Потому что я не умираю, сколько бы раз меня не убивали.

Чуя падает на колени, судорожно хватая воздух под сейчас слышимые словно бы под водой слова Ширасэ о том, что не хочет на репетицию идти, а затем дергается, когда рука испуганной Юан падает на плечо, и ее голос тоже под водой, и Чуя то ли не может сейчас понять, о чем она говорит, то ли даже не пытается, потому что его сердце бешено стучит, а в голове до сих пор отдает болью из-за столкновением с асфальтом, и Накахара думает, что вот поднесет сейчас пальцы дрожащие к макушке, а по ним потечет кровь и остатки размозженный мозга. «Чтоб я хоть раз еще согласился на ебанные предложения Дазая». — Чуя, да что с тобой?! — Юан полностью теряет самообладание, и к ней подключается и Ширасэ, садясь на корточки с другой стороны от девушки, тем самым окружая Накахару, из-за чего он чувствует себя запертым, словно в коконе. Застрявшим. — Я пойду домой, мне плохо, — Чуя резко встает, не без помощи опоры в виде стены магазина. — Мы пойдем с тобой, — голос Ширасэ заглушается звонящим телефоном, который Чуя тут же поднимает на уровень глаз, не понимая, успокоение в знакомом имени видя на экране или, наоборот, злость, разъедающую мозг. — Нет, идите на репетицию, потом поговорим. До тошноты сводящее с ума тиканье часов в голове вдруг начинает напоминать рев мотоцикла. Ноги подкашиваются, но Чуя за считанные секунды умудряется потеряться в толпе, срываясь с места и отвечая на звонок. «Только бы успеть!» — Беги к тому магазину, времени почти не осталось! — выпаливает Накахара в трубку, чувствуя, как вновь начинает задыхаться не то от бега, не то от еще чего-то, сейчас не до этого ему, чтобы причину находить. — Неужели ты серьезно собира—? Чуя отключается, и ускоряется до предела, прорываясь сквозь удивленную толпу и даже едва машиной не сбивается, наплевав на красный свет пешеходного перехода, и он судорожно хватает ртом воздух, как мантру про себя повторяя слова: «Прошу, пожалуйста, дайте мне успеть, дайте мне успеть, дайте—», и он не знает, кого именно просит, может, мотоциклиста самого или кого-то свыше, словно в Бога в одночасье поверил, но это не помогает. Резкая боль в руке и рывок в сторону, крепкие руки на животе и быстро-быстро вздымающаяся грудь, ощущаемая спиной, непонятные, не воспринимаемые мозгом слова у самого уха и начинающая с невероятной силой раскалываться голова оказываются на втором плане где-то далеко-далеко, пока всепоглощающий ужас и страх в собственных глазах за считанные секунды нитями паутины уползают по кровотоку из глазных капилляр прямо к аорте, а там и в левый желудочек сердца, сковывая его, не давая сделать еще один стук, еще одно движение, продлившее бы жизнь. Он не успел. На глазах Накахары мотоциклист не справляется с управлением, заезжает на тротуар, едва не столкнувшись с машиной, чудом не задевает идущего по делам мужчину в наушниках, что тут же отскакивает, падая и отползая рефлекторно, словно мотоцикл вдруг обернется монстром жутким и двинется назад на него, и аккурат вписывается в коляску, а затем и в женщину, которую на такой сильной скорости толчком отбрасывает на несколько метров. Будучи еще в сознании, она вписывается всем телом прямо в витрину магазина, но догнавший мотоцикл вновь ее сносит и протаскивает до угла, доезжает до стоящего в ужасе Накахары, все еще находящегося в крепких объятиях со спины Дазая, вылетает на проезжую часть и наконец врезается в фонарный столб, выкидывая водителя прямо под колеса остановившегося автобуса на перекрестке. Кто-то кричит, собирается толпа, у переломанной, словно окунувшейся в банку красной краски, мертвой женщины снуют туда-сюда несколько людей, не понимающих, что с ней делать, а Чуя задыхается, смотря полными ужаса и слез глазами на изломанную коляску, крохотную ручку и размозженную черепушку, прямо как его самого в прошлой временной петле. Словно в замедленной съемке Чуя выпутывается из рук Дазая и на ватных ногах движется мимо мертвой женщины к коляске, падая у нее на колени. Его пытаются оттащить, спросить что-то, он слышит звуки сирен и чувствует руку Осаму на плече, пытающего его вернуть в реальность, но Чуя не вернется, нет, он не вернется в реальность, он не сможет. Накахара дотрагивается дрожащими пальцами до крохотной ручки и его захлестывает истерика. — Чуя, нам нужно уходить, — не менее испуганный голос Осаму просачивается сквозь толстую стену в сознании, но Чуя вспыхивает, как только его пытаются оттащить. — Не трогай меня! Это ошибка, это все ошибка... Господи, ты не должен был умереть-ты-не-должен-был-умереть-ты-не-должен-был— Полицейские, расталкивающие толпу для подступа медиков к трупам, словно помогут им они сейчас, помогают Дазаю грубо оттащить Накахару, Накахару ужасно уставшего и ничего не видящего из-за слез, а оттого и не сопротивляющегося уже, и это дает возможность Осаму после ухода мужчин в форме сесть на пропитанный теплом солнца асфальт, обняв Чую и отвернув его голову себе в грудь, прикрывая обзор. — Это моя вина... — Чуя скукоживается в чужих объятиях, обвивая руками шею Дазая. — Это моя вина... Это— — Тише, милый, тише, ты не виноват, слышишь? Чуя, ты не виноват. Не виноват. Накахара зажмуривает глаза до боли, задыхаясь из-за не прекращающихся новых потоков слез, такого родного «милый», поглаживаний головы и выворачивающей все органы наизнанку обиды. Обиды на то, что не может повлиять на этот исход, обиду на то, что вселенная не дает умереть ему под колесами мотоцикла, напротив, специально дает увидеть кровавые итоги того, с чем Чуя просто-напросто должен смириться, словно издевается она так, мол, вот, посмотри на тех, кто продлили твою никчемную жизнь, посмотри внимательнее, приглядись, ведь они умерли, чтобы ты продолжил жить, а они ведь так не смогут, так помни же их жертвы до конца своих дней, если они однажды настанут — вдруг, настолько ты глуп оказался, что даже не додумаешься найти решение из временной петли, так и оставшись в ней, но ты не думай, если так оно и случится, я от тебя не отстану, заставляя каждый раз смотреть на то, что будет сниться тебе в кошмарах и прокручиваться в голове каждую секунду прожитую. Чуя чувствует приступ тошноты и выпутывается из объятий успокаивающего его Осаму, как из чего-то противного и удушающего, желая больше никогда их на себе не испытывать, а затем его выворачивает наизнанку, едва отходит от друга на несколько шагов, и он падает на колени, а когда поворачивает голову в сторону проезжей части, пытаясь отдышаться и отогнать от себя новый приступ, даже не пытается увернуться в сторону, когда на него вылетает машина такси, водитель которой явно пьяный и явно завороженный не дорогой, а распластавшимися трупами на асфальте недалеко от него, окруженными бесчисленным количеством машин скорой помощи и полиции. И Чуя срывается с места, бросая скрипку, стоит вселенной вновь запустить середину дня двадцать восьмого апреля. «Я успею». «В этот раз я точно успею». Накахара просчитывает все — потерянные минимум две минуты в окружении друзей после слишком сильного стресса из-за падения с многоэтажки, не настолько быстрый бег, который выжимает из себя в этот раз, даже не удосуживаясь вовремя вдыхать такой нужный сейчас воздух, а также свою начавшуюся истерику, во время которой можно было бы вполне заняться пострадавшими — вдруг, еще живы они были, а он так сильно погряз в ужасающей картине, его парализующей, что даже не подумал о такой маловероятном, но по-прежнему возможном факте? Упорно игнорирует звонящий в кармане телефон, грубо расталкивает на своем пути людей и вновь чуть не попадает под колеса машины, перебегая в неположенном месте дорогу, и он, даже не думая, что вообще на такое возможен, начинает бежать еще сильнее, достигая пределы собственного тела и физической его подноготной, когда замечает маневрирующий между двумя полосами дороги мотоцикл. — Что вы делаете?! Чуя, схвативший за руку женщину с коляской, грубо оттаскивает ее в сторону. Но это не помогает. Заранее обо всем догадавшийся Дазай, полностью запыхавшийся и выжатый словно лимон, не успевает даже дыхание перевести и нормально воздуха глотнуть, когда мотоцикл сначала вписывается в то место, где должны были стоять жертвы, а затем, резко повернув руль, врезается прямо в Накахару со «спасенными» этими самыми жертвами, а самого Осаму словно вилы протыкают, и он захлебывается переполняющей рот кровью, в одно мгновение вновь возвращаясь в магазин, в котором оказывается каждый чертов раз в середине дня двадцать восьмого апреля, в отделе с молочными продуктами, где каждую неделю покупает молоко для небольшого семейства котят, подкармливать которых стало традицией на протяжении полугода.

***

Чуя не останавливается, тратя еще две попытки, медленно, но верно убивающих изнутри тело, а Осаму так и продолжает бежать в одно и то же место, выбегая из магазина и снося пару тройку вещей со стеллажей, на ходу тщетно пытаясь дозвониться, по его мнению, полностью слетевшему с катушек Накахаре. Оба начинают замечать, как на пути до заветного места трагедии становится все меньше и меньше людей, машин и даже звуков — словно вселенная больше не может тратить свои силы на воссоздание полной картины реального мира, который как таковым давно уже не является, и постепенно перестает контролировать чары свои, отчего они рушатся. На шестую попытку обогнать мотоцикл и спасти людей, Чуя кашляет кровью и задыхается уже после минуты бега, однако успевает, но все равно поменять исход событий не выходит: решив оттащить женщину с ребенком не чуть дальше, куда в любом случае долетает мотоцикл, а прямо на дорогу, их троих сбивает машина, а вот Дазай уже аккурат попадает под колеса потерявшего управления байкера, когда вылетает из-за угла на место трагедии. На восьмую попытку Осаму уже не решается бежать, потому что у выхода из магазина находит на себе все еще кровоточащие ссадины, заработанные из-за прокатившегося под колесами тела по ни разу не гладкому асфальту, и проводит оставшиеся несколько минут до смерти сидя на крыльце, чувствуя не то так и не восстановившееся дыхание из-за бесконечных пробежек, не то в принципе отсутствие в организме процесса правильного вдыхания и выдыхания получаемого кислорода, который совершенно не желает наполнять легкие хотя бы до крохотного минимума, не позволяющего потерять сознание из-за кислородного голодания. Восьмая попытка для Чуи выходит чуть лучше, хотя тоже страдает от гипоксии и тоже замечает на себе отчего-то не прошедшие, как в прошлые обнуления, раны, и даже добегает успешно до приезда мотоцикла, но в последнюю секунду не успевает оттащить женщину с коляской на приличное расстояние, вновь попадая под колеса. Накахара остается в сознании еще две секунды, чувствуя изгрызающую все тело словно хищник, боль от полученных травм. Дазай остается в сознании еще две секунды, истекая кровью, когда на него падает металлическая вывеска магазина, прорезающая его шею почти напополам, перерубив шейные позвонки.

***

Осаму благодарно выдыхает, когда проходит больше получаса с момента обнуления и ничего не происходит. Шея все еще мерзко болит от недавнего разрыва тканей и костей, и Дазай даже не удивляется, когда чувствует на том месте, куда недавно втыкалась металлическая вывеска, бугристый шрам — спасибо, что не зияющая дыра, думается. Очень, чрезмерно сильно беспокоится парень за Накахару, а оттого, когда когтистые лапы Смерти растворяются, лишь на время, но все же растворяются, Осаму тут же набирает друга, телефон которого так и не поднимается для ответа, но знание, где может быть наверняка сломленный и полностью искалеченный моральными потрясениями Чуя, быстро всплывает в голове, ведя ноги к той самой площадке. — Ты вообще помнишь, что твое самовольничанье и меня убивает тоже, а? — Дазай устало опускается на скамейку лицом к сидящему на ее спинке Накахаре. Накахаре, глаза которого стеклянным взором устремлены сквозь площадку, сквозь асфальт, землю и каменные породы, словно до самого земного ядра пробивает себе путь. Чуя, однако, никак не отвечает на шутку эту — даже не кривится раздраженно и даже не улыбается. Дазай, прикусив губу, медленно поднимается и садится рядом с другом на спинку скамьи, внимательно рассматривая усыпанный цветущими веснушками профиль и точно такие же бугристые алые шрамы в разных местах его тела. В голове разумно всплывает мысль о том, что давно уже перешли ту грань, когда временные петли были безвредными, потому что теперь они полностью съедают их и физически, и морально, и внешне. — Я рассказывал, как меня в детстве сбила машина? — вдруг выдает самым будничным голосом Чуя, не меняясь в лице и лишь рот открывая, словно кукла какая. Увидев краем глаза обескураженное, еще более взволнованное родное лицо, чем минуту назад, Чуя продолжает: — Отец тогда опять напился и, как я уже сейчас осознаю, решил завязать драку с мамой, и тогда она быстро спровадила меня вечером погулять с Аки — ему тогда года четыре было, не больше. — Подожди, то есть мы на тот момент уже общались, но ты мне этого не рассказал? — перебивает его Дазай, складывая в уме возраст Чуи, которому на тот момент было как минимум лет двенадцать. — Это была зима и стемнело быстро, — продолжает Накахара с легким напором, показывая, что для вопросов не время, — так что я, погруженный в мысли из-за ссоры родителей, не заметил машину, которая упорно тормозила, и сигналила, вот только Аки быстро среагировал, отпрыгнув назад на тротуар, а я уже опоздал. Весь удар пришелся на ноги, потому что из-за льда я поскользнулся и меня протащило за машиной. У меня несколько операций было, на последней даже остановка сердца была из-за потери крови вследствие халатности хирурга-ординатора. Говорили, я инвалидом останусь, но мне повезло. Чуя усмехается, уронив голову вниз и сжав руки в замке до боли. — Я постоянно думал о том, что было бы, если бы Аки не среагировал, если бы не убежал, если бы задело его. Еще год мне несколько раз в неделю снился кошмар, где хрупкое, маленькое тельце брата искорежено и залито собственной кровью, а я стою на тротуаре, смотря все это время на летящую машину и не в силах его спасти. Я запретил семье говорить об этом случае тебе, потому что ты был потрясен смертью мамы, и я не хотел еще сильнее угнетать. Я решил оставаться сильным около тебя, отвлекать и поддерживать. — Господи, Чуя... — шепчет Дазай, не сводящий обескураженный взгляд ни разу за всю историю с профиля друга. — Чуя, ты даже будучи на пороге смерти не мог подумать хоть раз о себе! Сколько еще таких историй от меня скрыто? Может, когда у меня был легкий насморк и ты приносил мне лекарства, ты в тот день от маньяка убегал, а? Накахара улыбается, улыбается устало и когда поворачивается на Осаму, в груди последнего что-то болезненно екает так сильно, словно вот-вот и новая смерть подступит, но этого не происходит, хоть сердце и разрывается на мелкие кусочки, когда небесные глаза застилаются помимо смертельной усталости еще и слезами бессилия. — Я не могу перестать в том младенце видеть Аки, Осаму... Этот сорванный на всхлип шепот полностью ломает Дазая, настолько, что он перестает дышать, смотря на трясущееся в немых всхлипах тело и капающие на щеки глаза, и он обнимает Чую так осторожно, так крепко и так нежно, как только получается, зарывается пальцами в рыжие локоны, водит ладонью по спине и все шепчет и шепчет успокаивающий лепет, чувствуя, как Чуя полностью вжимается в него, не переставая дрожать и громко, устало всхлипывать. Накахара готов выть от усталости, от чувства гниющего тела, от бесконечной, лишь усиливающейся с каждой смертью боли, от высосанных сил, которые ничем не восстанавливаются, от полного отсутствия ощущения жизни. Накахара начал сходить с ума в самую первую временную петлю, он окончательно сошел с ума, когда его переклинило на убийства бывших дружков Дазая, и последним этапом в виде лишения рассудка стало бессмысленное, так и не удавшееся спасение женщины с младенцем. И теперь в Чуе нет абсолютно ничего: ни жизни, ни рассудка, ни чувств, ничего. Все, что от него осталось — пустая оболочка, оболочка прогнившая и вот-вот окончательно рассыпанной ставшейся. — К черту все, я устал, — спустя несколько минут, чуть успокоившимся, но по-прежнему дрожащим голосом произносит Накахара, сильнее обвивая руки на чужой талии и укладывая голову на плечо, позволяя весеннему ветру расцеловать мокрые щеки. — Пошли домой. Хочу увидеть Аки. — Домой? — Дазай отстраняется, заглядывая в покрасневшие от слез глаза с осторожностью и одновременно с этим полной сконфуженностью. — Я не уверен, что твоя мама одновременно переживет и твой прогул музыкалки, и меня на пороге. — Плевать. Я хочу увидеть Аки, — Чуя вдруг принимает уверенный вид, вытирает щеки и, полностью выбравшись из хватки недоумевающего и по-прежнему переживающего Дазая, ловко спрыгивает со спинки скамейки, стремительно уходя с площадки и бросая на последок: — и Аки, к слову, тебя тоже хотел бы увидеть. Осаму поражено застывает, смотря в удаляющуюся спину, и никак не получается перестать быстро моргать широко раскрытыми глазами, вновь и вновь, словно эхо в чаще леса, проигрывая последние слова Накахары.

***

— Я дома! Чуя быстро закрывает за собой дверь, оставляя Дазая на улице, и тут же натыкается на Кое. — Почему ты не пошел на репетицию? Господи, откуда у тебя такие круги под глазами? Чуя, ты слишком бледный, заболел, что ли? И зачем тогда шатался невесть где полдня? — с порога уже вопросами заваливают, что ж такое! — Со мной все хорошо, я... — Чуя прикусывает губу, раздумывая над тем, как лучше вновь протолкнуть на порог дома Дазая, чье присутствие в нем выветрилось еще два года назад с первым весенним ветром, но он знает, прекрасно знает, что вновь все обнулится спустя пару часов, так что, а есть уже разница ли? Стоит ли тратить драгоценное, так стремительно быстро утекающее время для грамотных, подготовленных речей? — Ладно, уже все равно. У нас гости. С этими словами Чуя открывает входную дверь, не обращая внимание на испуганное и совершенно не подготовленное к такому быстрому раскрытию, — договорились же, что позвонит сначала! — чудо забинтованное, выросшее за два года еще сильнее, отчего Кое раскрывает рот и даже не требует объяснений каких-то, потому что для начала самой бы осознать, что так сильно изменившийся человек раньше, словно уже и правда что в другой жизни, был практически членом этой семьи прежде чем исчезнуть бесследно. — Здравствуйте, Кое-сан...кхм. Кое в полном шоке, Осаму ужасно взволнован и явно не особенно-то и комфортно чувствует себя, а Чуя, с головой окунувшийся в апатию, отливающую чем-то мутным, черным, слизким и ужасно противным, от чего не отмыться словно бы никогда не получится, будто что-то физическое это, сковывающее каждое движение и дышать не дающее, с совершенным безразличием смотрит в стену напротив, пока Дазай нервными движениями развязывает шнурки потрепанных и явно продырявленных в подошве кед, а затем хватает его за руку, направляясь уверенными шагами прямо к лестнице. — Молодые люди, а вы не хотите ничего объяснить? — кричит вслед Кое, складывая руки на груди, отчего Дазай останавливается, но Чуя уперто тянет его дальше. — Накахара, остановись, кому сказали! — Мы помирились, а еще он мой соулмейт, — совершенно безэмоциональным голосом на ходу кидает Чуя, прежде чем скрыться в полутемном коридоре второго этажа. — Мы немного посидим с Аки и обязательно все тебе расскажем. Кое что-то кричит им в след взволнованным, но точно не недовольным или каким-то таким, что точно злость выражал бы на Осаму, голосом, когда Чуя отпускает забинтованную руку и просит постоять немного в коридоре, а сам стучится в комнату брата. От покосившегося от времени самодельного разноцветного плаката на двери с подписью «Принадлежит Накахаре Аки», Дазая выворачивает наизнанку взрыв невыносимой ностальгии и ужасной грусти, грусти какой-то вяжущей и тяжелой, потому что прекрасно помнит день, летний жаркий день, когда после школы вместе с Чуей помогали рисовать Акихиро школьное задание, а затем с энтузиазмом подхватили идею ребенка ему табличку на дверь красивую нарисовать в стиле космоса с яркими-яркими золотистыми звездами и небесными телами всех форм, цветов и размеров. — Эй, акуленок, у меня для тебя сюрприз, могу войти? — Чуя, просунув голову в небольшой проем в двери и, как Дазай, умирающий от бури эмоций с самого порога дома, догадывается, получив утвердительный ответ, поворачивается уже к другу, адресуя слабым шепотом последнюю реплику перед полным разрывом сердца Осаму от переполняемых чувств: — Проходи со мной. — А что за сюрп— Дазай, замечая из-за спины Накахары его младшего брата, который едва похож на себя два года назад, теряется, когда его замечают, его предательски открывают взору мальчика, отходя в сторону, и его замечают. Аки его замечает. — О...Осаму?... Осаму! — Аки, сидящий на мягком коврике в забитой больше того книгами, чем игрушками игровой зоне, подрывается с места и с разбега запрыгивает, словно мартышка, прямо на Дазая, радостно пища на весь дом. — Осаму-Осаму-Осаму! Мама, Осаму пришел! Дазай, крепко обнимая повисшего на себе мальчика, чувствует стремительно тающий с плеч груз, несмотря на тяжесть десткого тельца, которое тут же начинает кружить по всей комнате, восхищаясь вслух тем, как же сильно он вырос, и виня себя уже мысленно в том, что пропустил столько времени. Вдруг спустивший апатичную маску с лица Чуя расплывается в счастливой улыбке, скрещивая руки на груди, когда дверь за его спиной приоткрывается, подсвечивая лицо пришедшей на крики Кое. — Да уж, за два года ничегошеньки в вашем поведении не изменилось, молодые люди, — выдает женщина, на лице которой никто из присутствующих не находит ни единой доли недовольства или агрессии, но Чуя все равно решает выйти с ней в коридор, дав повод Аки вдоволь наобниматься с Осаму, разговор про которого с младшим братом хоть и обнулился, но очень сильно запал в голову. Едва за дверь выходят, как Кое тут же руки на груди складывает, требовательно смотря в глаза старшего сына. Сына, который хочет лечь в обнимку с теми двумя и уснуть крепко-крепко, как раньше. — Я не говорил тебе раньше, но мы помирились еще месяц назад. Как раз таки из-за того, что Осаму рассказал о моем имени на своей руке, — Чуя никак не меняется в лице и в голосе, потому что почти ведь даже не врет, все действительно так и было, вот только временные рамки из воздуха придуманные, да и не особенно-то и задумывался все это время, простил ли Дазая, потому что очень не хочется. Но знает, что простил. И легче от этого не становится. — Чуя, ты уверен в том, что все у вас хорошо? — Кое подходит чуть ближе. — Ты уверен в том, что опять не будешь висеть на волоске от смерти? Накахара устало улыбается, поворачивая голову на чуть приоткрытую дверь, сквозь щель которой замечается радостный Аки и внимательно его слушающий Дазай, сидящий на полу. «Знала бы ты, что каждое мгновение я нахожусь на границе жизни и смерти, мама». — Ты знаешь, я люблю Осаму, но ваша ссора правда оставила на моей голове много седых прядей, — продолжает Кое, уже словно бы и не надеясь получить от сына хоть одно словечко в ответ. — Но если он не обманывает, если это не татуировка и через пару часов на твоей руке тоже появится его имя, я не скажу ничего против Судьбы. Но вы оба будете под серьезным наблюдением, потому что доверие Дазай мое уничтожил. — Обязательно появится, — на выдохе произносит Накахара, чувствуя болезненный ком в горле. — Конечно, появится. Женщина удаляется, сказав что-то напоследок, что проносится мимо подростка. Чуя остается один в темном коридоре и продолжает наблюдать за весельем Аки и Осаму через щелочку двери, пока в сердце взрывается невыносимый всплеск печали. «Конечно, не появится».