Соцветия

      Джаст и Алфёдов познакомились в песочнице.       Алфёдов скалится — ну как же, это ведь такая презабавнейшая история! Та, в которой они просыпаются однажды, а сервер новый разверзается вокруг них руинами и градостроительным адом (но это ничего, честно), и в этом уродливом мире Джаст, малыш ещё, просит остальных помочь ему выкопать яму, а единственным согласившимся оказывается только пока ещё незнакомец Алфёдов.       И вот тогда-то — тогда всё и начинается.       Двоеточие, Алфёдов шипит, невозврата — потому что потом они проходят через межпространственную пустоту, кровь в лёгких, рассыпающиеся организации и ромашковые венки, оказываясь там, где они сейчас есть — в заболоченной пещере с общими сундуками и деревянной кроватью с вязанным пледом; и Алфёдов в гранях реальности путается, даже не пытаясь больше делать вид, что так надо, и правильно улыбаться.       Потому что с началом третьего сезона насыпная порядочность и иллюзорная вежливость с него валятся порядочными такими осколками, а в Джасте ничего человеческого не прибавляется, как бы каждый из них не делал вид, что старается думать о морали и нравственности.       А они пытались.       (боги, а когда-то они действительно пытались)       Просто Алфёдов знает теперь, что абсурдно-размытые понятия о человечности и расе к Джасту как таковые нельзя было применить изначально; потому что Джаст — копия копии копии с изломанным отражением и зеленоглазым чудовищем за спиной (кем?), а Алфёдов это определенно не в состоянии сгладить. Не сейчас.       Никогда.       Потому что Джаст умирает, возвращается расколотой вариацией себя самого, гниёт изнутри и умирает снова — но это было в другой реальности и неправда — просыпаясь ночами порой от чужих воспоминаний, слов и поступков. Отмалчивается — опухоль мира и в двоичном коде их системы ошибка — и Алфёдов прижимается своим боком к его, до тех пор, пока под мерным светом звёзд Джаст, наконец, не перестаёт дрожать.       Потому что у Алфёдова под слоем приличности и обёрткой сладких улыбок темнота и гнилость, острые нескладности и углы из сарказма, насмешек и сколотого стекла. Потому что Алфёдову удается каждый раз выглядеть мило и щебетать «тебя не спрашивали, урод» и «сходи нахуй, Секби», заливаясь потом в окружении других звонким смехом (о Неадаптар, это ведь так забавно, правда?)       Секби сперва с непривычки моргает так непосредственно-удивленно, «на чьей ты вообще стороне, Джаст» — хнычет; потому что сам Джаст («я вроде как веду себя как мудак, и я буду продолжать делать это, пока другие люди не скажут мне прекратить») каждый раз будто специально рядом оказывается и мягко-мягко смеётся. Выстраивает границы — словно «вот тут шути, а дальше не трогай», и Алфёдов правила игры принимает мгновенно.       Секби учится отвечать на колкость остротой ещё большей, а потом приходит и, глаза опуская, извиняется.       Алфёдов давит в себе желание его ударить.       Потому что несмотря ни на подарки новогодние, ни на разговоры ночные или историю с ямой, ни на трезубец и подаренную ромашку, кровавым отсветом тянущуюся сквозь годы; несмотря ни на что, Алфёдов знает: Джаст всегда выбирает Секби.       Потому что Секби — солнышко, с этими его большими глазами и нездоровыми определенно привычками, которые по-хорошему контролировать надо, а не использовать, как Алфёдову нравится. Потому что даже после всего Секби с  надеждой у него искренне спрашивает, можно ли ему просто читать книги, завернувшись в одеяло — тогда, когда у него приступы тревоги до невозможности учащаются из-за практически непрерывной ежедневной работы, и вопрос встаёт не о чувстве вины во время отдыха, а о банальной возможности жить — и Алфёдов чувствует как что-то похожее на яд льется где-то у него в груди.       Алфёдову хочется ответить, что нельзя.       Он молчит.       Секби, блядь, ничего из этого не заслужил.       Потому что он, боги, говорить хоть столетиями может, что лучше, чем есть показывает себя и обещает отчаянно так поступать перестать, но Алфёдов все равно знать будет, что Секби притворяться не умеет вовсе, а когда пытается — маска по швам трещит.       Секби просто такой вот... хороший — не искусственно и не до зубного скрежета раздражающе (может, только из-за неуместных шуток порой и бесцеремонной совершенно прямолинейности), а у Алфёдова роль подобную играть едва получается.       Ревность — Хари поет — уродлива.       Боже, как же она уродлива.       Алфёдов рычит отчаянно, в плед кутаясь с головой, лицо кривит (не улыбка), и ему требуется... ну, время, чтобы всё вот это по классике — пятнадцать минут, выдохнуть и переварить, и потом нормально все станет, правда.       Но Джаст наваливается на него с шорохом телепорта, и Алфёдов пытается его спихнуть с себя вяло, путаясь в надзирательской мантии. От Джаста пахнет железом, камфорой, кровью и едва-едва — йодоформом (на грани сознания Алфёдов думает — что-то родное), и, момента подходящего дожидаясь, толкает его на пол.       Кровь с топора льется на каменные плиты.       Джаст — что щенок! — сопит.       — Опять ты песка притащил, — морщится Алфёдов.       И думает мгновением, где в их соседстве на здоровые отношения — ни намёка — можно отыскать хоть отсылку.       Вместо ответа Джаст тянется к его лицу, и Алфёдов думает, что, впрочем, ему и без того всё нравится.