Красный, зелёный, синий

Вой стоит на всю комнату и шатается, как недобитый пьянчуга. Хочется то ли разорвать подушку, то ли этой же подушкой задушиться. Поцеловал. Поцеловал-поцеловал-поцеловал, он его поцеловал. Минхо поцеловал Чана. Или Чан Минхо. Разница только в порядке слогов и очерёдности извинений. Хотя с чего это он взял, что перед ним кто-то будет извиняться? Может, так и надо. Задумка такая, сюжет. Автор решил, что лучшего конца у его истории быть просто не может, что стоит оставить так. Вдохновение закончилось, ручка сломалась, жена позвала обедать... Всякое бывает. Хочется плакать. Ужасно хочется вылить из себя эту многотонную тоску, этот разрывающий сердце скрежет. Кто открыл дверь в его грудную клетку, кто впихнул туда эту стаю голодных котов? Ответ находится сам собой, скулящей шавкой трётся у ног, виновато гляда в глаза. Конечно же этот волонтёр по приюту голодных и обездоленных, наш милый хён, кошатник на всю голову и юморист примерно настолько же. Может, это шутка? Плохая, самая тёмная шутка на свете, как ночь в день зимнего солнцестояния. В чёрном-чёрном городе на чёрной-чёрной улице в чёрном-чёрном доме жила чёрная-чёрная шутка, а? Так там было, да ведь? Интересно, у этой шутки тоже было три кота – не чёрных, а жаль, для антуража самое оно – и ни одной совести? Не завезли, заходите завтра. Хочется подорвать этот оптовый магазин ко всем чёртовым бабушкам, разложить в несколько кучек по кирпичикам: сначала крыша, потом стены, окна, дверь, пол. Прилавок, кухню, кладовку, подсобку, веранду, какие там ещё есть паутинные углы со всякой хренью? Добраться до подвала и перерыть все коробки в поисках этой несчастной совести. Может, распаковать не успели? Или потеряли? Тут вон сколько коробок: честность – плесневелая, правда, но с её-то поставкой перебоев никогда не было; любовь – разного сорта и размера, разного цвета и концентрации, разной глубины и искренности; доброта – из неплотно закрученных баночек вьётся сладкий аромат нектаринового сока, как бы не выветрился; целеустремлённость – настоенная, терпкая, граничащая с упрямством, сначала отдающая горечью, но утешающая легкостью послевкусия. Среди них и самому затеряться нетрудно, что уж говорить о такой жемчужно маленькой драгоценности, как совесть. Надо только поискать подольше и получше, глядишь, через денёк-другой и отыщется. Да твою-то прекрасную матушку, Минхо, где твоя грёбаная хвалёная совесть? Подушка предательски сухая, зато нагретая разгоряченным дыханием сдавленных воплей и порванная в нескольких местах. Наволочка настолько тонкая, что не может вытерпеть и пары рывков зубами? Слабачка. Вот Джисон сильный. Джисон со всем всегда справлялся, справиться и сейчас. Надо только успокоиться, прийти в чувства и завладеть разумом. Жаль только, что спокойствие бьётся в конвульсиях – хоть бы не предсмертных, хоть бы! – чувства решительно не хотят идти навстречу – стоят упрямятся, как тот самый воз, – а разум полон таких топей и чертей, что владеть им мог бы захотеть какой-нибудь очень амбициозный император, желающий воздвигнуть чудный город на костях и слякоти, но явно не Джисон. У него амбиции-то есть, вот только желания и чертежа чудо-города, увы и ах, нет. Растерял примерно там же, где Минхо свою совесть. Хотя что это он всё о нём, да о нём? Может, это вообще не его вина, может, его заставили. Держали силой и под страхом смерти. Джисон бы поверил. Он вообще всегда, всегда-всегда на веки веков был верен Минхо. Но этот гений додумался обернуться прямо перед самым выходом из Аидова царства, самостоятельно перевести часы на двенадцать и просрать все три дня, выданные на поиски того-неизвестно-чего. Ему что, сказок в детстве не читали? Вместо этого, наверное, пару раз уронили головой и выпнули скитаться с цыганами. От них он и поднабрался таких фокусов, не иначе. Циркач недоделанный. Да ему в Клоунский Государственный университет надо было поступать, а не в агенстве стажироваться. Глядишь, толк бы и вышел. А то чего он здесь и себя изматывает, и людей мучает? Морочит головы своими хитрыми улыбочками, мраморными ключицами и блестящими, словно Млечный Путь, глазами. Такое ощущение, словно из его зрачков сделали сачки, но в тщетных попытках поймать бабочек нечаянно зацепили пару созвездий с небосклона. В радужки, кстати, слили не меньше трёх литров чая со вкусом апельсина и глинтвейна, Джисон знает наверняка. Джисон так частно стремиться в них посмотреть, что уже может почувствовать на языке и зубах этот запах: комната, внутри пропитанная ласково наступающим на пятки Рождеством, а снаружи укутанная всеми самыми северными вьюгами и буранами. Может перекатывать его, как карамельку, облизывать, как мороженое, целовать, как губы... Губы Минхо. О, его губы это отдельный повод для песен и ещё одной прорехи в его исстрадавшейся подушке. Минхо часто мажет их бальзамами, помадой, блеском и соусами из еды быстрого приготовления. Будто пытается их смягчить, задобрить. Или не их, а то что за ними спрятано. Свой острый язык, например. Его и правда стоит ублажать и беречь в покое, так, на всякий случай. А то вдруг решит, что времена, когда он, язык, был вторым после движений способом достижения необходимого, настали снова и пустится во все тяжкие. Хотя воспоминания это ещё не самое страшное. Намного хуже, когда его язык что-то ласково выплетает и вышёптывает Джисону на ухо, так же ласково за этим ухом целует, чтобы потом спуститься к шее. За языком Минхо, за его губами, за ним в целом и за каждой частью по отдельности стоит присматривать, и довольно внимательно. Джисон вот не усмотрел. Любовь к аниме, пудингу и котам нащупал, выцепил и запомнил, а склонность к бродяжничеству не заметил. Он бы и удерживать его не стал, кричать, истерить, ломать драму – нет. Он бы с ним поговорил, с языком этим несчастным, с головой этой опилочной, с Минхо этим придурочным. У них всё всегда через разговоры разрешалось, всё всегда работало, так почему бы не сработало сейчас? Всего-то надо было сказать, понимаешь, Минхо, словами через рот, прямо, на человеческом или хотя бы на кошачьем этом твоём. Ты же сам говорил: «Если что, не молчи. Я не умею читать твои мысли, не всегда, по крайней мере». Так какого же сейчас произошло? Что поменялось? Новое обновление подвезли, перезагрузка системы? Пожалуйста, переустановите старые пакеты и молитесь, чтобы ничего не удалилось. Может, можно вернуться к прошлой версии? Джисон доплатит, только покажите, куда нажать. Чан. Чан, Бан Чан, Кристофер Чан, Бан-ты-совсем-страх-потерял-Кристофер-что-ты-творишь-Чан. Кстати, да, что ты творишь, Чан-хён? Что это за ерунда? Где твоя ответственность, где твоё извечное упорядочивание всего? И не надо прикидываться, что ты чего-то там недопонял или недосмотрел. Ты всё знал и какого-то хрена с этим знанием ничегошеньки не сделал. Проигнорировал, пустил на самотёк. «Лучший лидер? – Джисон снова взвывает в подушку, – Да какой к чёрту лидер стал бы сеять в собственной группе раздор и суматоху? Лидерам положено с точностью до наоборот противоположное: успокаивать, примерять, соединять. Где в своих действиях, ты, Чан, увидел хоть один из этих пунктов? Что этот поцелуй, – Джисона передёргивает, – успокаивает, примеряет, соединяет? Менталку Минхо, что-ли? Очень благородно и по-рыцарски, в твоём стиле, прямо-таки, но во всём есть границы. Вопрос только, где эти границы у тебя начинаются». Джисон замирает. Точно. Начинаются... Где же они начинаются? У них это начало вообще есть? У кого-нибудь из них, из всех восьмерых бомб замедленного действия, запертых обещаниями и подписями на несколько лет вперёд, да ещё и с незапамятных времён, есть эти границы? Понятное дело, что нет. Не у всех, как минимум. У Чана вот не нашлось. Очередной вопль давиться подушкой и тонет в стуке со стороны двери. О, ну наконец-то! Теперь можно делать ставки. Кажется, у Джисона появился альтернативный заработок и подобие выбора: открывать или нет. С одной стороны, ему до жути интересна версия каждого из них, с другой... А нужно ли ему это сейчас? Что бы он там не услышал – как бы сильно не хотел услышать что-то, – у него всё ещё есть глаза. А на глазах линзы – обалдеть, впервые в жизни он жалеет, что не забыл их надеть, а не наоборот. И этими глазами он не видел ни ужаса на лице Минхо, ни напряжённости в позе Чана, ни желания отстраниться ни у одного из них. Так ли ему сейчас надо ещё больше расстраиваться? Или у него всё-таки получиться заплакать? А ему это надо – плакать? Лёгкие постукивания раздаются из-за двери во время всего мыслительного процесса Джисона, дробя его на такты. Хорошая потом песня получится, чувственная. Хрена с два Джисон покажет её хоть одному из продюсерского юнита. Ни лирики, ни мелодии им обоим не видать как собственных ушей. Кому только ушей, а кому расположение со стороны Джисона ближайшую вечность. Сроки могут и измениться под каким-нибудь влиянием: слов, времени суток, человека рядом. И никто не утверждал, что вечность – понятие нерастяжимое. Уж две-то Джисон наскребёт, не волнуйтесь. Стук из лёгкой дроби превращается в эдакое дружеское похлопывание по двери, а потом и вовсе перерастает в «тш-ш, ну чего ты, дай по спинке постучу» когда в страхе бьют так, будто проводят атаку в волейбольном матче. Джисона этот звук начинает раздражать сразу после перехода силы ударов на вторую фазу. Слишком громко для вступления к монологу о просьбе прощения, слишком настойчиво. Неужто испугались, что он тут с горя повесился? Настолько дорожат своей кармой? Попытки выпутаться из заботливых объятий одеяла занимают пару минут уж точно. Оно, самый верный его друг на все времена, самый надёжный оберег на все случаи жизни, ни в какую не хочет выпускать его разгребать всю эту нелепицу. В какой-то степени Джисон с ним согласен: почему это он должен сам открывать дверь? Могли бы и отмычку взять, ну выбить в крайнем случае, чай не каменная, что тут такого-то? Такие поясничания веселят и заставляют фыркнуть, устало улыбаясь и мотая головой. Глядите, да он сам себе клоун не хуже Минхо, а это, как оказалось, статус. За дверью, видимо, читают его недавние мысли и решают, что он отъехал. Читают следующие, и пытаясь то ли устроить представление, то ли опробовать новую кувалду, молотят так, что Джисону становится страшно. Нет, эти явно не извиняться пришли. Эти пришли добивать, и гонит их сюда энтузиазм чистой пробы, потому что так долбиться в дверь может разве что слон. Радужный такой, несущий с собой неловкость и слоновокомнатную тишину. И, кажется, у Джисона уже нет выбора, пускать ли сюда этот цирковой зоопарк. Из-за двери впервые доносятся голоса. Один звенит тревогой, жалобно мяукает и шипит, другой гудит что-то, взвинченно ворчит и порыкивает. Прекрасный дуэт, Джисон так бы слушал и слушал, пока не оглохнет. Из общего вороха звуков вдруг всплывает одно понятное «позвонить». Стоп, кому это они там собрались трезвонить? Уж не менеджеру ли? Какие заботливые идиоты, с ума сойти, так бы и прибил на месте со всей ласковостью. Щеколда звучит снятым с предохранителя пистолетом, дверь распахивается с твёрдым намерением долбануть по лбу. Жаль только, что у обоих добрых молодцев, пришедших спасать красну девицу, реакция, натренированная годами, где-то на уровне инстинктов. А ещё очень, очень смешные лица. Джисон бы так и рассыпался в хохоте, да только боится, что его примут за сумасшедшего, и конструктивного – хоть какого-нибудь, если честно, – разговора не видать. Как своих ушей. Опять, но на этот раз Джисону, а он привык всматриваться в детали. – Джисон, я... – Сони, ты... – раздаётся одновременно и тут, уж простите, сдержаться не выходит. Джисон плюётся смешком, на что и Минхо и Чан таращатся так, что не повалиться от хохота становится всё труднее и труднее. Хобби у них что-ли такое, всё усложнять? – Сони у тебя в комнате на плакате, синенький такой, или как там этого ежа звали, а я Джисон, – насмешку в голосе можно раздавать наразлив в подворотнях, главное не получить передоз горечью. – Бери пример со старших хотя бы сейчас, ну! У Минхо на лице мешается такой коктейль из боли, вины и страха, что если его продавать в купе с настойкой из Джисонового сарказма, можно не хило так поднять в самые короткие сроки. Да у него тут бизнес прямо на глазах вырисовывается, ну ты посмотри! На лице Чана, кстати, что-то похожее, только всё это тонет в обезоруживающем количестве сожаления, правда и оно не без подвоха. Это сожаление перед расставанием со старыми кроссовками при покупке новых, это сожаление перед звонящим «алло, здравствуйте, вы бронировали столик на сегодня в семь, всё в силе?», чтобы потом «ох, извините, мы уже нашли другое место», это сожаление, когда очень жалко, но собственное будущее важнее чужого прошлого, когда вы уж простите, но я сделаю так, как мне надо. Но мы очень сожалеем, честное слово! Вот вам печенье, скушайте за наше счастье. Джисон с радостью, главное, чтоб в процессе побыстрее подавился. Так они и стоят напротив него, с мешаниной чувств вместо лица и протянутым утешительным печеньем в виде предстоящего разговора. Что ж, в таком случае Джисон намерен покончить с этим актом извинительного избиения как можно скорее, хорошо бы прямо сейчас. – Ты, – он тыкает в сторону Чана, – только попробуй мне его угробить, – сожаление каменеет и стынет, будто его запихнули в морозильную камеру для сохранности. – А ты, – он поворачивается к Минхо, – ты... Да ну не может он так! Не может он одной фразой похоронить всё, что между ними было, всё, что между ними есть, и всё, что между ними могло бы быть. А могло бы, кстати говоря? Джисон не знает. – Давай останемся друзьями, или что... Что я тут должен говорить-то?.. Что я тут должен говорить? – он похож на актёра, который забыл свой сценарий, фильм, в котором снимается, своё имя и домашний адрес. Который всё потерял. Остаётся только напялить широкополую шляпу, обмотаться платком – не удушиться бы в процессе – и отправиться шататься по помойкам и переулкам в поисках скорой бесславной кончины в пьяной драке с бомжами. Или гитары, тут уж как повезёт. – Сони, всмысле... – Минхо очень неохотно поправляется, чуть морщась при этом. В глазах что-то типа ненависти, вот только к кому? К Джисону, за то, что узнал, и теперь нужно распинаться? К Чану, за то, что тот никак не помогает ситуации – стоит с лицом кирпичом, хоть бы слово сказал? Или ко всем сразу, за то, что свалились со своими проблемами и чувствами на его занятую голову? Но Джисон слишком хорошо знает его и понимает, что сейчас Минхо больше всего ненавидит себя, а уж за что, это, кажется, даже самому Минхо до конца не понятно. – Джисон. Джисон, пожалуйста, послушай, – он подаётся вперёд, хватает за запястье. Если бы удача была на стороне Джисона, Минхо бы взял и прижал его руку к себе. Поцеловал бы костяшки по очереди, уложил бы на щёку, ластился бы, разве что не мурчал. Но на стороне Джисона только одеяло, утешительное печенье и будущие сопливые тексты с опечатками из-за закапанного экрана телефона. Последнее, если ему всё-таки удастся заплакать. – Это выглядит как очень тупая ситуация в очень тупой дораме, но я просто не знаю, что могу сказать, кроме «извини, я мудак, так получилось, не уходи». Это эгоистично, но, Джисони, – нежность неизбежно просачивается в его голос вместе с родным именем по привычке, по инерции, по закону физики и подлости, и Джисона тянет блевать прямо здесь, себя под ноги и Минхо на кроссовки. Красивые такие кроссовки, с цветными завязочками. Немного потёртая подошва, но всё ещё яркие цвета. Красный, зелёный, синий. Маки, поле, июль. Замечательная картинка вырисовывается, надо будет изобразить как-нибудь на досуге, – пожалуйста, не уходи. Ты мне очень нужен, несмотря ни на что. Джисони, ты... Ты слушаешь? Неа, Джисони не слушает. Связь прервана, радары не работают, спасательная команда в отпуске, загляните в другой день. Маки, поле, июль. Кровь, ёлка, море. Его новый кардиган, домашние штаны и... У него нет синих вещей. Блин. Надо бы перебрать шкаф как-нибудь, а то к нему уже страшно подходить – того и гляди откроется и погребёт под собой в горах носков без пары, футболок с обгрызенными воротниками и штанов с растянутыми коленками. – Знаете, – он резко поднимает голову. Что он там хотел, закончить прямо сейчас? Самое время, – я понятия не имею, что между вами там происходило, но и понимать не сильно хочу. Если тебе хватило ума мутить сразу с двумя участниками группы, это останется на твоей ответственности и при необходимости разгребать всё это говно тоже будешь ты. Если это Чан коварно тебя соблазнил, если это какая-то ошибка, смена полюсов, гормоны шалят или у тебя период менструации, я пойму, но, как я погляжу, всё идёт совсем не к этому. Если ты пришёл просить меня благословить тебя на счастливую супружескую жизнь, я даже потружусь поискать у себя в закромах икону, ведь я тебя всё-таки люблю, но на твою попытку таким образом очистить совесть я отвечу решительным отказом, ты уж извиняй, дорогуша. Чану передай, что я обиделся, ну знаешь, он всё-таки увёл у меня парня, и не разговариваю с ним как минимум до первого шоу. На этом всё, больше я в этой клоунде участвовать не хочу, всем пока, удачной первой брачной ночи, – дверь хлопает где-то на последнем слоге, щеколда – теперь как выстрел – отрезает опустошённое и каменное лица от истерично моргающих глаза и дрожащих из-за адреналина рук. Давно Джисон не выговаривался, по крайней мере вот так, глаза в глаза. Он вдруг бросается к шкафу, пытаясь выветрить из глаз прилипшую картинку: эти двое в танцевальном зале, у подоконника. Чан целует Минхо, Минхо обвивает шею Чана руками. Кажется, будто где-то в недрах стопок и горок одежды скрывается что-то, что ему сейчас сможет помочь вытравить это из-под век. Гарантированно безопасное, три плюс, без искусственных добавок, в удобной упаковке. Дверь с зеркалом отъезжает с жалобным скрипом, будто плотина ломается под бушующей синевой. Синева, синева, синий, синий-синий-синий, где же ты? Выходи, хватит прятаться, всё равно найдут и выпотрошат. Джисон, может, и не в состоянии синхронизироваться со всем, что его окружает, но в своей комнате ему уже ничто не помешает. Что чувствует он, то и будет здесь твориться. Так всегда было, будет и сейчас. Хоть какая-то стабильность у него в жизни же должна быть. На пол летит всё – и то, что вываливается с открывшейся дверцей, и то, что Джисон вытряхивает сам, чуть не залезая в этот шкаф с концами. Будто пытается похоронить себя под грудами растянутых водолазок, заляпанных худи, мятых шорт, изрисованных рубашек и нестиранных свитеров. После двух неудач на верхних полках поиски переходят к нижним. Да не может такого быть, что бы у него не было хоть одной пары синих джинсов! Чёрные, серые, даже белые – это что за приступ самоуверенности? – есть, а хотя бы голубых, самых рваных и замызганных нет, что-ли? Опустошив одну половину, приходится перебраться к сектору с вешалками. Радостный, граничащий с приступом писк отскакивает от недр шкафа, когда Джисон выбирается с синей майкой безрукавкой и, со всей дури ударившись о штангу, плюхается на ворсистый ковёр. Он обволакивает не хуже одеяла: кажется, на стороне Джисона пополнение. Что-то тёплое стекает из носа к уху и капает куда-то в отросшие волосы. Хорошо бы постричься, да всё некогда и повода нет, приходится изощряться во время мытья головы и носить ободки во время танцевальных практик. Это у Минхо с Чаном, походу, времени вагон и маленькая тележка – вон сколько всего успели натворить, а у Джисона плотный график, у него дела на месяц вперёд расписаны: слезливых песен штук пять, поныть кактусу на подоконнике, перебрать разваливающийся шкаф... Да что же это там так мокнет и теплиться на щеке? Джисон касается пальцем влажной дорожки, подносит к глазам. Кровь. Радостно зарывается в ковёр – хорошее, славное пушистое поле – и тыкается, будто слепой котёнок. Елозит, вырисовывая носом то ли защитный круг, то ли пентаграмму. Куда-то в сторону летит футболка, майка – пятнистая от супа и ягодного сока, правда, зато синяя, и синее может быть только глубокая тоска – безжалостно и бесцеремонно напяливается на её место. Что-то это всё до жути навязчиво напоминает... Ну конечно! Красный, зелёный, синий. Маки, поле, июль. Кровь, расцветшая по молочному ковру, поле ворсинок вокруг и июльски синяя майка. Как же хочется сдохнуть от счастья, давно бы так! В комнату опять стучат. Брови Джисон подлетают в удивлении, лицо с красным подтёком в направлении уха вытягивается. И им ещё хватает наглости... Да что ж это такое, ему дадут спокойно поубиваться или нет?! Он смерчем праведного гнева подрывается к двери, щеколда не успевает и попытаться хоть что-нибудь издать, дверь снова до обидного аккуратно не врезается даже в самый малюсенький, самый деревянный лоб. С ним бы кто так сюсюкался. – Я вроде бы доступно объяснил, что... – глаза распахиваются, с губ срывается невольный вздох. – Привет, я тебя не разбудил? Просто хотел... – Чонин наконец-то поднимает взгляд, зеркаля выражение лица напротив. Тоже охает, но Джисону уже не хочется ни смеяться, ни хихикать. – Ой, хён, да у тебя кровь! Мне по... – хлопок двери глушит всхлип и скрывает дрожащие губы, – ...мочь? Хён? Слёзы мешаются с кровью, всё ещё застенчиво капающей с подбородка на июльскую майку. О картонные стенки головы припадачно бьётся мысль: «Не то, не так, не тот». Почему его пытается спасти маленький лис? Почему он за него волнуется, скулит где-то на периферии? Почему это не ты? «Почему не ты мешаешь моему горю, не ты что-то со звоном роняешь на кухне, чертыхаясь и переворачивая холодильник в поисках перекиси водорода? Неужто реально решил оставить меня в покое? А как же твоё скрипящее ватой на зубах «ты мне нужен несмотря ни на что», как же твоё... Выходит, не так уж и нужен, да? Ведь ошибкой ты это явно не считаешь, я прав? Или в твоей прекрасной черепной коробке выстроился какой-то другой узор идей? Дашь время успокоиться, придёшь снова, снова попросишь прощения, снова попросишь остаться? Ну конечно, ты ведь такой хороший, такой правильный...» «Пожалуйста, попроси остаться.» «Пожалуйста, не приходи снова.» Многострадальная комната пережила вой, тайфун, ураган, а теперь ей предстоит справляться с хриплыми рыданиями, краснеющими глазами и ногтями, оставляющими красные набухающие полосы на измазанных и смоченных щеках. За дверью что-то скребётся и пищит – Чонин, заботливый мальчик, всё-таки притащил лечебный пузырек. Осталось только понять: что же такое случилось с вечно весёлым или, на худой конец, спокойным хёном? Когда Джисон уставал, когда нужно было на некоторое время впасть в лечебную кому, летаргический сон на ходу, чтобы потом без перебоев функционировать дальше, он становился тихим-тихим и маленьким-маленьким. Таких вешают на рюкзак в качестве брелока или значка, прячут за ухо в виде карандаша или ручки, укладывают под подушку, как мягкую игрушку или любимую потрёпанную книжку. Таких маленьких боль просто обходит стороной, путает с крошками и фантиками, теряет, и через время действительно становится легче. Значит, сейчас нужно просто снова стать маленьким и всё это закончится, да? Джисон скручивается в клубок стучащих зубов и дрожащих лап, утирает слёзы и размазывает кровь, всё равно бесконечно трясётся и скулит, стаскивая с кровати одеяло. Надо просто полежать вот так, уткнувшись носом в колени, представить июль и поле цветущих рубинов, янтарей, лазуритов, поле распустившихся камней и кристаллизовавшихся цветов. Поле, максимально далёкое от одеял, ковров и шкафов в непотребном виде. От скребущихся лисят, коктейльных котов и кирпичных волков. Всё закончится, всё станет как раньше. Обязательно станет же... правда?