Воскрешение нежности

Маленький светловолосый мальчик бежал по коридорам больницы, а Джеймс пытался догнать его. Ребенок все дальше и дальше удалялся, горько плача. Сердце доктора колотилось от быстрого бега, горло перехватывало, но мальчик каждый раз ускользал из виду. В какой -то момент он все -таки его нагнал и обнаружил, что мальчик одет в больничную рубашку, которая болталась на нем, как балахон. Он схватился за рукав, но мальчишка вывернулся и побежал дальше. Он быстро удалялся, оставляя кровавые следы, которые тянулись за ним, а доктор словно увяз на месте, сжимая в руках пропитанную кровью рубашку. Джеймс проснулся на диване в своем кабинете, и резко сел, пытаясь унять стучащее сердце. Виски были мокрыми, и в горле пересохло. — Ну, дружище, — успокоительно сказал он самому себе, — когда это ты стал таким впечатлительным… Он выпил стакан пахнущей железом воды из- под крана, лег обратно на диван и больше не смог заснуть. Всплывали в памяти разные странности его пациента, которые он принимал за блажь. Страх темноты и снотворных, паника при виде электродов кардиографа, обороняющаяся поза для сна. Кто и зачем изрезал его спину? И почему он, Джеймс, не может перестать об этом думать? Он накинул халат и вышел из кабинета. Дежурная медсестра дремала на своем посту, откинувшись на стуле. Умиротворяюще тикали большие круглые часы на стене. Длинный коридор отделения тускло освещался ночными светильниками. Джеймс медленно прошелся вдоль палат. За стеклянными окошками спали пациенты. Доктору нравился ночной покой больницы. Громко храпел Оддс, свесив руку с синими наколками, и Джеймс смутно припомнил, что старик, кажется, бывший капитан. Полная седая женщина из третьей палаты лежала с открытыми глазами, с пластиковой кислородной маской на лице и тяжело дышала. Страх смерти и одиночество особенно остро ощущаются ночью. Поймав ее отчаянный взгляд, доктор покачал головой. Нет, не сегодня. И женщина задышала ровнее, благодарно закрыв глаза. Джеймс не вспомнил ее имени. Пациент в последней палате крепко спал, прижав колени к груди и напряженно хмуря во сне светлые брови. Джеймс присел на табурет , рассеянно разглядывая юношу. Он почти две недели пролежал в горячке, но теперь быстро шел на поправку. Гриша еще больше исхудал, и хрупкие запястья сиротливо высовывались из рукавов мягкой фланелевой пижамы. Джеймс заметил , что золотой лак на его ногтях облупился. « Что за несуразный человек!» — в сердцах подумал он. Во время болезни парень был слишком слаб, чтобы пререкаться и упорствовать. Джеймс не раз видел, как Элиза кормит ее супом с ложки, а тот смущенно и благодарно опускает глаза. Он напоминал уличного котенка, настороженного, но готового замурлыкать даже от скупого проявления ласки. Парень почти перестал молоть чепуху и глупо флиртовать с доктором. Его сил хватало лишь на то, чтобы жалко улыбаться. Джеймс легким движением прикоснулся к его лицу. Лоб был сухим и прохладным. Гриша вздрогнул, распахнул глаза и тут же попытался подняться. Увидев доктора, он замер, сонно поморгал и, бессильно уронив голову, сразу уснул. Джеймс огляделся. За время пребывания пациента здесь не появилось ни одной новой вещи, в шкафу по- прежнему висело что- то с блестками, похожее на комбинезон и стояла увесистая женская сумка из крокодила. В этом наряде пациент и прибыл в больницу. В остальном палата сохраняла скучный не обжитой вид гостиничного номера. В этот раз «пациент Доу» в полной мере оправдывал свою анонимность. В ту ночь Джеймсу так и не удалось уснуть, а наутро в больницу прибыл сам министр. Блестящий Роллс -Ройс с затемненными стеклами стоял прямо у входа в госпиталь, а сам Маккарти, в черном пальто, тяжеловесный и угрюмый, вышагивал по лестнице, по-военному заложив руки за спину. Позади него суетился Фелпс, без конца что -то тараторя , и то и дело натыкаясь на телохранителей, которые сопровождали министра. Вся эта процессия вошла в кабинет Джеймса, который выглядел помятым и раздраженным. Вызвали анестезиолога. Фелпс продолжал суетиться, перебирал бумаги, которые то и дело выскальзывали из его рук. Джеймс молча взял их у него и разложил на столе. И наконец три головы сосредоточенно склонились над столом, изучая исчерканные красными чернилами выписки. Позади врачей, на молочно - белом экране негатоскопа застыл снимок, похожий на крыло бабочки, которое закружил пепельный вихрь. Сердце Григория. Тусклые лучи солнца робко скользили по светлым стенам кабинета доктора ОЛири, словно пытаясь привнести хоть немного тепла в это холодное место. Министр стоял посреди кабинета, заложив руки за спину. Он был похож на большого сонного карпа в дорогих очках. Однако его безучастный вид был обманчивым, и глаза из -под набрякших век внимательно следили за докторами. Мясистый смугловатый нос, толстые темные губы, тяжелые щеки, изрезанные глубокими морщинами, - Маккарти совсем не подходил для сладострастных интрижек с изящным блондином. Джеймс снова поймал себя на мысли, что с отвращением думает об их связи и тотчас же мысленно себя одернул. Его дело лечить, а не морализаторствовать. Он снова опустил взгляд на бумаги. Анестезиолог Маркус покачивал головой, передвигая толстый палец по таблице с цифрами. От его лысины отражался белый свет лампы. — Особых проблем я не вижу, но они все же есть. Придется действовать быстро, но доктор О’Лири несомненно с этим справится, — наконец произнес он звучным басом. — И перенесенный плеврит — это повод отложить операцию, вы согласны, доктор? Джеймс молча кивнул. — У меня лучший кардиохирург и лучший анестезиолог, — хвастливо затараторил Фелпс, потирая пухлые ладони, — Все пройдет изумительно. — Что ж, тогда вы можете выписать его до операции? — низким тягучим голосом произнес чиновник. Его тон был равнодушным, а глаза поблескивали за стеклами очков. Джеймс почувствовал раздражение. Похотливый господин явно намеревался не терять ни дня. — Да, конечно, — начал было Фелпс. — Нет, — вдруг твердо оборвал его кардиолог. Все молча уставились на него, а министр словно впервые заметив, смерил тяжелым неприятным взглядом. Доктор спокойно выдержал его взгляд, равнодушно сложив руки на груди. — Я планирую ряд терапевтических мер до операции, — Джеймс не удержался от небольшого движения бровью. Молчание в кабинете стало тягостным. — Доктор… простите? — Доктор О’Лири. — Ах да. Я слышал, что Григорий доставляет вам хлопоты? — Ну что вы, — ласково пропел Фелпс, — мистер Доу полон юношеского задора, его обожают в отделении. Он поднял брови и попытался изобразить угрожающую гримасу, адресованную Джеймсу. Но тот стоял с невозмутимым лицом, слегка опустив веки, будто ему было смертельно скучно участвовать в этом обсуждении. Министр мрачно изучал лицо кардиолога. — Будьте с ним построже, доктор, — произнес он тоном, не обещавшим ничего хорошего. Джеймса слегка передернуло, когда он вспомнил исполосованную спину Гриши. Маккарти величественно удалился, а Фелпс, яростно погрозив пальцем Джеймсу, поспешил следом. Джеймс опустился в кресло и еще раз внимательно изучил бумаги. Потом подпер ладонью подбородок и уставился в окно. Ему хотелось думать плохо об этом дерзком продажном мальчишке, но вместо этого он испытывал нечто удивительное для самого себя - сочувствие.