Красный — цвет силы

      Я замираю, а в следующий миг просыпаюсь в неизвестном мне месте. Здесь много людей, все они выглядят на одно лицо. Здесь холодно, хотя окна и двери закрыты. Люди здесь громко смеются, они хватаются за животы, стараясь не умереть от напряжения. Перед ними целые столы еды, такой желанной для Саши и важной. Куриные ножки, аромат от которых распространяется по всему телу Саши, быстро исчезают с тарелок, остаются только кости. Голодные мужчины не брезгуют даже прожилками, которые Саша терпеть не мог в детстве. В Блокаду он бы съел их всех.       — Товарищ Московский! Ну до чего вкусный ужин ты нам преподнёс! — один из мужчин хватает бокал шампанского и встаёт. — За тебя, товарищ!       — Полно вам, товарищ! Это заслуженная победа Советского Союза, — говорил этот самый товарищ Московский. До чего он похож на знакомого Саше.       — Тогда за наш великий Советский Союз! — говорит мужчина, и мне становится тошно.       Сидящий рядом с ним Московский бьётся бокалом с остальными мужчинами, что сидят с ними за столом.       — До чего это всё прекрасно! — говорит другой мужчина. На его тарелке лежат несколько десятков видов салатов, картошка и несколько обглоданных костей.       — Советский Союз быстро стремится к вершине, — вежливо улыбаясь, Миша кладёт руку на Сашино бедро.       — Иначе быть не может, товарищ!       — Верно, — рука ползёт по моей ноге.       — И чем бы вы хотели отпраздновать нашу следующую победу, уважаемые товарищи?       — Ножками американских девиц, — говорит один из самых уродливых здесь мужчин. Меня трясёт.       Комнату сразу наполняет смех. Сидящие близ этого карлика сто сорок на сто сорок бьют его по плечу, выказывая довольство его шуткой. А рука поднимается к сжатым кулакам, которые сжимаются так сильно, что разомкнуть их практически невозможно.       Миша молчит, он смотрит на пустую тарелку, стоящую передо мной. Недовольно поглядывает на красного карлика, который впервые осмелился открыть рот.       Затем осторожно перекладывает куриное крылышко со своей тарелки; остальные уже разобрали. Миша не смотрит на меня, только на мою тарелку.       — Лучше бы вы мечтали о крушении империи, а не о девках, — грозно говорит Миша, замечая, что руки мои по-прежнему сжаты.       Все сразу замолкают.       — Товарищ? Да разве есть что-то  важнее смерти наших врагов? Да разве можем мы думать о чём-то, кроме этого? — одного из коллег Московского бросает в дрожь от красного взгляда, полного ненависти.       — Вот и нечего здесь шутить, — бросает Миша, перекладывая на мою тарелку варёную картошку.       — Конечно-конечно, — бегло отвечает карлик. Вот какова его истинная суть. Тарелка всё продолжает наполняться: Миша кладёт всего и помногу. Все салаты, что были на столе, вскоре оказываются на моей тарелке.       — А как ваши планы поживают, товарищ? — ещё один лизоблюд просыпается за столом.       — Паршиво, — говорит Московский, замечая, что я не притрагиваюсь к еде.       Обычно он всегда злится на это. Бьёт, оскорбляет, унижает, а затем умоляет, чтобы я поел хоть немного. Вот такой вот он, глава Советского Союза.       — Отчего же, товарищ? — обеспокоенно спрашивает очередной свиноподобный урод.       Мужчины замирают. В кабинете начинает вонять потом и отрыжкой, которая непременно следует за быстрыми глотками шампанского и большим количеством еды.       — Да разве же мы знали, что вы едок! — говорит самый жирный из них. Он судорожно чешет свои десять подбородков, протирает лоб, на котором уже выступил пот от страха. Московского здесь все боялись.       — Одна грязь вы все. Одна, — с ненавистью говорит Миша. С убивающей ненавистью.       И всё потому, что курицу съели. Ну что за пустяк?       Мужчины тут же подлетают с дорогих стульев. Удивительно, как стулья эти выдержали таких кабанов.       — Прошу простить меня, товарищ Московский! — покрывается первый. За ним уходит и второй, и третий. Оказалось, что у всех вдруг образовались срочные дела. Только у одного меня дел нет, кроме удовлетворения столицы Советского Союза.       — Ты не можешь поесть? — раздражённо спрашивает Московский.       — Я не хочу.       Я хочу. Очень хочу. Изнываю от голода уже десять лет, а еды никак на тарелке не появляется. Приходится только грязной водой и напитывать пустые улицы Ленинграда — жилы мои и сосуды.       — Не хочешь? — поражённо спрашивает он.       — Не хочу.       Мне кажется, что Миша давно знает правду. И ему с ней тяжело жить. Легче ему было бы не знать, мне бы тоже лучше бы жилось без знания этих тайн.       Московский встаёт с места, а затем вдруг разъярённо рычит. Я даже не вздрагиваю, мне это всё привычно. Миша смахивает со стола тарелки, которые ранят его руки своими осколками. Ножки, обглоданные этими уродами, летят на пол. Белая скатерть становится коричневой.       И остаётся стоять нетронутой только моя тарелка, наполненная едой. Здесь всё привычно. Миша уходит, и я съедаю всё, что он наложил мне.