Последняя страница

— Мне так хочется, чтобы это была просто… книга, — говорит Не Хуайсан, сидя на причале в Пристани Лотоса. — Тогда я бы смог открыть последнюю страницу и убедиться, что история закончилась счастливо. Цзян Чэн смеется, а в смехе его слышны непролитые слезы. Не Хуайсан похоронил брата две луны как, а у Цзян Чэна — годовщина смерти сестры, а еще через три луны — он напьется вхлам… специально купил Улыбку Императора, чтобы… чтобы… — Но это не сказка, — говорит Цзян Чэн. — Здесь нет конца. Нет счастливого финала. А мертвые не воскресают. Не Хуайсан вдруг сгибается пополам — и Цзян Чэн ухватывает его за воротник, чтобы не нырнул с причала, плавать он умеет плохо. — Тебя плавать Вэй Усянь учил? — уточняет Цзян Чэн. — Пытался, — говорит себе в колени Не Хуайсан. — Мы нашли горное озеро. Холодное, но не… не как Ледяной Источник. Вэй-сюн нырял и плавал… такой красивый, совсем холода не боялся, смеялся постоянно… — Его голос становится таким странным. — Тогда у него еще было золотое ядро. — Ты о чем? — резко дергает Не Хуайсана за ворот Цзян Чэн, укладывая его лопатками на причал, нависает сверху. — О чем ты?.. У Не Хуайсана щеки мокрые, в глазах слезы стоят, но говорит он почти ровно: — Ну, это ведь просто. Вэй-сюн перестал пользоваться мечом и ступил на путь тьмы после того, как Вэнь Чао и Вэнь Чжулю скинули его в Могильные Холмы. Почему? Потому что не хотел?.. Или потому что не мог?.. Цзян Чэн сам падает на спину, смотрит на небо над головой. Бескрайнее. Невозможное. Синее до черноты. На Луанцзан оно… такое же. Цзян Чэн хотел бы сказать, что другое, но нет — то же небо, те же звезды, которые видят бардак, который устроили люди. — Думаешь, у него не было золотого ядра? — спрашивает Цзян Чэн. — Думаю, он шел не на войну, а шел мстить и умирать, — говорит спокойно Не Хуайсан. — Я… умею спрашивать, когда мне что-то интересно. А Вэй-сюн был мне интересен. Только меня никто не слышал, не слушал и понять не хотел. А сейчас мне и смысла нет, чтобы меня понимали. Он садится, продолжает говорить: — Вэй-сюн выбрался из Могильных Холмов и пошел за Вэнями. Он убивал чисто и быстро. Зачищал посты, уничтожал всех — просто, безжалостно, бескомпромиссно. Бесчеловечно. А потом вы с Ванцзи-сюном нашли его… и он вспомнил, что у него есть сердце. Что этим сердцем он может любить. Жаль, Ванцзи-сюн так этого и не узнал. — О чем ты? — не понимает Цзян Чэн, пытается сесть, но он… он порядком пьян, потому остается лежать и слушать честные слова, которые его собственное сердце режут на части. — Вэй-сюн учил меня плавать, — коротко оборачивается Не Хуайсан, на губах его — беспомощная улыбка. — Он был таким… невозможным тем днем. Вода, солнце, он, смеющийся так, что затмевал собой солнце… и Лань Ванцзи, конечно, нас нашел. Он всегда находил Вэй-сюна. И тогда нашел. И смотрел так, что я вспомнил про проклятье Ланей. Знаешь, Цзян-сюн, у них весь род проклят. Не Хуайсан смеется горько, продолжает: — Мне иногда кажется, что все мы рода, что основали Великие Ордены, прокляты, но — каждый своим. У нас — искажение ци, например. У Цзиней — гордыня. У вас… не знаю. Вы — самые нормальные. Невозможные абсолютно, правда. Но нормальные. Он снова смеется. И Цзян Чэн уточняет: — А у Ланей? — А у них… — Не Хуайсан вздыхает. — У Ланей — любовь. Такая, что — раз и навсегда. — Разве это плохо? — хмурится Цзян Чэн. Он на своих родителей насмотрелся в свое время. И он бы хотел любви для себя — настоящей любви, а не вечных споров и склок. — Конечно, — оборачивается на него Не Хуайсан. — Ведь иногда случается так, что Лань Ванцзи влюбляется в Вэй Усяня. У него в глазах — грусть о чужом несбывшемся, и у Цзян Чэна дыхание от его взгляда перехватывает, потому он не спорит и не спрашивает, не ругается, даже разозлиться не успевает. А Не Хуайсан продолжает: — Цзян-сюн, ты знаешь, что Ванцзи-сюн пошел против своего ордена, чтобы спасти Вэй-сюну жизнь?.. Он получил в наказание тридцать три удара дисциплинарным кнутом. А когда ему сказали, что Вэй Усянь погиб, он отправился на гору Луанцзан и вернулся оттуда с ребенком. Из-за этого он год не мог с кровати встать. Не Хуайсан хмыкает и отворачивается, говорит: — Тогда, на озере… Вэй-сюн был таким красивым… а Ванцзи-сюн был таким влюбленным… не в того. Но раз и навсегда. Вот оно… проклятье Ланей, а?.. Цзян Чэн молчит. Он… думает. Вспоминает. Пытается понять и не захлебнуться в том, что щедро выплеснул на него Не Хуайсан. Как в ведро с помоями окунул, только помои не из его слов, а из головы Цзян Чэна вымылись. Потому что выходит вот что: — Вэй Усянь пять лет жил без золотого ядра. Воевал. Убивал. Поднимал армии. И никому не сказал. Потому что в нашем мире — это слабость. А я — не увидел. Потому что вот такой я херовой шиди. А Лань Ванцзи никогда не ненавидел Вэй Усяня. Он его любил и защищал. А этого никто не понял. Потому что ну не может же он быть обрезанным рукавом, ага. — Чем тебе не сказка? — смеется грустно Не Хуайсан. — Мрачная какая-то выходит сказка, — отвечает тихо Цзян Чэн, а звезды над головой расплываются. Кажется, начался дождь… соленый и горячий, ага. — Но именно в таких сказках всегда всё заканчивается хорошо, — отвечает Не Хуайсан. — Но вот только нам не удастся заглянуть в конец и убедиться в этом. — Не удастся, — соглашается Цзян Чэн. — И заглянуть нельзя. И переписать не выйдет. — А что бы ты переписал? — уточняет Не Хуайсан. — Ну… кроме смерти семьи и сожжения Пристани Лотоса?.. Цзян Чэн молчит, потом выдыхает, усмехается: — Наверное, я бы не был таким херовым шиди?.. Он закрывает глаза, потому что звезды над головой совсем смазались, зачем на них, таких, смотреть-то?.. Незачем совсем. Лица ласково касаются чужие руки. — Я-то — не обрезанный рукав, — бормочет Цзян Чэн. — Я ничего такого не хочу, — спокойно говорит Не Хуайсан. — Но всем нам иногда нужна забота. И… Цзян-сюн. У тебя не было возможности… быть хорошим шиди. Но ты можешь быть добр к тем, кто остался. К тому ребенку крови Вэнь, к Ванцзи-сюну… к себе… Пожалуйста. Будь добр к себе. Ты — всё, что осталось у тех, кто уже ушел. — Есть еще а-Лин, — бормочет Цзян Чэн. — Но его кто-то должен вырастить, — напоминает Не Хуайсан. — О нем должен кто-то заботиться. Его должен кто-то любить. И у тебя получается. Очень хорошо получается. Но… Цзян-сюн… будь добр к себе. Это мое требование как главы одного Великого Ордена к главе другого Великого Ордена. Цзян Чэн с ним не спорит. Ничего он не говорит — перекатывается и падает прямо в холодную озерную воду. Слишком он расклеился, слишком расслабился и разнюнился. Он выныривает ровно в тот миг, чтобы увидеть, как Не Хуайсан решительно ныряет в воду. Не Хуайсана приходится спасать. Они сидят на причале — мокрые оба, трясутся, зубами стучат, но почему-то смеются. — Ты чего в воду полез, если плаваешь херово? — спрашивает Цзян Чэн. — Цзян-сюн, я испугался, что совсем останусь один, — честно говорит Не Хуайсан. — Не смей так больше!.. Не смей. У меня и так никого почти не осталось, кому я верить могу. Просто не смей!.. А потом он начинает рыдать. Цзян Чэн неловко кладет ему руку на плечо, не зная, что еще сделать. Не Хуайсан воет и ревет, потом успокаивается, начинает икать, выдыхает, говорит: — Прости. Прости, Цзян-сюн. Я испугался. Я так не хочу… Я… Я хочу… Я просто хочу открыть… открыть книгу на последней странице и увидеть, что злодеи наказаны, что добро торжествует, что герои живы и здоровы, что вечная любовь настолько сильна, что может даже смерть одолеть. Но я не могу… Я не могу… — Но ты можешь это написать, — говорит вдруг Цзян Чэн. — Ну. Не всё. Но ты можешь сделать так, чтобы кто-то однажды вспомнил о тебе и сказал… в этой истории был счастливый конец. Не Хуайсан фыркает и говорит: — Цзян-сюн, ты ужасно утешаешь. — Ужасно, — соглашается Цзян Чэн. — Пойдем. Надо переодеться. Он помогает Не Хуайсану встать и ведет его переодеваться и отсыпаться. И думать о том, что он узнал. Он будет много думать. Чтобы однажды сказать: — Ну что?.. Ты заглянул на последнюю страницу? И получить насмешливый взгляд Не Хуайсана: — Я ее написал.