Суровая меланхолия безразличных глаз

      Кэйл подстраивался, сколько себя помнит.       Это естественно и ожидаемо, просто так он живёт – вертится ужом на сковородке, прогибается под мир и находит в этом пользу. Легко быть чрезвычайно адаптивным с таким, как у него, стажем во всю жизнь беспомощности. Так что да, Кэйл идёт на компромиссы практически со всем: с достоинством, гордостью и честью, человечностью и любой моральностью. Это привычно. Его душа, тело и состояние не стоят того, чего он может достичь, слегка отодвинув сомнительные приоритеты в самосохранении в сторону. Кэйл умело перенебрегал собой ради выгоды и выживания с самого детства и пока ни разу не прогадал.       Он всегда знал цену даже мелочам, даже чему-то априори доступному. Нет ничего нового в смирении с некоторыми неудобствами в угоду еде, воде или возможностью дышать ещё несколько минут. В Кэйле почти не осталось морали, не могло остаться после жизни с алкоголиком, в приютах и буквальном апокалипсисе. Любые его принципы и нравственные качества достаточно подвижны, когда дело доходит до выживания или победы в битве – в конце концов, Кэйл уже годы с ног до головы лидер и боец. Остальное второстепенно.       Кэйл переступил через жалость, милосердие и сострадание, когда перерезал горло корчившемуся в луже своей крови человеку с откушенной монстром нижней частью тела. Он переступил через гордость, когда измазывался в вонючей крови монстров, скрывая свой запах перед миссией по истреблению особо чуткого вида. Самоуважения никогда будто и не было, а когда отвалилось всё остальное, Кэйл предпочитает не вспоминать.       Да, он мог бы пойти на компромисс с чем угодно, кроме, конечно, причинения вреда детям.       Дело в том, что Кэйл – объективно ужасный человек. Он совершал непростительные поступки, причинял боль многим людям практически незаслуженно, имеет стаж мастера пыток дольше, чем многие могут прожить в апокалипсе, и всё же причинение вреда детям – минимум. Дно бездны, если хотите. Ни при каких обстоятельствах рука Кэйла не поднималась на ребёнка, а язык не поворачивался сказать что-то даже отдалённо плохое. Пробыв таким же беспомощным и беззащитным ребёнком всё детство, Кэйл вообще не имел бы права называться человеком, если бы причинил вред кому-то моложе двадцати лет.       У Кэйла принципов и нравственности осталось меньше, чем у социопата.       Дети, однако, в любом качестве – запретная зона.