Чернильные зарисовки

      Николас просыпается, когда за окном сизая бестелесная муть. Облака ещё подёрнуты ночным мраком и наползают на окно, набухают, грозясь ворваться в комнату.       Перевернувшись на другой бок, Николас жмурится, пытаясь снова уснуть, но так становится ещё хуже. От ощущений, обвивающих сознание, не избавиться, не отмахнуться, не отвернуться. Они такие же неясные, зыбкие, поглощающие, как и облака. Кажется, откроешь рот — и они заполнят рот, набьются лёгкие, начнут сочиться из глазниц плотным туманом и ощущением опасности.       Сдавшись, Николас поднимается из постели.       Мир немного качается, сумрачный и нечёткий. Зажечь свечу кажется кощунством, а чары даже для лампы отзовутся болью, поэтому Николас выходит из комнаты. Подальше от окон, от наползающих облаков и давящего чувства, что небо сейчас поглотит.       За окном проплывают киты, когда Николас проходит мимо. Он не смотрит.       Внизу тепло, горит растопленный камин, перед ним сидит Айден. Услышав Николаса, он оборачивается. Его фигура очерчена отблесками огня с одной стороны и сизым утром с другой, но в гостиной не такие большие окна, в гостиной ворон на стене, в гостиной Айден, чьи суровые черты становятся мягче, когда их озаряет улыбка.       Он ничего не говорит, садится на диван, и Николас подходит также молча, устраивается рядом и кладёт голову на колени Айдену. Зажмуривается, но на этот раз облака позволяют дышать. Плотно стискивают сердце, но это почти не больно.       — Айдз, мне нехорошо.       Его шёпот звучит не громче потрескиваний поленьев в камине. Рука Айдена бережно гладит по голове, и голос у него звучит также мягко:       — Ты можешь это прекратить.       — Знаю, — он действительно знает. Как знает и кое-что другое. — Нет.       Просыпается Николас несколько часов спустя, когда Майлз трогает его за плечо. Полностью собранный и немного испуганный Майлз:       — Завтрак уже…       Николас садится на диване, сонно озирается и трёт глаза. В гостиной нет и не было Айдена, как нет и китов за окнами. Даже разожжённого камина и того нет, и Николас дрожит от холода в тонкой льняной одежде для сна.       — Да, — кивает он Майлзу, не вполне понимая, о чём говорит. — Да. Завтрак? Я сейчас.       Он приводит себя в порядок в ванной, одевается в дознавательскую одежду, тщательно причёсывается и ни на миг не теряет сосредоточенности, не позволяет облакам снова заполнить сознание и поплыть. Его даже хватает на то, чтобы за завтраком спросить у Майлза про учёбу.       Всю дорогу в экипаже Николас пытается вспомнить, что Майлз ответил, но так и не выходит.       В Управлении шумно, утро и работа давно в разгаре. Остановившись перед окном, Николас всё-таки смотрит в него, смутно надеясь, что ничего не увидит. Но облака наползают и стискивают, такие низкие, что невозможно дышать. А кит по-прежнему плывёт там, и к нему присоединяется второй.       Кто-то обращается к Николасу, что-то спрашивает, но он не отвечает и, низко опустив голову, спешит в свой кабинет.       Линард что-то пишет в свой блокнот. Подняв голову, видит Николаса и хмурится:       — Плохой день?       Они их так и зовут, «плохие дни». Сумев только кивнуть, Николас садится за свой стол. Но буквы перед глазами расплываются, в ушах далёкие песни китов, Николас слышит оглушительный стук собственного сердца и с трудом делает каждый вдох. То ли шепчет, то ли ему кажется, что шепчет:       — Айдз…       Признав поражение, Николас ложится на стол, накрыв руками голову. Он покачивается на плотных, обволакивающих волнах. Он сам как туша кита на мелководье, мёртвая, изъеденная крабами, разлагающаяся изнутри, хотя оболочка выглядит ещё крепкой.       Линард что-то говорит, Николас слышит его голос, но тот сливается с шумом прибоя. А может, это звук кровотока внутри собственного — или чужого — тела. Но, кажется, Линард помогает лечь, потому что становится лучше, руки вцепляются в ткань дивана, и даже пробивается голос Линарда:       — Позвать лекаря?       — Нет, — бормочет Николас. — Он не поможет.       Лекари не лечат то, что вызвано связками. Они ничего не могут. Линард тоже это знает, но всё равно зовёт — хотя это Байрон.       У того есть полное понимание ситуации и нарс-таланские подходы, поэтому он кладёт пальцы на запястье и считает пульс. Возможно, притаскивает аретфакты, потому что Николасу становится легче дышать. Он не открывает глаза, но слышит не только шум или китов, но и слова Байрона:       — Плохой день. Возможно, после него станет лучше.       Так всегда говорит Байрон. Что плохие дни необходимы, они означают перелом, после которого наконец-то может наступить улучшение. Пока этого не происходило, но Николас искренне верит.       Посчитав пульс, Байрон как будто медлит, но добавляет:       — Ты можешь закрыться.       Николас не отвечает. Зачем? Он никогда этого не сделает. Не закроется, не отгородится от связи, не прекратит.       Где-то во дворце лежит Айден, это его видения, его ощущения, он так и не очнулся, когда выпустил слишком много силы, упустил контроль. Он дышит, но не возвращается. Николас знает, что их связка — единственное, что может указать Айдену дорогу обратно. Вообще-то никто, кроме Николаса, в это не верит, но ему плевать. Он не оставит Айдена, он знает, что тот вернётся.       Для этого Николас может и потерпеть.