Тень звезды и ночи

      Образы и мысли вспыхивали в сознании, как искры, но не складывались в единую картину. Я смотрела вперёд, упорно игнорируя мелкие трещины стен и текстурную плитку под ногами, пока Зейл вёл нас к главному залу. Сбежать с бала, ни с кем не простившись, было бы заманчиво, но человек его положения не мог себе позволить такой роскоши.       Теперь я знала точно: Норса не просто дергает за ниточки ради прихоти или выживания. Ей нравился Зейл — его упрямая вера в «благородные» идеалы, его сила. Их цели сплелись. Ещё несколько часов назад я мечтала быть как можно дальше от Дитя Ночи, готова была умереть, лишь бы избежать его общества. А теперь… я вновь доверяла ему. Или той части себя, что нашла в его присутствии странный, обманчивый покой.       Есть ли путь изгнать богиню из собственной души? Есть ли силы вырвать себе право выбирать? Но на что, в конце концов, я надеялась, когда объединяла наши души? Теперь нам нужно ужиться вместе. Она дала мне жизнь, я дам ей другую взамен. Меня пугало то, что люди, которые знают обо мне, по моей же глупости, знали и о Маолин. Учитывая наши кровные узы, это могло стать большой проблемой для неё.       Может быть, Асмодей и был бы самым разумным выбором. Он бы просто убил меня — разрушил планы Норсы, Зейла, всех тех, кто наблюдает за этой игрой из теней. Но в свете новых красок, эти мысли больше не должны донимать мою голову.       Я фыркнула, неосознанно привлекая внимание мужчины. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на долю секунды, но он ничего не сказал. Лишь осторожно сжал моё плечо, позволил себе эту мимолётную ласку, после чего отступил в сторону, оставляя мне пространство. Его жест был таким будничным, таким тихим, но отозвался где-то глубоко в груди тугим, странным эхом.       В главном зале жизнь продолжалась — звучала музыка, смех, разливалось вино. Гости танцевали, пели, кружились в беззаботном веселье. Наши тревоги были им чужды, так же, как их счастье было недосягаемо для нас. И в этом было что-то волнующее — словно мир позволял на миг забыться.       Зейл остановился у выхода, окинул зал внимательным взглядом. Он не искал кого-то определённого — лишь скользил по толпе, будто высматривая угрозу, невидимую постороннему глазу. Его охотничья натура проявлялась даже в таких мелочах.       — Ада? — его голос, мягкий и тёплый, приглушил окружающий шум, словно плотно укрыл меня своим звучанием. — Если ты не против… Подаришь мне один танец, прежде чем мы вернёмся домой?       Слова его были простыми, почти будничными, но в них было нечто большее. Предложение. Выбор. Мне не хотелось чувствовать себя женщиной, которую ведут к плахе, и она осматривает всеобщее веселье с тоской и грустью. В конце концов, ничего, в корнях, не поменялось. Я всё та же Адарель, он — Зейл, а вокруг бесчисленное количество тех, кто что-то знает, или, наоборот, ни о чём не догадывается.       Я осмотрела зал свежим взглядом. Никаких сомнений в том, что Асмодей тут. Где-то за толпами танцующих людей, на балконе, в комнатах, в тенях… он мог быть где угодно, но, казалось, всегда рядом. Зейл словил моё напряжение.       Он не торопил меня. Ждал.       Я кивнула и, подняв взгляд, утонула в его глазах цвета изумрудов. Как бы я не относилась к этому Дитю Ночи, но глаза — моя сама любимая деталь в нём. Мужчина протянул мне руку — спокойно, без нажима, словно я была той, кто управлял этим мгновением. Я вложила ладонь в его, и в тот же миг музыка словно стала глубже, медленнее, наполнилась странной тяжестью и сладостью.       Мы вышли на середину зала, затерялись среди кружившихся пар. Он обнял меня за талию — сдержанно, но так крепко, что я вдруг почувствовала всю реальность происходящего. Мой пульс участился. Зейл не вёл меня грубо — наоборот, движения его были осторожными, мягкими, будто он боялся нарушить хрупкость момента.       Я сделала шаг навстречу, чувствуя, как под моими пальцами на его груди бьётся сердце — уверенное, ровное. Казалось, будто именно оно подчиняет себе музыку. Казалось, будто в этом танце я отдавала ему что-то большее, чем просто несколько минут своей жизни. Мы скользили по паркету, в такт мягкой, чуть пряной музыке, когда знакомое ощущение хищного взгляда пронзило мою спину.       Я знала, что увижу его, ещё до того, как обернулась.       Асмодей стоял в тени колонн, с безучастным лицом наблюдая за праздником. Его взгляд был безмолвным обещанием беды, таким же тяжёлым, как в тот первый раз, когда я почувствовала его присутствие. Глухая волна страха — та самая первобытная дрожь, от которой не спастись — прокатилась по мне, затопив лёгкие и утопив сердце в ледяной воде.       Норса внутри меня взвыла. Её ужас наложился на мой собственный, многократно усилив его. Я знала, что эта реакция не случайна: Асмодей представлял реальную угрозу, гораздо более древнюю, чем все наши земные страхи.       На долю мгновения я оступилась, и земля будто ускользнула из-под ног. Пальцы, сжимавшие ладонь Дитя Ночи, похолодели. В груди дрожало что-то живое, стремясь вырваться наружу.       Тогда Зейл мягко перехватил мою руку.       Одним лёгким, почти невесомым движением он вернул меня в танец. Его ладонь на моей талии была уверенной, тёплой, живой — и вдруг весь этот ужас, обволакивавший меня, словно дым, натолкнулся на что-то прочное и не смог пройти дальше. Его большой палец медленно, почти незаметно скользнул по моей коже, как будто успокаивая, возвращая мне реальность.       Я подняла глаза на него — в поисках приказа, спасения, подсказки, — но нашла там только одно: доверие.       Не к себе.       Ко мне.       Зейл видел — всю меня, растерянную, сломанную, запутавшуюся. И всё равно он верил в ту силу, которую я сама в себе почти никогда не могла отыскать. Я могла брыкаться и кусаться, бранить всех матом и строить многоэтажные стены защиты. Но была ли я сильной?       Становилось понятно его желание проявить во мне стержень. Теперь, действительно осознавая, куда всё двигалось, мир, вдруг, стал проще. Единственное, что мне было нельзя — уходить от него. Но когда я смогу дать отпор, спрашивать уже не будет иметь смысла. Простая истина его слов.       Пусть сердце бешено колотится. Пусть в жилах стынет страх. Пусть Норса внутри меня мечется, как зверь в клетке. Последнее слово всегда будет за мной.       Медленно, через внутренний крик, через дрожь в ногах и спутанность дыхания, я сделала шаг.       И ещё один.       Танец продолжился, вплетая меня в музыку, в лёгкость, в какой-то странный водоворот, где на несколько мгновений исчезли тревоги и боли. Пальцы всё ещё были холодными, сердце всё ещё бешено колотилось — но там, глубоко внутри, впервые шевельнулась тёплая искра.       Свобода.       Пугливая, крошечная, почти невесомая — но настоящая. Я не принадлежала Асмодею. Не была заложницей Норсы. Даже Зейл, окруживший меня заботой, не держал меня в клетке.       Я принадлежала себе.       Музыка, мягкая и тёплая, кружила нас, рассыпая вокруг пряные ноты вина и смех гостей.       Где-то на краю зала Асмодей продолжал наблюдать.       И я знала — он всё видел. Но впервые я позволила себе не отворачиваться. Впервые я выдержала его взгляд. Пусть ещё дрожа всем нутром, пусть ещё не до конца поверив — но выдержала.       — Всё хорошо. — тихий шёпот коснулся нежной кожи возле уха, и я вздрогнула.       Дитя Ночи скользнул по мне взглядом, и уголок его губ тронула едва заметная улыбка.       Он точно знал причину моего страха, хоть я и не произнесла ни слова. Тот мой вопрос о Странниках, обрывки информации о Норсе — всё это, наверняка, направило его в верное русло.       Мне не обязательно было рассказывать ему о встрече с Асмодеем. Аметист в моём колье горел ярким пламенем в ночи, как маяк для тех, кто умел видеть. И он умел. Он знал про ложь с самого первого момента.       В любом случае, что значила моя ложь против десятилетий лжи, в которой жил Зейл? Что значила моя маленькая, отчаянная попытка спрятаться от правды, если он сам всегда плыл сквозь неё, как сквозь мутные воды?       — Он тут, — я сжала его ладонь чуть сильнее, чем должна была. — Странник. Асмодей.       Зейл слегка изменился в лице. Будто знал это имя. В его глазах вспыхнул короткий, яростный огонь. Странно, но это будило во мне схожие чувства.       отовность к бою. К любому исходу.       — Я знал, что Странник тут, — произнёс он тихо, всё так же ведя меня в танце, ни на миг не сбиваясь с ритма. — Но не был до конца уверен, что это именно Асмодей. Видимо, её осколок оказался слишком большим.       — Этот — не осколок, Зейл, — я перевела взгляд на его лицо. — Он стал мной. Ничего не осталось — ни до, ни после.       Взгляд Дитя Ночи стал растерянным. Он не боялся, скорее, не знал, что сказать, не понимал, как реагировать. Но это не было новостью. Это было неожиданностью.       — Объясняет мой голод рядом с тобой, — мягко улыбнулся, в последствии, Зейл. — И страх тоже.       В движении танца, когда мы с Зейлом закрутились вдоль зала, я заметила, что Асмодей уже не стоял в стороне. Он словно растаял из тени у колонны — и теперь двигался среди гостей.       Никто его не замечал. Никто даже не смотрел в его сторону.       Только я.       Он шёл медленно, словно вплетаясь в музыку, в свет канделябров, в смех и блеск драгоценностей. И рядом с ним двигалась ну́ра — длинное тело, чешуйчатая кожа, змеиный хвост, и два чернейших глаза, в которых не отражался ни свет, ни жизнь. Мир вокруг становился липким, как мед, и мне казалось, что каждая секунда длится вечность.       Моё дыхание сбилось.       Зейл тут же вновь подхватил меня, мягко, но настойчиво, вернув в ритм. Его голос, тёплый и твёрдый, коснулся моего сознания:       — Смотри только на меня.       Я подняла взгляд, уцепившись за него, словно за единственную опору в мире, который трещал по швам.       Асмодей, казалось, смотрел прямо в душу. И ну́ра у его ног вытянулась, виляя хвостом в такт моему сердцебиению.       Внезапно между нами мелькнули фигуры гостей, платьев, танцующих пар — и в следующую секунду ни Асмодея, ни его чудовища уже не было.       Лишь холод остался в груди. Холод и странное, горькое чувство приближения чего-то неизбежного.       — Он ушёл. — прошептала я, когда смогла вновь свободно дышать и концентрировать внимание.       — Вовремя. — спокойно ответил Зейл.       Если до этого, мы танцевали в центре зала, то сейчас мужчина плавно повёл меня к краю, ловко избегая других танцующих пар. Наш уход был естественным, таким, если бы мы просто хотели освежиться и перевести дух где-то в стороне. Честно, я была благодарна Зейлу за всё, что только что произошло. Странным, почти магическим образом, его уверенность передавалась и мне. Он не сомневался, что всё пройдет спокойно, не переживал, что мне могут причинить боль, но, в то же время, оставался на страже покоя. Пожалуй, это именно то, что выдавало в нём действительно талантливого военачальника, хорошего стратега.       Мы вышли в полутень галереи, где музыка звучала глухо, словно из-под воды. Воздух был прохладнее, здесь пахло ночной свежестью и воском свечей. Я впервые за вечер почувствовала усталость. Даже, возможно, приятную усталось.       — Он следит за мной, — сказала я, не глядя на Зейла. — И теперь… он знает, что ты рядом.       — Он знал это и раньше, — коротко. — Но теперь увидел, что всё серьёзнее, чем предполагал.       — А если он вернётся?       — Он обязательно вернётся.       Я усмехнулась.       — Успокаиваешь ты, конечно, отменно.       — Я не успокаиваю. Я готовлю.       Он остановился, обернулся ко мне. Его ладонь коснулась моего подбородка, побуждая меня взглянуть на него. В его взгляде читалась гордость. И мне безмерно это нравилось. Возможно, именно этого мне и не хватало всё время — чувства, что я достойна какой-то гордости за свои действия.       — Ты справилась. И ты ещё не поняла, насколько хорошо.       Я хотела возразить — но язык не повернулся. Только кивнула, будто признавая: да, я выдержала. Но совсем не уверена, что так будет и дальше. Всё же, победа в битве — не победа в войне.       — Поехали домой, — сказал он тихо. — Пока в этом зале не началась следующая партия, в которую я, непременно, захочу тебя втянуть.       — Втянуть? Ты? — я негромко засмеялась, не отводя взгляда. — Если ты не заметил, втягиваю во всё, в последнее время, именно я.       Фраза прозвучала легче, чем чувствовалась. Словно шутка, но с привкусом усталости и какого-то горького осознания. Рядом со Зейлом — хладнокровным, собранным, всегда сдержанным — я чувствовала себя нестабильной, капризной. Именно такой, какой он, возможно, и видел меня.       Он хмыкнул. Его лицо почти не изменилось, но краешек губ дёрнулся — едва заметно, как если бы он поощрял дерзость, но не спешил озвучивать, насколько ему это по вкусу.       — Заметь, я даю тебе выбор, — сказал он, голосом чуть ниже обычного. — А не просто подметаю всё под свои желания. Я приподняла бровь.       — Готова с этим спорить. — я метнула взгляд в сторону бального зала и поёжилась от остаточного чувства адреналина.       — С недавних пор, мне нравится с тобой спорить. — он сделал полшага в мою сторону. Его взгляд стал глубже, спокойнее. — Только прошу… давай найдём для этого более уединённое место. Не как в прошлый раз.       В его глазах плясали задорные огни. Если во мне всё произошедшее вызывало усталость, как эмоциональную, так и физическую, то у него — будто наоборот.       — Ты сейчас о чём? — я действительно пыталась понять, куда он клонит. Догадаться, конечно, было не тяжело, но играть дурочку, в последнее время, было особенно приятно.       На щеках проступил румянец. Слишком быстро, чтобы я успела это скрыть, слишком неожиданно даже для меня самой.       — Игра на публику — не мой фетиш. — Зейл мотнул головой в сторону выхода и развернулся.       — Правда? — я с наигранной серьёзностью нахмурилась и скрестила руки на груди. — Запишу в свой воображаемый дневник, что кучка культистов тебе нравиться больше, чем цивилизованное общество.       Он остановился.       Кажется, я задела не совсем то, что хотела. Кто знает, может, тот случай до сих пор зияет в нём неровной, не до конца заросшей трещиной. Не болью, не обидой — просто следом. Тогда я действительно прошлась по его границам… с сапогами. Хотя, не скажу, что ему не понравилось.       Стоит всё-таки учиться чувству такта. Наверное. Когда-нибудь.       — Как приятно, — спокойно бросил он, не оборачиваясь, — Ты ведешь целый воображаемый дневник обо мне, — потом всё же взглянул через плечо. — Было бы интересно, что ещё ты туда записала.       Я фыркнула и последовала за Дитём Ночи, к выходу.       Мы миновали коридор и Зейл мягко толкнул дверь. Прохлада обняла меня сразу, как только мы вышли за двери замка. Воздух снаружи был свежим, немного сыроватым, и резким после тёплого, насыщенного ароматами и духотой зала. Всё, что осталось позади, казалось теперь чем-то далеким, почти несуществующим. На несколько шагов впереди нас уже ждал лакей. Он поклонился и, не дожидаясь приказа, растворился во тьме. Я едва успела сделать пару шагов, как где-то справа послышался ровный, глухой топот. Он был почти неслышным, но узнаваемым.       Когда мой бегун подошёл ближе, я уловила на себе его взгляд — короткий, пристальный, будто он проверял: всё ли в порядке, нет ли сейчас какой-то угрозы. Мне могло показаться, но столько осознанности во взгляде животного пугало.       Зейл уловил моё настроение и тихо засмеялся. Я тут же фыркнула и взобралась на спину Пуши, обхватывая пальцами поводья. Зверь с предвкушением провёл когтистой лапой по каменной кладке, отчего раздался довольно неприятный скрежет.       — Мне стоило догадаться о том, что с тобой происходит, когда я только увидел, как тебя признал теневой бегун, — Зейл уже сидел на Лулу, оглядываясь на меня через плечо, — Обычно они привыкают охотиться на Детей Звёзд и Солнца. — мужчина повёл бровью, словно сказал какую-то глупость и просто двинул вперёд.       — Зачем? — неосознанно вырвалось у меня.       — А зачем народ Детей Звёзд насылал на нас разных магических тварей?       — Это слабо вяжется с тем, что из магического у вас не только нападающие звери, но ещё и разные устройства, созданные моим народом.       Мы ехали вдоль красивой тропинки поместья, заведя разговор в заведомо плохую сторону. Но, честно, мне казалось, что мы уже давно перешли все дозволенные границы. Зейл, видимо, считал так же же, потому, немного погодя, всё же ответил:       — Народ магов живёт не только в Идане, — уклончиво проговорил мужчина. — Есть много других, живущих свою лучшую жизнь за его границами. Это целые диаспоры, раскиданные по всей Сен’Таре. Стоит только хорошо поискать.       Раньше я без зазрения совести назвала бы их всех предателями. И прошло не так много времени с того момента, как я сюда попала, чтобы моё мнение столь кардинально поменялось. Но оно поменялось. Люди выбрали жить без глупых законов и устоев, развивать свои общины и чувствовать себя в комфорте. За это я не могу их судить.       — Если бы их словили — казни избежать не удалось бы, — невесело заключила я. — Спасибо. Хоть капля какой-то информации, которую мне удалось от тебя получить без боя.       Дитя Ночи никак не ответил на мои слова. Он продолжал ехать немного впереди меня, внимательно всматриваясь в пустую дорогу.       Мы двигались медленно. Пожалуй, полностью осознавая мощь лап подомной, эта скорость казалась почти незначительной. Хотелось вновь сорваться с места и ловить ветер в волосах. Но это было бы весьма глупой затеей и, тем более, опасной. Зейл не был готов к подобному, как и я, понимая, что Асмодей вполне спокойно мог бы следовать за нами. Его мотивы были мне понятными. Только я не до конца осознавала суть его силы, и, в целом, слишком мало знала об опасностях, которые он за собой тянул.       Время шло, а Аих медленно поднимался над горизонтом. Дети Ночи — существа тьмы, потому я почувствовала дискомфорт Зейла почти что кожей. К утру мы успели добраться до городка, потому, логичнее всего, должны были переждать день именно тут. Но мужчина продолжал следовать вдоль улиц, не сворачивая в сторону временных ночлежек.       Я поравнялась с ним.       — Ты не собираешься переждать тут?       Зейл кинул на меня удивлённый взгляд, будто всё это время был в раздумьях, и я его прервала.       — Нет, остановимся в следующем поселении. — кратко заключил тот.       — Ты боишься, что Асмодей может быть тут? — это было первое предположение, возникшее в мыслях.       Молчание повисло между нами плотной пеленой, нарушаемой лишь мягким шорохом лап по булыжной мостовой да хрипловатым дыханием бегунов. Я наблюдала за его профилем — сдержанным, собранным, сосредоточенным. Он не изменился в лице, не позволил себе даже жеста, который мог бы подтвердить мои догадки. Но ответ был очевиден.       Мы миновали центральную улицу. Город то ли ещё спал, то ли уже потихоньку засыпал и лишь несколько редких фонарей продолжали чадить остатками масляного пламени. Продавцы не раскладывали свои товары, на балконах не курили утренние табаки, а окна оставались тёмными, как слепые глаза. Всё здесь словно притаилось — и сам город, и мы с ним.       Пуша ступал осторожно, не производя лишнего шума. Я ощущала его настороженность. Уши его чуть дёрнулись, когда с дальнего переулка донёсся глухой звон — будто кто-то уронил пустую жестянку. Ни один из нас не отреагировал. Просто ехали дальше, будто это не касалось ни меня, ни его.       Скоро шум мостовой сменился глухим шорохом сухой земли — мы выехали за пределы городка. Позади остались высокие стены, узкие улочки и плотный воздух, а впереди растилалось пустое, пологое пространство, освещённое первым светом утра. Аих окончательно поднялся, растекаясь по небу тусклой золотистой дугой. Я почувствовала, как в теле Зейла будто что-то сместилось — почти незаметно, но от этого не менее ощутимо. Его спина стала чуть напряжённей, движения — аккуратнее. Он не торопился, но и не замедлялся.       Я молчала. Больше не было смысла спрашивать — он всё уже сказал своим молчанием. Следующее поселение… Возможно, оно будет безопаснее. А возможно, у него был совсем другой план, о котором он не спешил делиться. Учитывая, насколько глубоко он привык держать свои намерения под поверхностью, я не удивилась бы, если бы до конца дороги он не произнёс больше ни слова.       Мы свернули с широкой дороги в боковую тропу, ведущую сквозь густой лес. Свет Аиха всё ещё пытался пробиться сквозь высокие кроны, но добирался до земли лишь клочками — в виде золотистых пятен, рассыпанных по влажной траве. В тени деревьев воздух становился прохладнее, плотнее. Тишина леса была особенной: не мёртвой, но глухой, наполненной хрустом веток под лапами бегунов и редкими голосами птиц.       Тени сливались в дорожные призраки. Они бегали по коже и по глазам, создавая ложные силуэты, намёки на движение. Мне казалось, что за каждым поворотом может скрываться кто-то — или что-то. Это не было страхом. Скорее… повышенной чувствительностью. Слишком много уже произошло, чтобы я могла позволить себе просто наслаждаться природой.       Шорох листвы, покачивающейся над головой, стал единственным источником звука, кроме редкого позвякивания металлических элементов сбруи. Мы ехали молча, и молчание это с каждой минутой обретало вес. Не тягостный, не упрекающий, а какой-то… совместный. Как будто между мной и Зейлом возникла не стена, а общее укрытие. Каждый думал своё, но тишина нас не разъединяла — наоборот, соединяла больше любых слов.       Я украдкой поглядывала на него, на линию спины, на ровную посадку в седле. Он был спокоен, собран, сосредоточен. Лес будто подстраивался под его ритм — не бросался ветром, не пугал громкими звуками. Всё шло своим чередом.       Пуша слегка всхрапнул, будто отгоняя назойливую тень, и я выдохнула сквозь нос — этот короткий звук показался громче, чем всё вокруг. Я провела ладонью по загривку, не столько успокаивая зверя, сколько себя.       — Ты уже привыкла к бегуну? — голос Зейла прорезал тишину, словно ветка, неожиданно хрустнувшая под ногой.       Я вздрогнула и оглянулась. Он ехал чуть впереди, но повернул голову, чтобы смотреть на меня через плечо. Свет, пробивавшийся сквозь листву, ложился пятнами на его лицо. Полутени и блики создавали ощущение, будто он вовсе не из этого мира. Или, по крайней мере, из мира, где рассвет был вечным.       — Привыкла… — я машинально повторила его слова, будто пробуя их на вкус, и только потом добавила: — Скорее, он ко мне просто привык.       Зейл молчал, но я знала, что он всё понял. Возможно, даже раньше, чем я сама.       — Это не обычный ездовой зверь, — я продолжила, не зная, зачем, но чувствуя, что нужно говорить, пока лес не поглотил меня окончательно. — Не просто существо под седлом. Он смотрит… будто в саму душу. Как будто знает, что со мной происходит, ещё до того, как я сама понимаю.       — Потому он и выбрал тебя, — спокойно ответил он. — Теневые бегуны не ошибаются. Только человек может.       Слова Зейла повисли в воздухе, как туман, который не уходит даже с наступлением утра. Я не знала, было ли это упрёком или просто наблюдением. Возможно, ни тем ни другим. Возможно, это была правда, которую он озвучил между делом — как всегда.       Мы ехали дальше, и деревья сжимались плотнее. Солнечные лучи терялись в листве, уступая место приглушённому свету. Где-то вверху пробежала тень — то ли птица, то ли что-то иное. Пуша вскинул уши, но не остановился. Лулу шла с той же невозмутимой грацией, что и всегда, будто лес подчинялся каждому её шагу.       Я поняла, что уже давно не думаю о доме. Или о том, что ждёт нас впереди. Мы просто ехали. Два силуэта среди сотен теней, растворяясь в зелени и золоте нового утра.       И только один вопрос всё не уходил из головы: а если бы не он… я бы вообще выжила?       Но вслух я этого не сказала.       Лес редел, и вскоре впереди проступили силуэты строений. Ветхие крыши, осевшие заборы, гнилые балки, впившиеся в землю под странными углами — деревня выглядела вымытой из памяти. Воздух здесь был другим: вязким, будто тянущимся за нами, и в нём стояла тишина, которую не нарушал даже ветер.       Пуша замедлил шаг. Я почувствовала, как зверь напрягся, словно каждая доска и камень здесь отзывались в нём тревогой. В стороне стоял колодец, заросший травой, а дальше — дом с обвалившейся крышей. Окна были пустыми, как выжженные глазницы. Каждое последующее строение было таким же.       Я в немом вопросе перевела взгляд на мужчину.       — Мы срезаем путь, — тихо сказал Зейл. Его голос не нарушал тишину, а будто становился её частью. — Я… не сразу вспомнил, что это место именно тут. Поравнявшись с ним, я посмотрела по сторонам. Не было ни звука, ни движения — только тени.       — Что тут случилось? — спросила я.       — Отсюда украли детей, — ответил он коротко. — Давным-давно. Тогда обвинили Детей Звёзд. С тех пор ни один ребёнок тут не родился и люди просто вымерли или уехали.       Он не стал вдаваться в подробности. И не нужно было — их будто впитывала сама дорога, укладываясь в каждую выбоину и в каждую драную доску. Вся сцена будто была пропитана тем, что случилось, и тем, о чём никто не говорил.       Пару мгновений мы ехали молча, и я уже начала думать, что он больше не скажет ни слова. Но потом Зейл медленно выдохнул, будто стряхнул что-то с плеч, и пробормотал:       — Чем быстрее отсюда уедем — тем лучше.       Он легко склонился к гриве Лулу, поддал ей лёгкий толчок — и та плавно перешла в галоп, будто сама поняла: здесь останавливаться не стоит. Я не сразу тронула Пушу. Всё ещё вглядывалась в разрушенные дома, в застывшие окна, в тонкие провалы между ними, будто в щели чужой памяти. Только когда звуки шагов Лулу начали растворяться впереди, я тронула поводья.       Мы помчались за ними — без слов, без вызова. Просто потому, что хотелось уйти отсюда быстро. Пока тени не начали смотреть на нас в ответ. Пуша рванул, мощно оттолкнувшись лапами от земли. Сердце ухнуло в грудь, как в пропасть, и я вжалась в седло, стараясь поймать равновесие. Мы мчались, как будто лес под ногами рушился. Воздух обжигал щеки, разрывал дыхание, ветви хлестали по плечам, лицо цепляло редкое солнечное пятно. Где-то в груди поднимался восторг — острый, на грани страха.       Я почти догнала его. Почти — но этого было недостаточно. Он был быстрее. Спокойнее. Он ехал, будто знал, что я не смогу. И, кажется, именно поэтому не оборачивался.       — Ах ты… — сквозь зубы выдохнула я, пригибаясь под низкой веткой. Одна из них всё же задела — хлестнула по шее, оставив жгучую царапину. Я вздрогнула, но не сбавила хода.       Лишь когда силуэт Лулу стал ближе, я поняла — он замедлился. Ждал.       Я выровняла дыхание, поравнялась, откинулась назад и рассмеялась, ощущая в крови адреналин.       — Мы бы тебя перегнали, если бы ты не стартанул, как полоумный. — бросила я, не глядя на него, но чувствуя, как уголок его губ сам по себе дёрнулся.       Он хмыкнул — почти беззвучно. Но это было признание.       Мы ехали теперь тише. Воздух дрожал от недосказанных слов, от быстрого бега, от оставленных за спиной развалин. Пуша слегка всхрапнул, и я машинально провела ладонью по его загривку.       — Ты поранилась. — негромко сказал Зейл.       Он не приблизился. Только смотрел — с тем вниманием, что отзывается где-то под рёбрами.       Я коснулась шеи — кожа была влажной, пульсирующей. Ничего серьёзного, но заметно. Он всё ещё не сводил глаз. И, вдруг, вспомнила: в поместье говорили, что Дети Ночи когда-то пили кровь. И я, не удержавшись, почти усмехнулась:       — Хочешь?       Он не ответил сразу. Лишь чуть склонил голову, будто примеряясь к вопросу. На лице — всё та же спокойная маска, но глаза вспыхнули странным, хищным светом.       — Если бы хотел, ты бы не успела спросить.       — Мм… А ведь вы раньше действительно пили кровь? — Я сказала это почти лениво, будто мимоходом. Хотя на самом деле ждала момента. — Почему отказались?       Он выпрямился, медленно повёл взглядом по тропе, словно искал, куда перевести тему. Не нашёл.       — Потому что это было неэффективно, — наконец сказал. — Примитивно. Дико. В крови есть следы души, да. Частицы силы, воспоминаний, всего, что делает живого — живым. Но она слишком быстро умирает.       Я слушала, будто боясь спугнуть этот момент.       — Мы питаемся душой, Ада. Не плотью. Не телом. — Он говорил не назидательно — просто как есть. — Душу видно через взгляд. Поэтому мы учились смотреть. Учились… чувствовать. Тянуть энергию не из крови, а напрямую. Тоньше. Чище.       — А раньше?       — Раньше мы рвали. — Зейл повернулся ко мне, и в его голосе впервые сквознуло что-то грубое. — Ломали. Убивали. Потому что это было быстро. Просто. Животное внутри не задаёт вопросов, когда чувствует голод.       Он замолчал. Я ощущала, как воздух между нами плотнеет, как лес вокруг будто притих.       — И что, все просто… научились? — спросила я тише.       — Нет. Не все. — Он посмотрел прямо в глаза. — Некоторые выбрали продолжать. Некоторым… позволили. Но только тем, кто умел делать это красиво. Но, вскоре, последователей старых привычек стало мало. Это всё будто вышло из моды. Да и дипломатию с кровожадным народом особо не построишь.       — А ты… пробовал? — Я говорила легко, почти лениво, но сама уловила, как голос чуть дрогнул на последних словах.       Слишком живое воображение тут же выдало картинку — Зейл, с губ которого стекает алая капля, а в глазах тот же голод, что я уже как-то видела. Не по крови. По телу.       Он не ответил сразу. Только медленно повернул голову, всматриваясь в меня как-то по-особенному — будто решал, стоит ли говорить вслух то, что и так уже понятно.       — Пробовал, — кивнул он. — В юности. Когда ещё казалось, что это… романтично.       Он усмехнулся — уголком губ, почти невидимо. Но усмешка не была злой. Скорее ностальгической.       — Тогда казалось, будто ты ближе к кому-то, чем когда-либо. Как будто внутри — один общий поток.       Я не ответила сразу. Только ощущала, как слова растекаются по коже, как чужое дыхание — тёплое, медленное, зовущее.       — Звучит… — я на секунду запнулась, — Опасно. И немного жутко.       — Возможно, — согласился он, — Но в том что-то было.       Мы ехали какое-то время молча. Только лёгкое скольжение Пуши по мху и шуршание листвы.       — Я-то переживала, — произнесла я чуть позже, — что ты всё ещё практикуешь.       Он скосил взгляд. Улыбнулся снова, но уже чуть иначе — сдержаннее.       — Если кто-то кого-то тут и съест — то вряд ли я тебя.       Я не ответила. Просто смотрела на него, чувствуя, как внутри отзывается лёгким, едва ощутимым покалыванием. Было что-то неуловимо личное в его словах — не угроза, не флирт, а… интонация. Слишком спокойная, слишком знающая.       — Приятно осознавать, что я в безопасности, — медленно сказала я. — Почти.       — Почти? — его голос был мягким, но я уловила в нём ироничный оттенок.       Я чуть повернула голову, будто ловя свет сквозь ветви, и только потом ответила:       — Я рядом с тобой. Это всегда «почти».       Он усмехнулся. Не громко — уголком рта, будто не хотел, чтобы я это заметила. Но я заметила.       Ненадолго снова повисло молчание. Лес становился плотнее, воздух — тише. Солнце почти не касалось нас под покровом листвы, только редкие блики скользили по его плечам и по моей руке.       — В тебе всё это… есть, — тихо добавила я. — Эта… тьма. Только ты умеешь прятать её под кожей. Каким бы дружелюбным не казался, внутри всегда бурлит нечто зловещее, опасное.       Он чуть наклонился вперёд, будто бы вслушиваясь не только в мои слова, но и в то, как я их говорю. Зейл мотнул головой и уставился на дорогу, обдумывая свой ответ. Его зелёные глаза скользили по веткам, деревьям, листве. Повисло молчание, которое, как мне казалось, никто из нас не нарушит. Но я ошиблась.       — Я не прячу. Просто показываю понемногу. — Он замолчал на пару шагов. — А ты… ты будто просишь, чтобы я открыл сразу всё.       Я опешила. Не потому что не понимала — а потому что понимала слишком хорошо. Он не смотрел на меня, не ждал реакции. Просто сказал — и поехал дальше, будто бросил камень в воду и наблюдает, какие круги пойдут.       Но что в его словах меня задело? Что я дурно влияю на его устоявшуюся модель поведения? Так он тоже заставляет меня выходить из моей зоны комфорта. Или, возможно, его интонация? Мне нравилось, что он постепенно открывался, словно не видел во мне врага, хотя буквально прошлой ночью я хотела его шантажировать, убежать от него. Довольно ловкая манипуляция с его стороны — поведать какую-то часть своей истории, показать свою открытость и, потом, вновь хранить молчание, возможно, надеясь, что это поможет держать меня на крючке.       Мы больше не разговаривали. Разговор сам себя исчерпал, оставив после себя глухое эхо в груди. Зейл не смотрел на меня, но я чувствовала — он всё равно рядом. Внимательный, сосредоточенный, как всегда. Его молчание не было холодным. Оно было… укутывающе-ровным. Таким, которое не хочется разрушать. Потом темп изменился. Почти незаметно — словно лес сам начал выталкивать нас за пределы. Пуша ускорился, не дожидаясь команды, словно уловил перемену настроения. Лулу пошла быстрее, и Зейл чуть склонился вперёд — плечи его напряжённо замерли, будто он терпел нечто, не желая это показывать.       Свет пробивался сквозь листву всё чаще, и я поняла — Аих поднялся уже высоко. Золотистый жар медленно растекался по тропе, вычерчивая тонкие линии на его коже и моей. Зейл чуть прикрыл глаза. Ему становилось некомфортно, это чувствовалось по движениям: он начал избегать открытых участков, старался держаться тени, где воздух был плотнее и прохладнее. Он ни разу не пожаловался. Но тень стала его приоритетом, и я это заметила.       Так мы ехали. Всё быстрее, всё прямее. Словно оба хотели добраться до следующего места не из-за усталости — а чтобы просто остановиться. Остановить мысли, сбить пульс, укрыться.       Когда за очередным поворотом показались контуры городка — не шумного, не оживлённого, скорее тихого, степенного — я почувствовала, как сама выдохнула. Мы добрались.       Зейл притормозил, взглянул на здания, словно проверяя что-то в своей памяти. Потом повернулся ко мне и сказал спокойно, буднично:       — Здесь остановимся до заката.       Больше не требовалось ни слов, ни объяснений. Я просто кивнула.       Мы останавливались тут в самый первый раз, но тогда без ночлега. Сейчас же завели бегунов под крытую соломой крышу, а сами двинули в один из высоких домов. Атмосфера совсем не поменялась — не Фласадена, конечно, но всё так же оживлённо.       Жители сновали по улицам, не обращая на нас особого внимания — пара верховых не вызывала удивления в таких местах. Кто-то торговался у лавки с выпечкой, дети прятались в тени под балконами, из открытых окон доносились запахи жареного теста и пряных трав. Всё было обыденно — до пронзительной нормальности. Мы молча пересекли центральную улицу. Здесь почти не было стражи, но я всё равно поймала пару взглядов — чужих, любопытных, задержавшихся дольше, чем хотелось бы. Зейл этого будто не замечал. Для него, возможно, это было в порядке вещей.       Мы остановились у небольшого трактира, здание было выстроено из тёплого серого камня, с деревянными ставнями и покосившейся вывеской, на которой ветром разметало краску. Изнутри доносился гул голосов и скрежет посуды. Здесь пахло хлебом, жареным луком и чем-то ещё — может, миром, в котором всё тихо и спокойно.       Зейл заговорил с трактирщицей — женщина с пышными формами и повязанным на плечо полотенцем тут же бросила взгляд на меня, на его уставший вид, на наши сапоги, пыльные от дороги. Она оценила всё за пару секунд и кивнула. Нас провели на второй этаж.       Комната была простая. Стол у стены, кровать у окна, масляная лампа на подоконнике. Я потянулась и подошла к узкому оконцу — с него открывался вид на улицу, где город продолжал жить своей размеренной жизнью.       За спиной послышался мягкий скрип — Зейл сел на край кровати и облокотился на колени, сцепив пальцы. Он выглядел действительно уставшим. Странно, но именно это делало его таким живым.       Тяжёлый вздох вырвался сам по себе. Вот мы снова в замкнутом пространстве. Прошлые воспоминания обрушились, как лавина. Я качнула головой, словно пытаясь вытряхнуть их из своей памяти. Было бы здорово ещё и смыть всё это с себя.       — Тут есть купель? — я поправила волосы, перекинув их с одного плеча на другое.       Мужчина размял спину и глянул на меня через плечо. В его взгляде мелькнула усмешка.       — Я бы лучше отдохнул перед дорогой. Тут осталось не так много. Искупаешься уже дома, — он опустил взгляд, а уголок его губ дрогнул. — Могу даже одолжить свою купель.       Я закатила глаза, но не ушла от окна. Из обычного стекла на меня смотрело отражение — расплывчатое, чуть взъерошенное. Почти незнакомое.       За спиной снова послышался звук — на этот раз он снял обувь. Расстегнул пуговицы рубашки. Движения — медленные, выверенные, как у человека, который слишком долго был настороже.       — Ты часто позволяешь себе такие привилегии? — спросила я, всё ещё глядя в окно.       — Какие именно? — его голос был низкий, чуть хриплый от усталости.       — Делиться купелью.       Небольшая пауза.       — Обычно не с кем.       Я хмыкнула, не глядя на него, и провела пальцем по стеклу — не то рисуя, не то отгоняя ненужную мысль. Ответ прозвучал буднично, но в нём всё равно что-то зацепило. Может, интонация. Может, то, что он не стал развивать тему.       — Тогда тебе повезло, — бросила я спустя пару секунд. — Твоё «обычно» дало трещину.       — У меня всё не совсем обычное с тех пор, как ты появилась. — сказал он тихо, без укора и без улыбки.       Я услышала, как скрипнули доски — он сменил положение. Не видела, но ощущала, как пространство сдвинулось. Комната словно стала теснее, воздух — теплее.       Проведя пальцем по подоконнику, стирла тонкий слой пыли. Тепло от солнца уже не доходило сюда — оно замирало в стекле, разбиваясь на тусклые блики. В отражении оконца я увидела, как Зейл откинулся назад, сцепив руки за головой. Его тело выдавало усталость, но лицо оставалось собранным.       — Скажи, — тихо начала я, будто невзначай. — ты когда-нибудь встречал тех, в ком действительно были… осколки?       Он не сразу ответил. Похоже, вопрос не удивил, но и не прошёл мимо. В его взгляде мелькнула едва заметная тень — воспоминание или, возможно, отголосок чего-то недосказанного.       — Я встречал их, — медленно сказал Зейл. — Не так часто. Странники почти всегда опережают. Успевают раньше.       Он замолчал на мгновение, взгляд его оставался где-то в стороне.       — То, что остаётся после, сложно описать. Оболочки. Искалеченные. Без глаз — чтобы не могли тянуть душу. Без сердца — чтобы не воскресли. Не всегда это нужно, но они делают это почти как ритуал. Как будто хотят быть уверены, что осколок не поднимет тело обратно.       Я не ответила сразу. В груди что-то ёкнуло, будто его слова задели струну, давно натянутую, но молчавшую.       Воспоминание вспыхнуло внезапно. Запах пепла и гари. Кожа, обожжённая так, что каждое движение отдавалось болью. Я тогда не могла пошевелиться — не от страха, а потому что тело просто отказывалось и не могло этого делать. Как будто я была слеплена из пепла, и стоило дотронуться — рассыпалась бы.       Но потом… я проснулась.       Обожжённая кожа затягивалась. Боль уходила. Раны исчезали одна за другой, как будто кто-то листал назад книгу, где смерть уже была написана, и стирал её.       Ни лекарей. Ни зелий. Только я — и то, что было во мне.       Я не знала тогда, почему.       Теперь знала.       — Он был во мне уже тогда, — выдохнула я. — До взрыва. Просто… молчал. Ждал.       Я провела пальцами по ключицам, груди, там, где ожоги когда-то были особенно сильны. Сейчас — гладкая кожа. Ни следа.       — Я думала, что выжила случайно. Что мне просто повезло. Но это ведь он.       Пауза.       — От него уже не избавиться просто вытянув сердце. Он повсюду.       Зейл не ответил. Лишь чуть склонил голову, наблюдая — не с жалостью, не с интересом, а с чем-то другим.       Как будто в этом признании было что-то важное не только для меня.       Он уже знал. Он всё это время знал.