Потому что я не умираю, сколько бы раз меня не убивали.

Умерев от, кажется, банально смертельной усталости, полностью покрытый кровью в одном из домов мучителей прошлого, Чуя сообщает Осаму о том, что хочет сходить на репетицию оркестра, просто потому что устал от его нахождения рядом, и уж точно не из-за того, что нужно отдохнуть после убийства нескольких людей косвенными и прямыми способами, потому что окончательно спятил, окончательно утратил свою человечность, окончательно превратился в монстра, которому выблевывать свои органы и захлебываться собственной густой, черной кровью вперемешку с желчью очень даже к лицу, ведь люди на такое не способны, а монстры — очень даже. Правда совершенно не получается ни отвлечься, ни в себя прийти, ни нормально поиграть на репетиции. Мори постоянно останавливает, срывается и совершенно в конфуженном состоянии прибывает из-за игры лучшего его ученика, который настолько ослаб и в своих думах погрязший, что банально скрипку держать не может. — Да что с тобой не так, Накахара? — процеживает сквозь зубы учитель, подозвав к себе едва плетущегося Чую во время пятиминутного перерыва. Темные, отливающие вином глаза совершенно не скрывают настоящую обеспокоенность мужчины, что отчего-то вызывает улыбку на лице подростка — едва заметную, на самом деле, потому что мышцы лица совершенно не слушаются от усталости. — Знаете, — прикрыв глаза, тихо начинает Чуя, покачиваясь на неустойчивых ногах, — а я людей убил. Ну, одного сам только, его задушить легко было, потому что пьяный спал, а оста— — Ты что такое несешь? — неуверенно перебивает Мори, но быстро, словно спичка, вспыхивает злостью, встряхивая Накахару. — Ты под наркотой что ли? Сколько ты принял? Что ты принял, черт возьми, Накахара? — Если бы, Мори-сенсей, если бы... Яркая пощечина моментально отрезвляет, однако ноги от усталости все равно подкашиваются. Чуя, оступившись, ударяется боком о спинку кресла, охнув на весь концертный зал. Мори злобно шипит прямо у самого уха что-то о звонке матери, о разочаровании и о том, что путь к выступлению и первой скрипке для него закрыт. Накахара хмурится от боли и вновь разразившегося в ушах тиканья дурацких, ужасно бесящих часов. Накахаре не нравится эта вот временная петля. — Эй, Чуя...? Все в порядке? — рядом раздается взволнованный голос Юан, но ее оставляют без ответа, потому что смысла в этом все равно нет. — Куда ты уходишь? — От вас всех подальше, надоели вы мне! — Чуя внутренне кривится от того, как сильно перенял поведение Осаму за все петли. Принимается решение больше никогда такую вот манеру общения не использовать. — Скоро умру и увидимся, не переживайте. Тщетные попытки догнать друзьями Чуя ловко прерывает. Да, ему явно не нравится эта временная петля, но в новую прыгать не хочет — слишком устал.

***

— Знаешь, а мы ведь так и не попробовали самое банальное, — спустя недолгий звонок без особых подробностей со стороны Накахары и жуткую усталость смертельную, как бы забавно это не звучало, подает охрипший от постоянного кашля голос Дазай, сидя на лавочке на уже породнившейся детской площадке. Всего часа два прошло с начала дня бесконечного двадцать восьмого апреля, а уже чувствуют себя, словно в мясорубке абсолютно бесчеловечно и жестоко перемололи на несколько раз, да собакам заживо кашицу кроваво-мясную скормить решили, а особенно угнетает и из веселья выдирает тот факт, что смерти становятся до ужаса болезненными, тело разлагаться слишком быстро после обнуления начинает, а еще улицы постепенно теряют свой привычный вид — и людей меньше, и шума, и вывески магазинные пропадать начинают, даже гребанные гирлянды и фонари, отчего после часов девяти вечера совершенно неуютно на улице становится, словно вот-вот и зомби какой выпрыгнет, так и не дав шанса дождаться ночи и относительно, в их понятии, естественной смерти. — И что считается самым банальным во всем этом временном пиздеце? — фыркает уставший и явно морально обмякший после неудавшейся репетиции оркестра Накахара, затягиваясь сигаретным дымом. — Лечь спать! — У меня ни разу не— — Не удавалось уснуть, знаю-знаю, — Дазай подскакивает с лавочки и встает напротив сидящего на ее спинке Накахары, — Но если мы ляжем спать вместе? Даже если не уснем, может, таким образом сможем продлить время жизни! Ну а еще у меня и правда не осталось ни моральных, ни физических сил, так что я просто хочу побыть в горизонтальном положении, не предполагая при этом свой труп, распростертый на асфальте или вроде того. Чуя фыркает и потягивается, и его суставы хрустят так, словно не газы собираются в пузырики и лопаются, а это сами косточки, соединенные суставами, ломаются пополам, мелкими щепками впиваясь в ткани и разрывая их. — То есть я правильно понимаю, что ты хочешь затащить меня в постель? — Как вульгарно, Чуя!

***

Многоэтажный дом, в котором поселился Дазай, оказался и правда чересчур близко к музыкальной академии Накахары, отчего лишь сильнее начинает накручивать себя, как же так вышло, что ни разу за два года не встретил его на улице. — Мда, как и думал, — нарушает тишину ушедший на кухню Осаму. — Мир катится в ад, люди исчезают, здания и предметы пропадают, даже еда сгнила! Что за несправедливость! Чуя фыркает с отвращением, заглядывая через плечо друга в открытый холодильник — ужасно удивляет, что запаха гнили и мертвечины нет, но и без них не особенно приятное впечатление складывается, потому что перед глазами то, что раньше можно было назвать закусками, фруктами, овощами, так и не приготовленными мясом и рыбой, и все остальное превратилось в мертвую разложившуюся кашу, приправленную разными видами плесени, но это и не страшно в их-то случае, ведь умирающие тела давно уже не чувствуют ни потребность справить естественную нужду, ни жажду, ни голод. Ни жизнь. Ничего. — Что ж, — подытоживает открытие Накахара, похлопав по чужому плечу, — думаю, нам уже давно стало ясно о том, что происходит вокруг, так что давай продолжим игнорировать это и ляжем спать. И они и правда ложатся в кровать — кровать большую и ужасно удобную по мнению Чуи, который словно бы и правда что в ней растворяется, едва голову на подушке устраивает и одеялом до подбородка накрывается, а может, это в нем настоящая усталость изможденного тела говорит, он не знает и думать об этом сейчас совершенно не хочется, — хочется только ловить каждое мгновение, каждый шорох, тяжелое дыхание из-за едва работающих, так еще и прокуренных легких. Хочется никогда-никогда больше глаза не открывать, перестав моргать, чтобы сполна насладиться таким забытым, раньше до домашнего привычным действом, как дележка кровати на двоих. — А помнишь, как мы люстру разбили на ночевке в пятом классе? — словно мысли научившись читать, вдруг подает голос улыбающийся Дазай. Чуя переворачивается набок, повторяя позу друга. Смотреть в родные глаза больше не страшно и не стыдно. Только все еще грустно отчего-то. — Не мы, а ты. — Ты первый начал меня бить подушкой, так что! — Не бить, а душить. — Ну еще лучше! — театрально продолжает возмущаться Дазай, укутываясь посильнее в одеяло — отчего-то с каждой новой смертью становится все холоднее и холоднее, словно кровь в венах замедляет свои потоки каждый раз. — Мне понравилось, что мама разозлилась тогда не от самого факта упавшей лампы, а из-за того, что Аки на уши встал и его никак уложить назад не получалось. Чуя вдруг улыбается, опуская взгляд и начиная смотреть куда-то сквозь Осаму, и Дазай начинает смеяться, а Накахара так и улыбается этой ситуации, давно в нее погрузившись и словно позабыв о настоящем. — Мне нравится вспоминать такие моменты, — спустя пару тихих минут добавляет Дазай, уже не смеющийся, но все еще с нотками веселья и какой-то особо болезненной тоски в голосе. — Вспоминать то, что будто бы не ценил достаточно, не считал чем-то таким, что на самом-то деле очень даже важное и ценное, а когда потерял... Прости, я опять про это. — Я понимаю тебя. Прекрасно понимаю. Дазай внимательно всматривается в небесные, потухшие не то от жизни, не то от полужизни из-за временных петель, глаза, прикусывая губу. — Прости меня, Чуя. — За что на этот раз? — парень в непонимании выгибает бровь. — За то, что из-за меня ты пытался лишить себя жизни. Я никогда не смогу простить себя за это. Чуя теряется. — Не переживай, теперь мы оба лишаемся жизни на постоянной основе. — Это не то же самое, — Осаму отрицательно качает головой, прикрывая глаза, и его тон слишком серьезный. — Что ты хочешь от меня услышать? Чуя не срывается, не говорит это с надрывом или обвинительно. Чуя говорит это севшим голосом, волнительно и едва слышно. — Пообещай мне, — так же тихо отвечает спустя десятки секунд тишины, кажущиеся вечностью, Дазай, — что после того, как мы выберемся, ты будешь жить полной, счастливой жизнью с тем, кто уготован тебе су— — Прошу, не начинай. Дазай не хочет его слушать. — ...Уготован тебе судьбой, и даже на секунду не подумаешь ее оборвать. Прошу, просто пообещай мне. Чуя смотрит с мелкими язычками злости в глазах, порицательно так смотрит, губу прикусывает, словно сдерживает непослушный рот, желающий выбросить поток ругани наружу, но все же кивает. Кивает, как бы глупо это не выглядело. Он не думает о чем-то, не загоняется, потому что внезапно вздрагивает и приподнимается на локтях, неосознанно складывая в успокаивающем жесте ладонь на чужую спину — Осаму резко закашливается кроваво-черной массой, свиснув корпусом с кровати, чтобы выплюнуть всю эту жуть на пол: уже настолько привычны эти проявления умирающего организма, что плевать давным-давно на этикет какой или банальную гигиену — такое чувство, словно совсем скоро начнут попросту в рукава толстовок сплевывать или вроде того, потому что, а какая уже к черту разница, если ты все равно умрешь прямо вот сейчас или через пару тройку часов? — Ну и мерзость, — все еще хриплым после кашля голосом спустя пару минут выдавливает из себя Дазай, вытирая темно-красные губы, с которых тянутся такого же цвета плотные струйки крови, так и желая попасть на светлое постельное белье, на котором внезапно замечаются отчетливые пряди выпавших темных и рыжих волос. Чуя спешит их собрать, скатать в клубочки и выкинуть на пол. — Оказывается, пытаться выкашлять застрявший поперек горла гнилой кусок собственной печени не супер приятное занятие. Вот ты когда-нибудь чувствовал свою же печень гребаную на языке? Это просто отвратительно. Чуя горько усмехается, все еще не убирая ладонь с чужой спины, но сделать это все равно, к его отчего-то слишком сильному сожалению, приходится — Дазай, оставив на неестественно побледневшей коже руки слабо-красные кровавые мазки, с тяжелым, уставшим, чрезмерно уставшим стоном плюхается на мягкую кровать, прикрыв глаза. — Вот именно печень как-то не доводилось. Но было бы забавно, наверное, выкашлять ее полностью, чтобы приготовить и съесть. Ну, знаешь, на манер говяжьей или куриной. — Господи, заткнись, иначе меня снова стошнит, — Дазай в отвращении кривится, но со временем глупая улыбка все равно прорывается на бледном лице. — Интересно, а каннибалы тоже во временных петлях застревают и от скуки едят свои органы, раз потом на чужие переходят? — Мы, кажется, планировали лечь спать, а не обсуждать каннибалов, — напоминает Чуя, непроизвольно хмурясь из-за усилившегося тиканья часов в ушах. — Чуя, а ты бы любил меня, если бы я стал каннибалом? — Я бы не любил тебя ни при каких обстоятельствах. — Но ты уже облажался. «Знаю». — Заткнись. — Я тоже тебя— Чуя, не жалея сил, пинает Осаму по ногам, отчего тот болезненно вскрикивает и подскакивает на кровати, тут же растирая ушибленное место и невероятно оскорбленно прожигает исподлобья своими милыми карими глазами довольно улыбающегося Накахару. — Ты ужасно жестокий, Чуя-кун. Внутри что-то секундным спазмом замыкается, прорывая ледяной фонтан тревоги. Чуя старается прогнать кровавые картинки, созданные своими же руками. — Ничего страшного, ты заслужил. — Ты вообще-то у меня в гостях и в моей кровати, где твои манеры прилежного гостя? — Тебе напомнить, как ты вел себя у меня в гостях? Дазай кивает. — Справедливо. — Вот и помалкивай. Спустя пять минут глупых перепалок и попыток придушить друг друга подушками, они, наконец, успокаиваются, вновь переворачиваясь на бок лицами друг к другу. Спустя пять минут глупых перепалок и попыток придушить друг друга подушками, они, наконец, решаются уснуть привычным для обоих образом: в объятиях. Спустя пять минут глупых перепалок и попыток придушить друг друга подушками, они, к сожалению, не засыпают, чтобы проснуться утром двадцать девятого апреля. Они просто погружаются в давно забывшиеся, но такие нужные на протяжении двух долгих лет, объятия, не замечая, как их сердца одновременно останавливаются. Дазай больше не чувствует тошноту, вызываемую нуждой организма вырвать из себя гниющие органы. А Чуя больше не видит кровавые картинки приятелей Осаму, которые получили по заслугам, но окончательно растоптали мораль и психику Накахары.

***

— Я не понимаю, что я упускаю. Точнее понимаю, но я хочу найти обходной путь. — То есть ты понимаешь, что мы выберемся из этого только совместными усилиями, и поэтому тратишь вот теперь возможно и правда последние петли на то, чтобы обойти заложенную систему? Порой мне кажется, что ты просто действительно хочешь умереть, но я то тоже, но если уж Вселенная дает шанс начать все сначала, то как-то не особенно то и хочется умирать из-за твоего глупого эгоизма. Дазай говорит шуточным своим этим тоном, но Чуя слышит его серьезность и раздражение, бурлящее глубоко в гортани, словно еще слово, и оно прорвется сквозь зубы, и они снова начнут ругаться. А Накахара и сам не прочь поругаться, обида и запас язвительных словечек-обвинений еще не скоро иссякнут, но отчего-то, может, от этой смертельной усталости нескончаемой и желания освободиться от двухгодового ада морального, Чуя долго смотрит в карие глаза, зарывается пальцами в растрепавшиеся от ветра волосы и опускает тяжелые веки. — Это не имеет никакого значения. — Что именно? — с осторожностью спрашивает Дазай, поворачиваясь всем корпусом в сторону Накахары, смотря на упавшую огненную макушку, поддерживаемую руками. — Мое имя у тебя на коже. Если ты меня не обманул, конечно. Это не имеет никакого значения, потому что у меня на руке не твое. Вот и все. Дазай, фыркнув на втором предложении, принимается снимать эластичные бинты с левой руки, активно блокируя смятение и разочарование от финальных слов Чуи. Сам Чуя поднимает голову и чувствует тревожный всплеск, режущий ледяной полосой по груди, когда глаза натыкаются на изорванную где-то алыми, где-то белесыми буграми кожу руки, сквозь которые темно-коричневая надпись гласит:

«Чуя Накахара. 29.04.ХХХХ»

— Я пытался вырезать эту надпись или просто хотя бы немного скрыть, но она даже сквозь шрамы и раны виднелась, словно на костях прямо напечатана, ей-богу! Чуя кривится от театрального веселья и, не раздумывая, тянет искалеченную руку на себя, заставляя враз замолкшего Дазая самому приблизиться, да дыхание затаить, пока чужие пальцы проводят по зудящим от прикосновений буграм новой кожи, и Накахара все смотрит и смотрит, все думает и думает, и Осаму уже хочет сам отстраниться и начать дальше пороть чепуху какую-то, лишь бы этот чрезмерно интимный момент закончился, но Чуя сам вдруг слабо отталкивает руку чужую и говорит: — Хватит себя калечить. Выйдем из этого временного ужаса и запишешься к психиатру. — Ой-ой-ой, какие мы стали добрые, — язвит Дазай, отодвигаясь, чтобы вновь закрыть руку бинтами, да выдохнуть, а то дышать совсем перестал от страха! — И вообще, у меня нет денег на такие бездельные походы к дядькам-тетькам. — Найдем, — отрезает Чуя таким голосом, словно даже и взгляда удивленного или протестующего нельзя на него бросить, если не хочешь гнев его привести в действия, явно не самым хорошим и безболезненным способом закончившиеся. Но Осаму все равно пораженно всматривается в грозное лицо, смотрящее вдаль и искусно прячущее бешенную тревогу, разливающуюся по всему организму, улыбается благодарно и слабо кивает, и сверкает глазками, когда осознает, что Чуя все это боковым зрением увидел, тут же разжав челюсть. — Так что ты там говорил про имя на своей руке другое? — на выдохе ровно продолжает Дазай, падая на спинку лавочки с такой легкостью, словно не волнует его это. Словно не сжалось от досады сердце. — Я пробивал это имя, но не узнал ни одного Су... В общем, нет никого такого, — Чуя осекается, решая не называть вслух свою судьбу, но видит, как вздрагивает Осаму. — Я думал, моя задача найти его и спасти от смерти или вроде того, но из-за инцидента с мотоциклом, возможно, именно я должен умереть, чтобы он выжил. Возможно, моя временная петля началась из-за того, что Ширасэ спас меня на пешеходном переходе в первый раз, и вся вселенная дала сбой, в котором, к слову, и ты, и еще невесть кто может быть замешаны. Так что, Дазай, наши пути, может, и перекликаются, но я знаю, что мне нужно сделать. Сделать одному. — И вот ты хочешь сказать, что уже не пытался сам сигануть под мотоцикл, чтобы свою теорию подтвердить? — саркастично усмехается Дазай, не утаивая от бывшего друга нотки стали в голосе, похожие на ревность больше, чем на злость от чего-то другого. Чуя раздраженно кривит челюстью, что лишь дает Дазаю понять, что прав он, что прав во всем и вся речь Накахары совершенно ничего не значит, хоть и кажется логичной. — Я уверен, что ты все про соулмейтов читал, и знал, что такого парадокса не бывает, как у нас. Не может быть такого, что бы были разные имена, только если один не умер. — Значит, он попросту еще не родился, — размышляет Накахара, устало выдыхая. — Во-первых, это странно, — спустя некоторое молчание начинает Осаму, — во-вторых, это в любом случае опровергает твою теорию, что это именно тот младенец в коляске, которого убило вместе с матерью. Не смотри на меня так, я был в петлях столько же раз, сколько и ты, я даже был однажды около того магазина вместе с толпой людей. — Не опровергает, потому что дата перед самой смертью появилась. И эта дата — мой день рождения в этом году, так что очень даже возможно, что я умер по ошибке, а вот мой... В общем, из-за меня умерла какая-нибудь рожающая девушка вместе с ребенком, вот и все. Дазай не отвечает, смотрит задумчиво, но Чуя знает, что тот продолжит гнуть свою линию, знает, что вот-вот засмеется, знает, что начнет говорить глупости и делать все, чтобы появилось желание его треснуть, но тот не делает ничего — только смотрит в небесные глаза и выдает спустя минуту: — Тогда давай заключим сделку: ты поможешь мне кое-что проверить, а я помогу тебе найти этого младенца не родившегося или типо того. Хотя я все еще уверен, что ты ошибаешься. Чуя закатывает глаза, но отчего-то слишком быстро соглашается и просит поведать свою часть сделки, отрицая для самого себя, что вторая его никак не интересует пока-что, потому что единственное, чего сейчас хочется, побыть еще немного с Осаму, сделать с ним что-то совместное, наделать бед, чем промышляли во время дружбы. Просто побыть еще немного с Осаму. — Я хочу, чтобы мы поменялись ролями. Чтобы я умер вместо тебя, а ты — вместо меня. Как тебе идейка?

***

Страх при виде крошечных людей и сбивающего с ног ветра парализует Накахару, когда тот делает один крошечный шаг в сторону края крыши, тут же отпрыгивая назад, пугаясь еще сильнее, словно вот сейчас вот окажется, что наоборот еще ближе прыгнул и уже вниз летит, а не в метре стоит от обрыва смертельного. — Ты же в курсе, что я высоты боюсь? — спрашивает Чуя гневно, поворачиваясь к бодро шагающему с сигаретой Дазаю, что направляется к самому краю и наклоняется над ним. — Ты спятил?! Отойди, упадешь же! — Вау, ты за меня переживаешь? Это так мило! — Иди нахуй! — Только если на твой, — Осаму тушит бычок о перила и подходит вплотную к Чуе, выдыхая оставшийся в легких дым прямо в испуганное, перекошенное злостью лицо. — Не в первый раз умираешь, не дрейфь. Я вот так два раза уже прыгал, на второй даже весело стало! — Ты просто конченный псих, — заявляет Чуя и толкает парня в грудь, разворачивается, чтобы отойти еще дальше, но его останавливают. — Не трогай меня. — Тебе так не нравятся мои прикосновения? — Мне ты не нравишься. Весь. Отойди. — А вот тут уже врешь, — Осаму улыбается и, легонько щелкнув пальцами по веснушчатому вздернутому носу, разворачивается по направлению к выходу. — Будь добр разблокировать мой номер, чтобы мы могли созваниваться, ладно? Поболтаем перед смертью, так сказать! — Иди уже. Чуя хочет остановить его, хочет попросить остаться, но все, что получается — смотреть на удаляющуюся спину, пока та не скрывается за дверью, и молиться, чтобы сковывающий страх за жизнь не убил его раньше, чем это сделает двадцатиэтажное здание. Молиться, чтобы не почувствовал слишком сильную боль, которая с каждой смертью усиливается, молиться, чтобы Дазай не оказался прав и они не умерли по-настоящему, если именно в этом и заключалась суть головоломки.

***

— Не умер от страха еще? — Иди нахуй, — шипит в трубку Накахара. Держа одной рукой телефон, а второй обхватывая свой живот в успокаивающем жесте, Чуя спустя полчаса нахождения в тишине наедине со своими мыслями и страхом, чуть замедляет шаг, меря ими всю крышу, чтобы хоть чем-то себя занять и нервы подуспокоить, и с облегчением выдыхает, даже не пытаясь отрицать осознания того, как сильно он ждал звонка от Осаму и как сильно желал все полчаса вновь услышать его голос. — А твой дом ничуть не изменился, — заявляет Дазай, шмыгая носом. — Может, в гости к Аки зайти? — Оставь моего ребенка в покое, иди жди свой грузовик, — Чуя язвит, но мягкая улыбка слышится даже сквозь звонок. — Ты как там? Дазай спрашивает это спустя минутную тишину таким нежным тихим голосом, что Накахара останавливается, прикрыв глаза, и нервно выдыхает, вспоминая каждый случай, при котором Осаму говорил с ним именно вот таким своим тоном, тоном волнующимся, переживающем. Тоном таким, когда находился в самые тяжелые моменты рядом, смотря своими карими безднами прямо в душу, а затем неизменно крепко обнимал, ограждая своими длинными, еще не забинтованными руками от всего мира. — Странновато осознавать, что ты умираешь моей случайной смертью, а я твоей намеренной. И так в голове не укладывалось, а вот сейчас я только о том и думаю, что ты спрыгнул именно с этой крыши в мое восемнадцатилетие. — Да, из твоих уст это действительно жутковато звучит. — Ты за эти два года совершенно разучился людей поддерживать, идиот. Вот вообще никак не помогаешь! Дазай смеется. Чуя присаживается спиной к высокому ограждению, задерживая дыхание, чтобы расслышать каждую нотку родного смеха, не упустить ни один звук, выливающийся в мелодию. Мелодию, которая могла навсегда погаснуть двадцать девятого апреля в его восемнадцатилетие. — Прости, — вдруг выдает Осаму. Чуя открывает глаза, чувствуя тревожный осколочек, уколовший сердце. — За что именно? — За то, что тебе пришлось узнать об этом. Я хотел уйти из мира, чтобы освободить себя и не портить твою судьбу, а вышло полностью наоборот. — Если тебе станет легче, у меня по-прежнему каждый день вырисовывается на руке не твое имя, так что судьбу ты мне не испортил. Дазай что-то шутит там свое, а Чуя тяжело выдыхает, осознавая, что ему самому от этого факта нисколечко не легче. — А ты мне так и не расскажешь, что там за любовь всей жизни у тебя на руке? Чуя, придержав телефон плечом и задрав рукав толстовки, скептически взглянул на почти полностью проявившуюся надпись с именем неизвестным и сегодняшней датой. И Чуя фыркает, чрезмерно резко одергивая ткань, и встает на ноги, бросив взгляд на лежащую рядом скрипку и полупустой рюкзак, забытий только пачкой сигарет, наушниками и нотами для репетиций. — Нет. И, к слову, уже пора умирать. — Точно, уже пора, — слишком серьезно для этого забавного предложения отвечает Дазай. — Кажется, я вижу фары твоего грузовичка. Кто знает, может, ты бы и не помер, если бы на дорогу смотрел. — Ты можешь хотя бы перед смертью рот закрыть? — Ладно, — усмехается Осаму, делая не видимый для Накахары шаг прямо на середину дороги, смотря на со стремительной скоростью летящий грузовик. — До следующей временной петли? — Ага, — сдавленно отвечает дрожащими ногами встающий на ограждение Чуя, даже не соображая сейчас, что Дазай заранее знает о провале. — До следующей временной петли. Одна нога с тяжестью отрывается от спасительной каменной конструкции, сердце бешено колотиться, а Чуя, как мантру, повторяет последние слова Осаму. Дазай, с почти полностью скрываемой нервозностью, выдыхает рвано в трубку, так и не отключив звонок, и даже делать это, честно говоря, изначально не собиравшись, и закрывает глаза. Они делают шаг.