Тень звезды и ночи

      За столом царила тишина. Было слышно, только как цокают вилки и ножи по красивой расписной посуде. В помещении царил лёгкий полумрак, а живая музыка, казалось, терялась где-то на фоне молчания.       Зейл не выглядел подавленным, но на его идеальном лице поселились серые тени. Казалось, что он спокоен, но внутри его всё равно терзало его же решение, его же мысли. Он постукивал пальцем по бокалу с красной жидкостью и не смотрел на присутствующих тут Каису, Айлин, Ингрид и ещё одну девочку, которая казалась всего на несколько лет моложе меня. Она трусливо оглядывалась по сторонам, пытаясь понять общее настроение и как-то в него вписаться.       Я доела кусок сочного мяса и отложила приборы, стараясь не привлекать ничьё внимание. Каиса сидела неподвижно, словно статуя, уставившись в одну точку перед собой. Никто не решался прервать тишину.       Видели ли они, что произошло? Испугались ли?       Пару дней назад, после того, что произошло по приезду, Зейл приказал найти всех, кто мог видеть сцену в дворике и убить их. Я тогда не была в состоянии следить за всеми событиями, поскольку почти весь день прорыдала у себя в комнате, но он сам пришёл ко мне и всё рассказал.       Решение было жестоким. Но если бы поползли слухи, они наверняка бы вышли за границы поместья, а это сулило большие проблемы Зейлу и его семье. Если бы что-то подобное случилось с Мао, я бы без зазрений совести поступила бы так же.       Вот только судьба Маолин мне неизвестна. Зейл вторые сутки проводит допрос Шэйду, но тот молчит. Возможно, Дитя Звёзд нарочно не рассказывает мне правду. Действовать в открытую нельзя. Да и Шэйд, скорее, угроза, чем ценный свидетель. Нужно убрать все хвосты, ведь если он действительно приехал по приказу Представительства, оно будет в бешенстве, если ситуация решится смертью своего человека.       Я взглянула на пустую тарелку и заёрзала на стуле. Желудок был полон, но насыщения я не получила. На нервах такое часто, но я бы всё равно с огромным удовольствием съела бы ещё что-то.       — Вы сегодня молчаливы, Господин, — сквозь тишину прорезался голос Ингрид. Она упёрлась локтями в стол и положила подбородок на сложенные ладони. — Возможно, мы вас чем-то расстроили?       Несмотря на задумчивость, Зейл среагировал на удивление быстро.       — Всё хорошо, — сухо констатировал мужчина. — Я думаю, что вы можете идти к себе.       Он осмотрел всех присутствующих и надпил с бокала. Каиса нервно фыркнула, но осталась сидеть на месте.       Она вообще вела себя на удивление тихо. С момента приезда в поместье женщина ни разу не попыталась выйти со мной на связь. Казалось, что она просто забыла о моём существовании. Но, возможно, это было и к лучшему. Отвечать на её вопросы не хотелось. Да и вообще хоть как-то общаться — тоже.       Послышался звук отодвигаемого стула. Я поднялась с места и послушно поклонилась сначала Зейлу, потом Каисе прежде, чем двинуться в сторону выхода из столовой. Остальные девушки последовали за мной.       Когда стража закрывала дверь за нашими спинами, до меня донеслись обрывки фраз Каисы:       — …я не понимаю, к чему такая спешка… ты обещал, что мы ещё обсудим это…       Голос Каисы не звучал привычно мелодично и хитровато. Она нервничала, сдерживала себя — и это чувствовалось в каждом слове. Но казалось, будто всё это её напряжение не имело ко мне ни малейшего отношения.       Цокот каблуков по каменной плитке отдавался в висках. Я кинула короткий взгляд на Айлин — и замешкалась. В прошлый раз она плакала. Я влезла тогда не в своё дело, когда попыталась предложить помощь, и закономерно получила холодный, пусть и вежливый, отказ. Сейчас она вела себя так, словно ничего и не случилось. Возможно, и правда — ничего.       Где-то в глубине я всё же волновалась за неё. Она выглядела одинокой, хоть и пыталась казаться спокойной. Но навязываться… желания не было. Мы обе взрослые. И если одна из нас не горит желанием быть подругой — вторая не обязана настаивать.       Когда мы подошли к лестнице, я начала подниматься — и заметила, как Айлин, не остановившись, свернула прочь. Путь её лежал к корпусу доноров. В прошлый раз именно там я её и нашла. Я до сих пор не понимала, что она пыталась доказать — и кому. Но что-то подсказывало: всё это из-за одиночества. Её будто забыли. Оставили в прошлом. А теперь не было ни смысла, ни права называться фавориткой, любимицей господина этого дома.       Её поступок не остался незамеченным.       — Каждый раз, когда ей нужно внимание, она прибегает к таким… банальным приёмам.       Я почти забыла, что рядом идут и другие девушки. Обернулась — и встретилась взглядом с Ингрид. Она смотрела прямо на меня — серыми, цепкими глазами.       — Прошу прощения? — я нахмурилась. Слова прозвучали слишком точно, чтобы быть случайными.       Ингрид чуть улыбнулась уголком губ и склонила голову, так что серьги колыхнулись в слабом свете.       — Мысли вслух, — безмятежно сказала она. — Нам с тобой ещё не довелось познакомиться. Но ты знаешь, кто я. Как и я знаю, кто ты, Адарель.       Пауза. Потом — чуть ниже, почти шёпотом:       — Надеюсь, ты будешь достойно служить нашему Господину. Он убил двенадцать девушек и троих стражников, когда вернулся. Не стоит морить его голодом в пути. Доноры — не украшение. Он берёт их с собой не от скуки.       Я медленно вдохнула и выдохнула. Он убил их не из-за голода. Он убил их, чтобы сохранить секрет. Но вот как оно выглядит со стороны? Я приезжаю с ним домой, он тут же находит и убивает пятнадцать человек, потому что почти неделю голодал? Интересно, какие ещё слухи могут поползти по поместью?       Не найдя, что ответить, я лишь сдержанно кивнула и поспешила вверх по лестнице. Ингрид осталась позади, но я чувствовала — её взгляд цепляется за мою спину, оставляя ощущение холода. Противной липкости. Я не хотела с ней ни дружить, ни враждовать. Даже Каиса видела в ней соперницу — и, возможно, не без оснований. Но я не собиралась участвовать в их гонке. Не собиралась бороться за внимание.       Мне он не нужен. Не как мужчина.       В груди защемило. Но я не дала этому чувству укорениться. Сейчас не до этого.       Шэйд. Почему он? Зачем ему был нужен Асмодей?       Нет — не так. Асмодей уже здесь. Он был в поместье. Он прошёл сквозь защиту, в чужой плоти, с чужим лицом — и я позволила себе поверить. Я хотела поверить. Почти отдала себя этой иллюзии, а он смеялся — где-то в тени, в глубине, за маской моей сестры. И теперь…       Теперь я не чувствую себя в безопасности даже тут.       Если он смог это — что мешает ему вернуться? Что мешает ему прийти снова, в другой форме, в другом обличье?       Он не просто знает, где я. Он знает, что я. Что течёт у меня в венах. Что шевелится во мне, когда я зову эту силу. Он чувствует это.       Я почти не ощущала магию, но даже мои инстинкты улавливали перемену. Зейл усилил защиту. Возможно, это Ловиз. Или Давен. Или кто-то из доверенных. Но я не знала — можно ли доверять этим чарам, если они уже один раз не сработали.       Я толкнула дверь спальни и закрыла её за собой. Комната казалась чужой. Блеклой. Необжитой. За окном сгущались тучи, воздух был напряжённый, предгрозовой. Магические шары светили холодным белым, словно не желая создавать уют.       Сбросив одежду, я переоделась в более удобное. Тело ныло, разум дрожал. Я рухнула на кровать, и простыни показались ледяными. Как и всё здесь.       За время моего отсутствия мне выделили небольшой гардероб — несколько ночных сорочек и пару парадных нарядов. Оказывается, тут платят. Фаворитки получают серебро — для собственных нужд или на будущее, когда можно будет уйти. Мне полагалась сумма, как и остальным — тридцать серебряных монет. Её можно тратить. Или откладывать.       Нужно откладывать.       Нам с Маолин нужно будет начать жизнь с чистого листа, и деньги пригодятся хотя бы на первое время. Я увезу её как можно дальше — на запад, к островам Виулор, подальше от Идана, Амотиалы и всего, что так больно вплелось в нас. Я не хочу больше ни войн, ни власти, ни чужих приказов.       Пусть она выучится. Найдёт своё дело. Может, влюбится, родит прекрасных детей и состарится в доме с садом, где растут цитрусовые и воздух пахнет солью. А может — уйдёт в науку и создаст что-то великое, что упростит жизнь другим. Или останется одна, и проживёт жизнь так, как ей захочется — главное, чтобы выбор был её.       А чего хотела я?       Я перевернулась на бок и уставилась в окно. Глупый вопрос. Простой ответ: свободы. Свободы от пут, вины, ожиданий, проклятий, тайн и богов. А что дальше? Семья, дети, внуки? — это звучит так… предсказуемо. Наука? Не моё. Академия уже получила пятнадцать лет моей жизни и не сумела ни разу встать на мою защиту.       Приключения, путешествия, древние руины и быт исчезнувших цивилизаций… это куда ближе. Особенно теперь, когда я знаю: боги — не миф. Один из них прячется в моей душе.       Может, потому и тянет к неизведанному — к тем же Странникам. Кто их создал? Как они существуют? Есть ли у них дети? А если нет — почему? Мысли перебегали одна за другой. Я не заметила, как заснула. Кажется, мне даже снились какие-то яркие, живые сны — вспышками света, голосами, которым невозможно было разобрать… но от которых становилось спокойнее.       Меня никто не трогал. Ни с приказами, ни с вопросами. Казалось, обо мне забыли — или, что вероятнее, сознательно решили не беспокоить. День сменял день, и всё сливалось в однообразную, тягучую рутину: обед, короткая прогулка по внутреннему двору, книга в руках, редкие диалоги с другими донорами — с теми, кто не сторонился и не боялся.       Всё происходило будто в полусне. Без крика, без шума, без движения. Я ела, читала, когда хотелось забыться, смотрела в окно, когда не было сил на что-либо другое. Иногда ловила себя на том, что в этой тишине есть нечто… обволакивающее. Будто я сидела в центре паутины, которая не ловила, а защищала.       Зейл почти не показывался. По крайней мере, в тех частях поместья, где могла быть я. Его видели — говорили, что он целыми днями занят делами и долго не выходит из своих покоев. Он не звал меня. Не искал глазами, не давал поручений, не интересовался. И я не решалась приближаться. Несколько раз, стоя перед его дверью, я слышала голоса. Один из них — женский.       Вероятнее всего, это была Ингрид.       И каждый раз, услышав её, я разворачивалась и уходила. Не из гордости — из чего-то более липкого. Нежелание мешать? Тревога, что всё вернулось на круги своя, а я была просто случайной вспышкой в его жизни? Или всё-таки страх… что дальше двигаются все, кроме меня?       Я не знала. Но шагнуть через порог так и не решилась.       Мир вокруг застыл. А внутри будто копилось. Что-то, что не находило выхода — ни через слёзы, ни через слова, ни через сон. Я ждала. Сама не зная чего.       Во время одной из таких прогулок — по внутреннему двору, где ветер лениво шевелил занавеси на открытых галереях, а небо всё чаще затягивалось мутной пеленой — я услышала обрывок чужого разговора.       — …она разгромила комнату. А потом кричала на него, будто он…       — Тсс, — резко оборвала вторая служанка, и их шаги затихли где-то за поворотом.       Я остановилась на мгновение, прислушалась — но больше ничего разобрать не удалось. Имя не прозвучало, но по сути слов приблизительно поняла, о ком шла речь. О Каисе. Возможно, это объясняло её недавнее исчезновение с трапез и внезапное молчание. Её раздражённое, колючее молчание. Но тут, в поместье, слухи разносились быстро и так же быстро утихали.       Я свернула в сторону сада — там росли низкие деревья с серебристо-зелёной листвой, и воздух был чуть свежее. У мраморной колоннады сидела Ингрид. Она полулежала на диванчике, вытянув ноги и скрестив их в щиколотках, а в руках держала книгу. Кожа на её плечах отливала лёгким серебром в тусклом свете, серьги поблёскивали в волосах, а взгляд был сосредоточен на книге.       Она читала — сосредоточенно, будто никого вокруг не было.       Я уже хотела пройти мимо, когда взгляд выхватил знакомые символы на странице. Литхари. Язык Детей Луны.       — Ты умеешь читать на литхари? — спросила я прежде, чем успела сдержаться. Голос вышел чуть громче, чем хотелось бы.       Ингрид подняла глаза. Не удивилась, не напряглась — просто перевела взгляд с текста на меня, спокойно ждала, пока я договорю.       — Умею, — сказала она. — Не свободно, но в целом достаточно, чтобы понимать смысл. Поэзия, правда, даётся хуже.       Я подошла ближе, ощущая лёгкое колебание внутри.       — Я пыталась учить его, — призналась я. — Но грамматика…       — Ужасная, — с лёгкой усмешкой закончила она. — И склонения у них нелогичные. Особенно в старых формах. Зато у языка красивое звучание.       Она чуть наклонила книгу, чтобы я могла видеть тиснёную обложку.       — Песни Перехода. Старый эпос. У нас почти не переводится — слишком мрачный. Но иногда такие вещи читаются легче, чем всё остальное.       Я кивнула.       — Последнее время вообще всё будто стало мрачнее.       Ингрид не сразу ответила. Пальцами провела по краю страницы, будто решая — говорить или нет.       — Каиса снова ссорится с братом, — проговорила она между делом. — Её хотят выдать замуж за одного знатного Дитя Ночи, но ты же знаешь Каису… особенно если учитывать, кто именно от неё отдаляется в последнее время.       — Ловиз? — уточнила я.       — Хм, — губы Ингрид изогнулись в почти незаметной улыбке. — Она — больная тема.       Я снова почувствовала лёгкую неловкость — слишком откровенно это звучало.       — А Зейл как? Неужели все эти капризы сестры проходят мимо него?       Ингрид перелистнула страницу и прикусила губу. Казалось, она на секунду задумалась — то ли что сказать, то ли стоит ли говорить вообще. Я почти пожалела, что задала вопрос. Это не моё дело.       — Влияют, конечно, — сказала она небрежно, почти рассеянно. — Сидит в подземелье. Возвращается поздно, раздражённый, усталый. Такое с ним бывает, когда он слишком сильно чем-то увлечён. Когда находит новую игрушку.       Она бросила на меня короткий взгляд — пристальный, но спокойный.       — Ты ведь изначально об этом хотела спросить?       Я растерялась, машинально покачала головой. Не то чтобы мне и правда не было интересно. За то короткое время, что мы были рядом, я почти привыкла к нему. Это ощущалось так же естественно, как воздух — едва уловимо, но постоянно. И сейчас, почти не видя его, не общаясь, я невольно задавалась вопросом — что же с ним происходит?       Но нет, без него я не страдала. Просто… было непривычно.       Ингрид ничего не сказала. Просто захлопнула книгу, скользнула по мне рассеянным взглядом и ушла, будто разговор исчерпал себя задолго до того, как я к ней подошла. Ни прощания, ни взгляда через плечо. Словно я задала вопрос, на который она уже знала ответ. Или вовсе не нуждалась в нём.       Я осталась стоять у фонтана. Вода в нём струилась ровно, без спешки, тихо — как и всё в этом саду. Здесь всегда было спокойно: подстриженные кусты, ухоженные клумбы, аккуратные дорожки, белые мраморные скамьи. Даже ветер, казалось, двигался тут тише, чем в остальной части поместья. Какое-то время мне даже было комфортно тут. Ингрид выбрала удачное место для чтения, и я не прочь бы вернуться сюда ещё. Но встречаться с ней снова не хотелось. Вряд ли ей было нужно чьё-то общество, и мне не хотелось, чтобы она подумала, будто я пытаюсь навязаться. Случайные разговоры, незначимые вопросы — всё это легко может показаться попыткой сблизиться. А мне это было ни к чему. Развернувшись, я пошла дальше — медленно, как будто ноги сами выбирали направление. Когда я проходила мимо павильона с резными арками, я машинально подняла взгляд — и замерла.       В одном из окон второго этажа, в тени тяжёлых штор, стояла Каиса. Бессмертная. Безупречная. Та же гладкая кожа, те же очерченные скулы, тот же прямой силуэт в тёмной ткани. И всё же… что-то изменилось. Это не бросалось в глаза — но взгляд. Он был другой. Тяжёлый. Усталый. В нём не было былой отстранённости или иронии. Только холодное молчаливое раздражение, застывшее на лице, которое не должно было меняться.       Мы встретились глазами — и я сразу же поняла: возвращаться сейчас в поместье не вариант. Хоть Каиса всё это время и не пыталась вмешиваться в мою жизнь, это ничего не значило. Один её план за другим рушился. Поездка, на которую она делала ставку, оказалась короткой. Зейл не вёл себя так, будто я была его избранницей. И я сама… ничего не достигла. Не получила ни власти, ни свободы, ни даже понимания, зачем вообще всё это было.       Если бы она решила сорвать злость, повод найти было бы несложно.       Я не стала испытывать судьбу.       Молча отвернулась и пошла дальше, скрываясь в зелени. Шаг за шагом, будто растворяясь в спокойствии садовых дорожек. Аллея вывела к южному краю поместья — там, где заросли начинали редеть, а мраморная ограда смыкалась, обрамляя террасу над обрывом.       Я встала у перил, на краю утёса, вглядываясь в горизонт, пока солнце окончательно не скрылось, оставив за собой лишь остаточную алую полоску неба. Внизу пенилась вода — ритмично, без устали, всё так же, как и тысячи лет назад. Безразличная к тому, кто на неё смотрит. Океан всегда был вне времени. Бессмертный, как и многие из тех, кто теперь окружает меня.       Ветер трепал платье, холодил кожу, но я не шевелилась. Просто стояла — до онемения в пальцах и до того момента, когда перестала чувствовать щёки. Я думала. Или пыталась. Потому что мысли текли странно — как вода в чаше с трещиной: просачивались, срывались, исчезали. Сначала — о Маолин. Потом — о Зейле. Потом — просто… тишина. Не вакуум, не пустота — а вязкая тишина, как будто всё внутри меня притихло, замерло, и только сердце глухо отбивает ритм, чуждый этому безмолвному пейзажу.       Я вспомнила воду. Не эту — не океан. Другую. Купель в поместье. Тёплую, скрытую от глаз, окружённую барельефами и паром. Там пахло пряностями, горячим камнем и его телом. Там, внутри, всё было иначе. Даже время.       Я прикрыла глаза и на секунду представила, как снова вхожу в ту залу. Как от стены отходит пар, как отблески света играют на воде. В тот момент я чувствовала себя в безопасности. Это было давно. И совсем недавно.       Что-то внутри дёрнулось.       Зачем я стою здесь, словно дерево? Что я жду? Ответа с неба? Подсказки в форме прилива? Ничего не будет. Если я хочу узнать, где Маолин — мне придётся пошевелиться. Хватит сидеть в своей паутине. Сколько можно ждать? Когда кто-то сам принесёт мне правду?       Я не заметила, как небо совсем потемнело. Лишь редкие звёзды пробились сквозь тучи, да свет огней в поместье загорелся в окнах. Сад и весь южный край погрузились в сумрак. Воздух стал по-настоящему холодным, и тело вздрогнуло, напоминая, что я жива.       Ночь. Настоящая. Глубокая. Плотная, как вуаль. Идеальное время для дочери Ночи, правда?       Я повернулась и пошла обратно. Медленно. Без цели. Позволяя шагам решать за меня. Где-то по пути сорвалась с дорожки, прошла через колоннаду, нырнула в тень бокового крыла — и всё глубже, всё тише. Коридоры пустели, чем ближе к рассвету. Никого. Ни слуг, ни голосов, ни шагов. Только холодные стены, редкие зеркала, обрамленные не живыми, но такими реалистичными цветочными узорами и мое отражение — отстранённое, с распущенными волосами и уставшим, отчего-то измученным взглядом.       В какой-то момент я поняла, куда иду.       К купели.       Может, просто хотелось тепла. Или тишины, не садовой, а каменной, уединённой. Или памяти — той, в которой ещё можно было что-то чувствовать, а не только притворяться. Может, я просто бежала — от Каисы, от Ингрид, от него… от себя. Кто знает.       Я петляла по боковым галереям, будто наугад, хотя ноги и так знали путь. Коридор к купели начинался с привычного скрежета камня под подошвами — уже почти родного. Слева — высокие окна с полупрозрачными магическими стёклами. Свет внутри них был странный: как будто замкнутая внутри энергия пульсировала в такт дыханию. По правую — картины. Те же. Чуть выцветшие от времени, но не утратившие своей силы. Здесь не вешали просто портреты. Здесь показывали память.       Магические шары под потолком горели ровно, двигались медленно. Всё будто затаилось, пропуская меня дальше.       Я не спешила. Было поздно. Или уже рано — неважно. Поместье дышало тишиной, и я — вместе с ним.       Чем ближе я подходила, тем гуще становился воздух. Становилось теплее. Словно сама каменная кладка хранила внутри тепло, а магия подогрева, скрытая где-то вглуби, уже чувствовалась на коже. Странное ощущение: будто я не шла — а возвращалась.       Я уже почти дошла до двери, когда послышались размеренные, ритмичные шаги. По позвоночнику прошла волна дрожи. Вжавшись в стену с картинами, пытаясь спрятаться в тени и задержать дыхание, я заметила его.       Зейл.       Он просто вышел из-за поворота — из полутени, без предупреждения. Хотя, зачем ему кого-то предупреждать. Он у себя дома.       Дитя Ночи шёл медленно. Шёл, не оглядываясь. Кровь на рукаве, на вороте, даже на коже — тёмная, подсохшая. Глаза его были как у человека, едва удерживающего себя в теле. Вся его сдержанность была только оболочкой. Внутри всё кипело.       Мы встретились взглядами.       Он не удивился.       Я — да.       Но сделала вид, что нет. Просто стояла и смотрела. Он тоже смотрел. Как будто прикидывал — заговорить, прогнать или пройти мимо. Как будто колебался. Не в словах — в том, насколько ему сейчас всё это нужно.       Потом медленно прошёл мимо. Близко. Слишком близко. Остановился у двери в купель, толкнул её пальцами. Тепло ударило в лицо. Он на секунду замер, а потом — вошёл внутрь.       Дверь осталась открыта. Не распахнута — приоткрыта. Щель, как пауза в разговоре. Без приглашения. Без запрета. Будто он сказал: зайдёшь — не прогоню. Но звать не стану.       Я стояла.       Секунду. Другую.       А потом — шагнула внутрь.       Я вошла тихо, почти неслышно, будто боясь спугнуть то хрупкое равновесие, которое висело в воздухе. Тёплый пар ударил в лицо, смешав запах влажного камня с чем-то пряным — будто бы это место всё ещё хранило аромат прошлого.       Зейл сидел в воде, по горло, голова откинута на край купели, глаза полуприкрыты. Он не обернулся, не пошевелился — будто знал, что я войду. Будто ждал.       Я подошла ближе, не говоря ни слова. Лишь скользнула взглядом по его плечам. Мокрая ткань рубашки прилипала к телу, чуть темнее по швам. Он не снял её. Даже не попытался. Не было в этом ни театра, ни упрямства. Просто — так вышло. Или так хотелось.       — Это не твоя кровь? — спросила я тихо.       — Нет, — выдохнул он, не открывая глаз. — Шэйда.       — Жив?       — Пока да.       Я присела на край, опустив ладони в воду. Тёплая. Почти обволакивающая. Но ни капли не расслабляющая. Что-то в его позе — в натянутых плечах, в сжатой челюсти — выдавало: он напряжён до предела. Он не в покое. Он — в ожидании.       — Что ты хочешь от него узнать? — спросила я.       Он открыл глаза. Взгляд был тусклый, уставший. Словно он видел перед собой не меня, а сотню воспоминаний.       — Я хочу, чтобы он раскрыл всё, что знает. Как нашёл нас. Почему был с Асмодеем. Где Маолин. Что знает про тебя. Но он молчит. Молчит так, что в какой-то момент начинаешь пытать уже не ради ответов, а чтобы чувствовать хоть что-то. Хоть какую-то власть.       Он замолчал, будто сам удивившись тому, что сказал.       Я медленно обошла его с другой стороны и опустилась рядом, по-прежнему не спуская с него взгляда. Он не двинулся, не отвёл глаз.       — Дай я сниму с тебя рубашку. — тихо сказала я.       Он кивнул.       Я встала на колени у края, подалась вперёд, и осторожно коснулась его плеча. Мокрая ткань липла к телу, и я отлепляла её аккуратно, пальцами, будто боясь навредить. Он позволял. Не шелохнулся, не мешал, только дышал чуть чаще. Когда ткань соскользнула с его спины и рук, я отложила её в сторону, кожа под ней казалась горячей.       Молча взяв мыло, я намылила руки и провела по его плечам, по спине. Медленно, неторопливо. Он закрыл глаза и выдохнул.       — Ты всё ещё злишься? — спросила я спустя мгновение.       — Я даже не знаю, на кого больше, — хрипло ответил он. — На Шэйда. На себя. На тебя.       Я не удивилась.       — На меня — за что?       — За то, что ты есть.       Я не знала, зачем это спросила. Или зачем осталась. Просто сидела на краю купели, с руками, опущенными в тёплую воду, наблюдая за ним.       Он смотрел молча. Лицо было всё тем же — закрытым, уставшим. Но глаза… В них что-то мелькнуло. Что-то древнее. Голодное. Одинокое. Будто я — не человек, а глоток воздуха после слишком долгого погружения.       Мужчина выпрямился в воде, подошёл ближе, — кожа блестела под светом магических шаров, с плеч стекали капли, живот подрагивал с каждым вздохом. Он был напряжён, но не сдерживал этого.       Я сидела выше, чуть нависая, но когда он подался ко мне, движения были мягкими. Почти ласковыми. Он медленно протянул руку, касаясь края платья.       — Идёшь ко мне? — спросил тихо.       Я ничего не ответила. Только посмотрела — в глаза, потом на ладонь. И положила свою руку в его. Он потянул — медленно, с силой, но без рывка. Я скользнула вниз, ступни коснулись тёплого дна, вода захлестнула ноги, талию, грудь. Платье прилипло к телу, как вторая кожа.       Он придержал меня за талию, не позволяя оступиться. Пальцы держали крепко, уверенно. Одна рука легла на талию, вторая — чуть выше, ближе к лопатке. Он поставил меня ближе к краю, где уровень воды был ниже — по грудь мне, ему — едва солнечного сплетения. Его тело возвышалось над моим, но это не пугало. Не сейчас.       Я опёрлась руками ему в грудь. Кожа под ладонями была горячей и влажной. Под ней чувствовалась сила — живая, напряжённая, ждущая выхода.       — Я плохо держусь на воде. — пробормотала я.       — Знаю, — ответил он. — Потому и держу.       Мы смотрели друг на друга — близко, почти в упор. Он стоял так, будто охранял меня от всего. От глубины. От темноты. От всего, что было в его голове.       Тело озябло после долгой прогулки у обрыва. Вода казалась тёплой, согревающей, но больше всего грел именно он. Я вновь потянулась за мылом, прошлась мыльными ладонями по его груди, предплечьям, даже немного ладоням — насколько смогла дотянуться. Белая пена стала розовой от крови Шэйда. Меня это не пугало, а впервые в жизни успокаивало. Было приятно от одной только мысли, что он страдает. Но было бы ещё лучше, если бы Дэмиан не молчал, а наконец раскрыл всё от и до. Хотелось закончить всё на правде и смерти всех причастных. Уверена, у нас с Зейлом была общая цель в этом.       Я не смотрела ему в глаза. Не сейчас. Сосредоточилась на коже, на пальцах, на его дыхании. Мыльная пена стекала с груди в воду, расплываясь розоватыми облаками. На мгновение показалось, будто я смываю с него не кровь, а ту ярость, которая пульсировала в нём всё это время.       — Если он и дальше будет молчать, — тихо сказала я. — Ты продолжишь?       — Уже продолжаю, — отозвался он. — И не уверен, что остановлюсь.       Голос был ровный, но под ним — трещины. Усталость, сдерживаемая ярость, разочарование.       Я намылила руки снова и провела по его плечам. Медленно. С нажимом. Пальцы скользили по напряжённым мышцам, по ключицам, вдоль шеи. Он не двинулся. Только выдохнул — медленно, тяжело.       Прикоснулась к его щеке, повернула лицо к себе.       — Смотри на меня. — сказала тихо.       Он посмотрел. Прямо. В упор. Словно искал в моих глазах что-то, за что можно зацепиться, чтобы не провалиться.       — Ты не обязан быть чудовищем, — прошептала я. — Даже если он этого заслужил.       — А если мне нравится? — отозвался Зейл с тенью усмешки, но в голосе не было лёгкости. Только горечь.       Я не ответила. Просто не было слов. Продолжила намыливать его тело и смывать с него чужую кровь. Если ему это нравится — кто я такая, чтобы останавливать? Точно не в этот раз. Я сама хотела, чтобы Шэйду было больно. Чтобы он страдал.       Зейл поднял руку, дотронулся до моего лица — ладонью, пальцами, осторожно. Тыльной стороной провёл по щеке, как будто проверял: правда ли я здесь. Не иллюзия ли.       — Тогда я должна быть той, кто лишит его жизни. Он держит мою сестру, сотрудничает с тем, кто хочет меня убить. Это моя война не меньше, чем твоя. Если не больше, — я отвела взгляд, словно его зелёные глаза мешали мне ясно и чётко думать. — В конце концов, ты снова разгребаешь то, в чём виновата я. Один.       Он не ответил сразу. Его ладонь всё ещё лежала у моего лица, тёплая, тяжёлая, будто хотела остаться там, чтобы я больше не отворачивалась. — Ты не виновата, — сказал он. — Ты — причина. Но не вина.       Я чуть нахмурилась. Это не был упрёк. Не был даже укус. Скорее — констатация. Он принимал это. Меня. Всё, что я с собой принесла.       Он продолжал смотреть. Долго. Молчаливо. А потом его пальцы сдвинулись чуть ниже — скользнули по моему подбородку, вниз, по шее, туда, где ткань платья натягивалась на ключице.       — Ты же знала, что я не выгоню тебя. — сказал он.       — Да.       — И всё равно пришла.       — Потому что ты был в крови.       Он усмехнулся. Почти беззвучно.       — Меня давно не пугает кровь.       — Меня тоже.       Он снова шагнул ближе, прижимая меня к стенке купели. Вода тихо плеснула. Он дышал неровно — не от желания, не только. От усталости. От всего, что висело между нами и никуда не уходило.       Я провела рукой по его груди, по влажной коже, по шраму, пересекающему рёбра. Он не вздрогнул. Только закрыл глаза на миг — будто поддался.       — Если ты потонешь в этом, — сказала я. — Я тебя не вытащу.       — А если утону с тобой?       — Тогда нас спасать будет некому.       Он наклонился ближе. Щека коснулась моей. Тепло, близко. Без спешки. Его ладони легли на мои бёдра — крепко, будто он знал, что я не оттолкну.       — Скажи «нет», — прошептал он. — Останови меня, пока я ещё готов слушаться.       Я не сказала. Вместо этого притянула его к себе — резко, будто боялась, что он передумает. Он не передумал.       Поцелуй вышел на грани грубости — с нажимом, примесью чего-то дикого, необузданного. Вдоль позвоночника прошёлся разряд тока, всё тело до этого будто было в напряжении, и вот только сейчас его отпустили, как сжатую пружину. Он целовал меня, будто хотел вытащить наружу всё: и злость, и вину, и всё то, что нельзя было проговорить.       Его пальцы соскользнули вниз, вдоль платья, к подолу, подтянули его вверх. Он действовал неспешно, наслаждаясь процессом. Я приподняла руки, позволяя ткани соскользнуть с моего тела. Всё это казалось правильным, впервые действительно выверенным решением. Я даже не знала, чего хотелось в тот момент больше — запомнить всё в деталях, каждый изгиб, каждое движение или почувствовать это всё.       Я осталась в одном тонком нижнем белье — почти прозрачном под водой. Он посмотрел на меня, не трогая. Впервые за всё время — просто смотрел. Так, будто хотел оставить в памяти каждый сантиметр тела, каждый вдох и выдох, румянец на щеках, блеск в глазах.       Я коснулась его ключицы, провела пальцами по шее, по линии челюсти.       — Разве ты бы хотел, чтобы я сказала «нет»? — прошептала я.       Он смотрел на меня, будто услышал не слова, а признание. Что-то дрогнуло в его взгляде, в осанке — словно тонкая грань внутри него треснула. Его руки сомкнулись на моей талии. Он потянул — мягко, но без шанса отступить.       Я оказалась прижата к его телу. Вода захлюпала у плеч, укутывая теплом. Он не целовал сразу. Только смотрел. Прокладывал путь ладонями — по моим рёбрам, по изгибу спины, по плечам. Медленно. Изучающе. Словно хотел убедиться, что я настоящая. Что имею право быть здесь.       Потом его губы коснулись моей кожи — под ключицей, на шее, у основания челюсти. Нежно. Ровно настолько, чтобы свести с ума.       Сдерживать себя не хотелось, запустила пальцы в его влажные волосы, почувствовала, как он дышит — глубоко, прерывисто. Он провёл рукой под мою коленку, приподнял, усаживая на себя — не торопливо, без хищности, но с силой. Отодвинул ткань моего нижнего белья, хотя мне было всё равно.       Я скользнула по нему, по телу, по напряжённым мышцам. Он направлял, но не давил. Вошёл медленно. Почти болезненно. И я ахнула — не от боли, от осознания: это по-настоящему. Сейчас. Здесь.       Миллион мурашек тут же сорвались по коже. Я шумно выдохнула и упёрлась лбом о его плечо. Движения были размеренными, будто он смаковал каждую секунду. Его руки — горячие, властные — удерживали меня, задавали ритм. В этом не было похоти. Только нужда.       Я обвила его ногами, руками, помогая двигаться в такт. Забывая, кто я. Забывая, зачем пришла. Осталась только близость. Только тяжесть желаний, сгустившихся в нечто острое, пронзающее.       Он дышал тяжело. Не с жадностью — с напряжением. Как будто боялся сорваться, сделать больно, потерять контроль. Я целовала его в плечо, в шею, покрывала поцелуями влажную кожу, пока он не обхватил пальцами мой подбородок и не притянул к себе. Поцелуй был глубоким, медленным, почти трепетным — в нём не осталось от прежней грубости. Только голая суть. Нужда.       Не помню, когда тихие вздохи переросли в громкое эхо. Не помню, когда комок нервов внизу живота напрягся, когда пронеслась волна — не как удар, а как затопление. Как будто всё внутри разом растворилось. Он почувствовал это. Вздрогнул. Вцепился крепче. Зарычал — почти беззвучно, глухо, где-то у меня над ухом, и на миг остановился, позволяя себе только дышать.       Мы замерли на какое-то время. Без слов. Без мыслей. Только дыхание, биение сердец и тёплая вода, в которой растворились остатки боли и ярости. Потом он шевельнулся. Осторожно, почти почтительно. Словно заново собирал меня из кусочков. Я почувствовала, как его руки скользнули под бёдра, как прижал к себе сильнее.       Зейл приподнял меня на руках — легко, будто я ничего не весила. Вода стекала по коже, платье болталось с краю купели, а волосы прилипли к плечам и спине. Я не протестовала. Только прижалась щекой к его ключице, слыша, как стучит его сердце. Оно всё ещё не могло восстановиться после всего, что произошло. И, казалось, что даже не собирается.       Дитя Ночи вышел в коридор, не прикрываясь, не торопясь. В его движениях не было ни капли неловкости — только та самая хищная плавность, которая бросалась в глаза почти всегда, которой я восхищалась и которую боялась. Магические шары под потолком мигнули, будто узнали нас, и загорелись ярче. Он прошёл, не глядя по сторонам. Я прижималась к нему, чувствуя, как его руки держат крепко — как-то, что он не отдаст. Не выпустит. Не сейчас.       Он открыл дверь в одну из комнат. Тихо. С привычным для него бесшумным глухим щелчком.       Комната пахла ночным воздухом и чем-то пряным — то ли смолой, то ли кожей. Он поставил меня на ноги у края постели. Я была босая, почти обнажённая, ещё дрожала. Мужчина провёл пальцами по моим плечам, вниз, до кистей — и задержался.       — Всё ещё дрожишь, — пробормотал, чуть хрипловато, и наклонился, чтобы коснуться губами моей шеи. Его дыхание обжигало сильнее любой воды. — Или это не от холода?       Ответ казался неуместным. Просто потянулась к нему, уткнулась лбом в его грудь. Он всё ещё был тёплым — изнутри, от напряжения, от желания, от всего, что не отпустило нас и не собиралось отпускать.       Он чуть отстранился, посмотрел на меня сверху вниз, будто всё взвешивал — не своё решение, а моё согласие. Мою готовность.       — Если я сейчас коснусь тебя ещё раз, — голос был хриплым, низким, почти срывался. — Ты не выйдешь отсюда до заката.       — Я не хочу выходить. — прошептала я, и это было правдой.       Зейл зарычал — тихо, но с той хищной ноткой, от которой внутри всё сжалось. Его пальцы сомкнулись на моих бёдрах — крепко, жадно. Он потянул, разворачивая, и в следующий миг я уже оказалась спиной к нему, ладонями уткнувшись в край постели. Его тело прижалось сзади — горячее, тяжёлое. Мужчина дышал мне в шею, проводил пальцами по бокам, по животу, оставляя за собой дрожь.       До заката я из его комнаты и правда не вышла. А уже ночью мы вместе спустились к Шэйду.