть ровно в двенадцать часов ночи. Чуе не особенно понравились рассказы эти, но одно зато становится ясно — часть его симптомов определенно нормой является, а вот насчет чувства того, что уже проживал день этот, нужно думать скорее в том ключе, что это побочное действие от резкого прекращения приема антидепрессантов, и поэтому остается узнать только о том, почему дата сразу не появляется, и пока Накахара кликает по каждому сайту с упоминанием об этом, в голове крутится мысль назойливая и последние слова, сказанные матери. Откуда вообще он «помнит», что у него дата рождения человека не появилась? Может, это у кого-то в интернете не проявилась или в академии кто-то сказал это, а он услышал и от плохо самочувствия подумал, что это его история? Странно, очень странно это все, но еще хуже юноше становится в тот момент, когда все восемь сайтов и два видео просмотренных толком конкретики в этот вопрос его и не вводят, говоря либо абстрактно лишь о том, что такое явление существует, или рассказывая жуткие истории, причем, насколько достоверны они, заверения у Чуи нет. Все, что удается узнать, Чуя записывает в свой ежедневник, отчего-то думая, что это пригодится в будущем: Имя: 1. Начинает проявляться в 18-летие каждого человека от минуты до получаса после двенадцати часов. За сутки должно проявиться полностью. Неприятные ощущения в руке могут присутствовать как целый день, так и просто несколько часов вечером. 2. Если вторая половинка умерла после вашего 18-летия, имя заменяется в тот же день (Получается, ты будешь знать несколько имен, с которыми у тебя могли бы быть отношения? А это значит, что у человека и правда может быть не одна пара на всю жизнь. Тогда важна ли судьба? Можно ли выбрать кого-то самостоятельно? Какие у этого последствия?) 3. Не может быть случая, чтобы второй половинки не существовало. (!!!) Забавный факт: если у вас нет левой руки, надпись все равно проявится, но на правой. Если нет двух рук, надпись проявится под ребрами (это странно) Дата: 1. Проявляется в те же временные рамки, что и имя. 2. Может измениться вместе с именем, если после вашего 18-летия этот человек умирает. 3. Дата может проявляться не одновременно с именем, но в течение суток должны появиться обе строки. Общее: 1. Конечный цвет — темно-коричневый/бордовый. 2. Покалывание за день, а то и за два — норма. 3. Может начать проявляться за день, но только светлыми/розоватыми пятнами. p.s. В одном видео было рассказано, что у девушки дата рождения человека выпала на дату ее восемнадцатилетия этого же года. (Это значит, что ей придется ждать 18 лет свою судьбу или что-то еще это может значить? Нужно разобраться). Чуя устало выдыхает и откидывается на спинку кресла, смотря размытым взором на свой кривоватый почерк, а затем музыку в наушниках заглушает звук пришедшего сообщения и Накахара чувствует холодок по спине, потому то Ширасэ спрашивает, когда именинник выйдет к ним. Странно, и не заметил даже, как время пролетело, как настало двенадцать ноль четыре двадцать девятого апреля и как запястье окрасилось в отчего-то знакомое и словно бы заранее ожидаемое имя:

«Сюдзи Цусима».

Пока Аки вбегает в комнату с требованиями показать руку, пока Кое ругается на него и отводит спать, пока Чуя собирается, все мысли сводятся к одному чувству — леденящему страху смерти, который преследует именинника вплоть до выхода на улицу. Сигарета поначалу спасает, но нервы, ходящие ходуном, все равно не успокаиваются до конца, и Накахара даже думает пойти домой и перенести все действо на день или вечер, желательно в его квартире и желательно без чувства дежавю и смерти, дышащей в затылок, но все это разом отступает, когда слышится рев тормозов и сигнал клаксона, а затем имениннику в уши бьет звук хруста собственных костей. И Чуя, в следующее мгновение, успев и правда что только моргнуть, перед глазами так и не увидев всю жизнь пролетевшую, как в клише описывают, вновь оказывается в закоулке вместе с друзьями со скрипкой в руках, осознавая, что, кажется, виноваты вовсе не таблетки. Осознавая, что, кажется, он не ощущает дежавю — он живет в нем.