Красный — цвет силы

      Грязь под ногтями, спёртый воздух московской клетки, которую все называют Кремлём, и тихий плач Вильгельма бьют о стены, но дальше не проходят. Здесь всё в точности как в аду. Здесь нет выхода и спасения, только века страданий и признаний в своей собственной глупости.       Вильгельм и подумать не мог, что он, прославленный на весь мир гений и философ, в один момент потеряет всё, поддавшись сладким и слишком манящим идеям. Он позволил Берхарду взять его за руку и увести в этот ад. Он позволил себе стать частью всего бесчеловечия, на которое только были способны люди.       Его родина превратилась в пепел мечт и, наконец, потеряла всё влияние и силу. Их раздавили, заставили упасть на колени, сломать руки и ноги, разорвать сердце, заставляя смотреть на то, как горит их родная земля. И всё ради чего?       Ради мечты. Ради смерти. Ради боли.       Мечты были и у их врагов. Они хотели жить, каждый из жителей Советского Союза желал жить, мечтать и не умирать. А Вильгельм разрушил и свою мечту, и их светлое будущее, оставив только могилу для себя и для советских граждан.       Его здесь ненавидели, поэтому и оставили в грязи, словно крысу. Москва считал, что большего он не достоин. Гнить под тяжестью вины — это всё, что ему позволено.       Громкие шаги, а затем скрип двери. Вильгельм начинает дрожать только от одних звуков. Ему страшно представить, кто пришёл к нему на это раз. Он молится всем богам, чтобы не Московский и не Сталинград. Он помнит их в бою, помнит их одержимость победой. Вильгельм помнит их горящие в огне глаза, помнит тела солдат: и советских, и своих. Он помнит всё.       Но страшнее всего оказываются не смерти и бои, а простые глаза. Красные, презренные, беспощадные. Таких он не видел ни у кого доселе. Никто не был так страшен в своём гневе, никто не был на грани потери всего, а Московский был.       В этот раз он появляется тихо, почти незаметно для слабого и немощного Вильгельма. Он ломает его стены, рушит фундамент, а затем снова бросает его, пустого и грязного, в пекло. Вот таков его гнев.       — Сколько ты вспомнил? — взгляд алых глаз горит, обжигая Вильгельма. Он сжимается от страха.       — Я... — голос предательски дрожит.       — Сколько? — Московский хватает его за грязные сальные волосы, поднимает разбитое лицо Вильгельма к себе.       — Я у-убил...       — Сколько? — безумно шипит он. Волосы на затылке больно сжимает, а затем оттягивает, пытаясь испытать удовольствие от пытки.       — Тысячу восемьсот семьдесят один... — выдыхает Вильгельм, захлёбываясь слюной.       — Мало... — хмуро шепчет Москва.       — Я...       Вильгельм плохо говорит на русском, он почти не может складывать слова в предложения, теряя мысль быстрее, чем он мог бы сказать. Он не может выучить этот проклятый язык, так как здесь нет ни учебников, ни тех, кто помог бы ему это сделать. Здесь его все ненавидят.       — Сколько бомб сбросили на Са... Ленинград? — любимый вопрос Московского. После него обычно следует жестокое наказание, потому что правильного ответа нет. Ему всегда будет мало, всегда недостаточно.       — Мне... — Вильгельм забывает нужное слово. Очередная ошибка.       — Что? — выжидающе выдыхает Московский.       — Я не знать... — произносит Вильгельм, надеясь, что этот ответ его устроит. Но вместо этого Московский хватает его за шею, а затем бьёт головой о стену.       Зубы Вильгельма бьются о друг друга, рот наполняется кровью, а в глазах начинает всё кружиться. Ему больно, но он только сжимается.       — Не знаешь, фриц? А что же тебе тогда известно?       Очередной вопрос, на который нет правильного ответа. Вильгельм сжимает зубы, с досадой замечая, что кусочек зуба отломился от сильного удара о стену.       — Сколько?       — Это не имело от меня власти... Я не имел знания, сколько их было сброшено.       — Ах, не имел?... — глаза его загораются ярче, а значит, Вильгельму повезёт, если он останется в живых. — А кто тогда знает?       — Берхард, — выдаёт своего старого друга и почти брата Вильгельм. Он бы выдал всех, но Московскому всё равно. Ему нужна месть и ответ.       Ответ за своих. За тех, кто жил и мечтал.       — Трус, — сплёвывает Москва, снова ударяя Вильгельма затылком о стену. Стены тут бетонные, измазанные в крови.       Вильгельм уже давно стал трусом. Ему больше ничего не осталось.       — Дали бы тебе волю, ты бы сжёг его в одной из адских печей, да, фриц?       Тихий, еле слышный шёпот Московского — это надломленный крик, на который сил у него нет. После слов, сказанных из последних сил, Москва замолкает.       — Саша не из тех, кто заслуживает такого, — произносит Московский в странном паническом состоянии.       Чем опасен Москва, так это тем, что настроение его постоянно меняется. Он не может быть всё время определённым и понятным. Даже Вильгельм продолжает изо дня в день ломать голову над психологией Москвы. А ведь когда-то все люди казались ему одинаковыми и понятными.       Вдруг взгляд Москвы меняется. Красные глаза загораются пламенем, который оказывается ещё сильнее. Теперь он действительно может уничтожить Вильгельма.       — Ленинград... — выдыхает Москва, а после этого слова ему становится легче.       Он вдавливает затылок Вильгельма в стену, а затем сильно ударяет голову о бетон. От оглушительного удара у Вильгельма темнеет в глазах, а рот наполняется кровью от прокусанного языка. Зубы крошатся от удара друг о друга.       Это больно. Очень больно.       — Обнесли за это время, — Московский плюёт ему в лицо, окончательно руша всю личность Вильгельма. — Не нужен? Стоит уничтожить?       Московский бредил.       — Раздробить Советский Союз, а затем отдать его куски другим. Ленинград бы отдали крысе по имени Хельсинки. Он бы насладился такой победой.       — Его приказать разрушить...       — Разрушить? — для городов в этом случае есть только одна судьба — смерть.       Его приказали убить. Убить. Убить.       Московский снова бьёт Вильгельма головой о стену, а когда он падает на бок, то хватает его за шею. Душит, заставляет хрипеть, рвать горловые связки. И ничего. Этого мало, чтобы причинить Вильгельму достаточные боль и страдания.       — Подавись, фашист! — рычит Москва. Безумный и сильный. Вот какой он. Такого нельзя победить.       Может, у Берхарда и Гитлера был бы шанс уничтожить эту страну. Но только при другом Михаиле Московском. При другой его личине. Этот несгибаемый взгляд и пылающие глаза — это конец для любого врага.       Это конец для всех. И для Вильгельма.

Gott mit uns...