Воскрешение нежности

Мужчина в белом халате, задумчиво склонив голову, смотрел в мутное от дождя окно. Он видел двор госпиталя, утонувший в синих ноябрьских сумерках. Человеческие тени спешили на утреннюю смену. Свет фонарей призрачно дрожал сквозь мокрый туман. Шел седьмой час, но небо было все еще тяжелым и темным, по нему стелился сизый дым из трубы на крыше больницы. Кирпичное здание госпиталя, грубое и аскетичное, возвышалось на пологом холме. У подножья холма раскинулось бескрайнее озеро. Темное и холодное, сейчас оно напоминало огромное чудовище, которое беззвучно колыхалось в предрассветной дымке. Доктор Джеймс зевнул и устало потер переносицу. Ему было всего сорок, но иногда он ощущал себя глубоким стариком. С каждым годом ночные смены казались все длиннее, а картина за окном больницы все безрадостнее. В огромном кабинете главврача было холодно. Чугунные батареи еле теплились, а из - под деревянных рам сквозил ледяной воздух. Джеймс отошел от окна и огляделся. Свет из молочного плафона,окольцованного латунной лентой, был тусклым. Он слабо освещал книги за стеклянной витриной и потертый пол. Джеймс в который раз удивился — как главврач, известный ценитель комфорта, терпит такой холодный и неуютный кабинет. Быть может, это было своего рода кокетство, и ему нравилось демонстрировать свой мнимый аскетизм, свою приверженность к духу госпиталя. Джеймс растирал замерзшие пальцы, когда дверь открылась, и наконец, появился хозяин кабинета. Щёки его порозовели от быстрой ходьбы, дыхание было прерывистым. Белый халат топорщился на животе, редкие мягкие волосы торчали в разные стороны. Главврач Фелпс казался простодушным, но впечатление это было обманчивым. — О’Лири, — прохрипел он, держась за грудь, — спасибо, что дождался. Дело деликатное, другим врачам это доверить не могу. Джеймс О’ Лири, заведующий кардиологией, едва заметно поморщился. Фелпс оказывал немало особенных услуг сильными мира сего, обеспечивая себе и госпиталю процветание и почет. — Это близкий человек министра Маккарти, понимаешь? - заговорил главврач, отдышавшись. - Но про их близость, понятное дело, никто не должен узнать, — хихикнув, добавил он. – Привезли полчаса назад, разместили у тебя, в кардиологии. Джеймс шумно выдохнул и свел прямые брови к переносице. — Ну не хмурься, дорогой, если все пройдет гладко, мы поставим тебе в отделение Айтекс 3000! Каково? – быстро забормотал Фелпс. Он уставился на кардиолога, наивно ожидая восторженной реакции. — Она что, несовершеннолетняя? — уныло спросил Джеймс. — Нет-нет, - затряс пузом Фелпс, - но эта персона с некими … особенностями, а министру лишняя шумиха ни к чему. Но и в долгу он не останется, — довольно заключил Фелпс. Он всегда преисполнялся энтузиазмом, когда речь шла о дополнительных доходах — ведь ему приходилось содержать сразу две семьи. И хотя кардиолог слегка смягчился при упоминании нужного ему аппарата, раздражение в адрес неизвестной протеже министра не исчезло. Из-за нее придется отменить завтрак с Томом. Сегодня единственный день недели, когда их смены совпадали, и в этих встречах состояло почти все дружеское общение в жизни доктора Джеймса О’Лири. Он бросил тяжелый взгляд в зеркало и потер щеки, на которых уже пробивалась рыжеватая утренняя щетина. Серые глаза казались темнее, и под ними обозначились круги после бессонной ночи. — Ах Джеймс, ты всегда хорош собой, наш «восхитительный доктор О» , как тебя называют все дамы нашей больницы, — льстиво пробормотал Фелпс, подталкивая Джеймса к дверям. Он успел всучить ему в руки папку с историей болезни. Все еще хмурясь, доктор вернулся в свое отделение и прошагал в особую палату в самом конце коридора. Она была скрыта за матовыми дверями и больше походила на номер в дорогом отеле. Вместо дезинфектора здесь пахло фиалками, на полу лежал мягкий ковер, а в напольной вазе стояли свежие белые розы. Джеймс относился к подобным почестям для особых пациентов со смесью раздражения и терпимости. Фелпсу удавалось использовать дополнительные доходы во благо больнице, и Джеймс молча принимал его правила игры. Молоденькая медсестра с пылающими от смущения щеками облегченно вздохнула, увидев входящего врача. Джеймс не подал вида, что удивился, увидев на больничной койке не женщину, а молодого мужчину. Мысленно он прищелкнул языком, вспомнив тяжеловесного мрачного министра. Стройный, даже хрупкий в зеленом больничном одеянии, голубоглазый блондин удивленно уставился на доктора. У него были накрашены глаза, а губы чуть тронуты красной помадой. Он подался вперед и облизнулся, вульгарно хлопая ресницами. На его высоких скулах сверкали золотые блестки. — Биддл, почему вы не умыли пациента? — мрачно спросил Джеймс, с тоской думая о том, что осмотр этого скомороха скорее всего превратится в балаган. Парень, судя по всему, был полон сил и мало нуждался в помощи. Медсестра что-то пискнула в ответ. — Идите, — устало махнул рукой Джеймс. Он подошел к металлической тележке и взял салфетки, пропитанные спиртовым лосьоном. Но стоило ему приблизиться к кровати, как пациент отшатнулся и закрыл лицо руками. — Вы не прикоснетесь этим к моему лицу, — глухо прошипел он из-за ладоней. — Послушайте, — Джеймс заглянул в папку с бумагами, — Грегори… — Григорий, — поправил блондин, опустив руки, и кокетливо добавил: — для вас просто Гриша. Его голос был мягким и певучим. Джеймс принялся пристально рассматривать юношу. В светлых глазах пациента на мгновение мелькнуло что-то похожее на замешательство, но он тотчас же опустил ресницы, а через мгновение поднял их с чрезвычайно наглым видом. Его волосы слегка вились и достигали ключиц. В вырезе больничной рубахи виднелись хрупкие ключицы и нежная тень в ямке у основании шеи. Пациент вызывающим жестом сложил руки на груди, но длинные пальцы едва заметно подрагивали. В палату бесшумно вошла медсестра и протянула розовую бутылочку с лосьоном и маленькую пудреницу. Джеймс благодарно кивнул и указал глазами на дверь. Чем меньше будет зрителей, тем быстрее закончится представление. Он взял с тележки ватные тампоны и бросил на кровать. Григорий капризно понюхал лосьон из бутылки, потом придирчиво уставился в зеркало пудреницы. Широкие рукава съехали, обнажая тонкие запястья. Его ногти были довольно неумело, по -детски, накрашены золотым лаком. — Знал бы я, что мой доктор такой красивый, — промурлыкал он, — я бы прихорошился. — Умывайтесь, — устало попросил Джеймс и взглянул на часы. Еще нет и семи утра, а значит, этого красавца доставили сюда прямиком из какого-то увеселительного заведения. — Что вы употребляли? — Немного того, немного этого, — пожал плечами пациент, — всего и не упомнишь. — Раньше случались такие приступы? — В ответ тот снова равнодушно пожал плечами. Испытав острый приступ раздражения, Джеймс отнял бутылку с лосьоном и, щедро пропитав ватный тампон, взялся за подбородок парня. Тот слегка опешил, и Джеймс, воспользовавшись замешательством, быстро вытер помаду с губ. Оказавшись вблизи, он почувствовал странную смесь запахов — табака, пудры и как будто детской присыпки. Григорий покорно оставил свое лицо в руках врача, нежно глядя ему в глаза. Джеймс взял второй тампон и осторожно протер лицо. Пациент послушно опустил веки, позволяя смыть толстый слой туши. Его губы изогнулись в лукавой улыбке. Теперь он казался совсем юным. Его длинные ресницы от природы были светлыми, а лицо покрывала нежная россыпь едва заметных веснушек. — Совсем еще мальчишка, — подумал Джеймс. Его немного замутило при мысли о тучном пожилом министре, который наваливается на это хрупкое тело. Он обернул манжетку тонометра вокруг бледной тонкой руки Григория, машинально потерев пальцев зеленую венку на сгибе локтя. Пульс был неровным, сбивчивым и слишком слабым. Откуда в нем остались силы паясничать? Парень начал шумно сопеть носом, его лицо постепенно обмякло, а нездоровый блеск в глазах погас. Он продолжал говорить что- то бессвязное, его язык заплетался, и все это выглядело конвульсиями сломанной куклы. Наконец, Григорий уставился в одну точку, шевеля бледными губами, словно пытаясь решить трудную задачу, а потом перевел сосредоточенный взгляд на доктора. — Нравлюсь вам, доктор? —вдруг спросил он, медленно и томно облизнувшись. — Не очень, — хмуро ответил Джеймс, снимая обод стетоскопа с головы. Без краски губы пациента были бескровными, а под глазами залегли характерные синие тени. Похоже, что с сердцем у мальчишки было действительно не ладно. Вернувшись в кабинет, Джеймс изучил скудную информацию о Григории. 4 В официальной карте пациента было указано лишь имя — Ганимед Доу, муж. Уголки губ доктора невольно дрогнули. Все конфиденциальные пациенты проходили под фамилией Доу, но имена им Фелпс старательно придумывал сам, нередко вкладывая в них иронию. Возраст —22 года. Джеймс припомнил странное, похожее на женское, одеяние, висящее в шкафу, размазанный макияж пациента и пошлые ужимки. «Персона с особенностями», — вспомнил он слова Фелпса и закатил глаза. Вздохнув, он отложил карту пациента Доу в сторону и вынул из -под стопки бумаг другую, настоящую. Из нее Джеймс узнал детали происшествия — парень потерял сознание в ночном клубе, перед этим жаловался на боль в груди. В больницу его доставил охранник министра. Давление низкое, пульс слабый, реакция заторможенная. Под вопросом интоксикация алкоголем и наркотиками. Типичный представитель своего вида - мотылек с тончайшими крыльями, что так сладострастно трепещут в свете ночных огней. Министр лично связался с Фелпсом, что означало одно - он был крайне заинтересован в скорейшем выздоровлении своего молодого любовника. «Звонить Маккарти в любое время дня и ночи!» - гласила приписка красными чернилами. Что ж, эта бабочка опустилась на жирный цветок. Джеймс снова подумал о человеке, которого буквально боготворил Фелпс. Это был властный некрасивый мужчина лет семидесяти, окруженный темной аурой опасности. Доктор вспомнил о баснословно дорогом аппарате, обещанным за выздоровление Григория, пожал плечами и решительно отправился в палату. Если благодаря порокам министра, кардиология получит Айтек 3000, так тому и быть. Плотные шторы были приоткрыты, и свет ноябрьского солнца бледными полосами лежал на кровати пациента. Тот сидел на одеяле, прикрыв глаза, похожий на кошку, разомлевшую в тепле. Его веки слегка припухли после короткого утреннего сна. Заметив доктора, он встрепенулся. Откинул прядь волос со лба кокетливым движением, приосанился, и принялся вновь атаковать доктора призывными взглядами. Как же он, наконец, выдохнется? Джеймс тяжело вздохнул, сел на табурет возле кровати и достал фонендоскоп. — Садитесь и снимите рубашку, — велел он, и Гриша тут же издал восторженный звук. Путаясь в рукавах, он стянул рубашку и спустил босые ноги на пол. Ногти на пальцах его ног тоже были покрыты лаком. Его тело оказалось худощавым, живот впалым, а кожа бледной и тонкой. Судя по конституции тела, он задумывался природой изящно -атлетичным, но то ли от болезни, то ли от нездорового образа жизни, он был слишком худым и изможденным. Джеймс наклонился и прижал зеркальную головку фонендоскопа к левой груди, чуть ниже бледно - розового соска. Сердце пациента сбивчиво, с легким дрожанием, застучало в ушах. Кардиолог неспешно перемещал металлический круг, сосредоточенно поджав губы. Его склоненное лицо золотилось в лучах солнца, казалось мягче и моложе. Медные брови и ресницы стали прозрачными и персиковым, а утренняя щетина ослепительно сияла. Григорий, завороженно приоткрыв рот, следил глазами за этими метаморфозами. Его обнаженный живот вздымался в такт тяжелому дыханию. Джеймс заметил тонкую полоску светлых волос, спускающуюся от пупка и исчезающую за резинкой больничных брюк. Доктор отложил фонендоскоп на тележку и накрыл левую грудь пациента ладонью. Длинные пальцы скользили по коже, надавливая то мягко, то жестче. Внезапно пациент громко застонал. — Больно? — быстро спросил врач, вновь надавливая двумя пальцами на ребро. — Ах. Не совсем. — Опишите свои ощущения, — потребовал Джеймс. Григорий с серьезным видом наклонился к доктору и доверительно прошептал: — У меня встал… Медсестра, которая уже давно маячила в дверях, не решаясь войти, застыла от ужаса. Вспыльчивый нрав доктора О был известен всей больнице. Она хорошо видела, как он сжал челюсти. — Капельница, — отрывисто произнес он и поднялся, с отвращением глядя на пациента. Тот вскинул ресницы с самым невинным видом. — И это все, доктор? — Гриша ухмыльнулся, скользя взглядом по телу Джеймса, намеренно задержавшись в районе паха и прикусывая нижнюю губу. Джеймс сделал несколько яростных пометок в карте и тяжелым шагом вышел из палаты, услышав, как блондин вульгарно присвистнул ему вслед. «Маленький самодовольный ублюдок», — думал он, шагая по коридору. Персонал благоразумно отворачивался, глядя на пылающее гневом лицо своего заведующего. Как только дверь палаты закрылась, пациент обмяк на кровати, позволив поставить катетер и подвести к нему трубку капельницы. Когда медсестра осторожно накрыла его одеялом, он почти уже спал.