Она была так прекрасна

–Анна? Анна! Марина просыпается в холодном поту, несколько минут пытаясь понять, где вообще находится. Темнота и холод берлинской съемной квартиры, комната полупустая. Прага, дом на Шведской, просторный и светлый. Или Борисоглебский, снова Борисоглебский? Кошмары одолевают не первый раз, не первый год уже. Где-то там, в России, осталась Ахматова, которую не выпускают из страны ни под каким предлогом, которой снова и снова отказывают в публикации. Она перебивается переводами, ибо в стране, отгородившейся от мира, будто запертой, совершенно нечего переводить. – Анна... Уже не крик, но шепот, совсем тихий. Можно кричать сколько угодно, головою кудрявой о стены биться – она всё равно не услышит. Марина поджигает свечу, подносит к зыбкому пламени замерзшие руки. – Анна... Их уже начали сравнивать, но ещё не начали изучать, не сочли интереснейшей литературной оппозицией. Их вместе никто почти не видел, они скрывали тщательно каждую встречу. Можно ли показываться вместе матери арестанта и жене белого офицера? Когда Марина в тридцать девятом, жутком тридцать девятом, решает вернуться, её считают то ли героиней, то ли сумасшедшей. И ни у кого не возникает мысли о странной любви, болезненной жуткой привязанности. Жить, не видя её – пытка страшнее советских лагерей, страшнее расстрела на Лубянке. Добровольная ссылка, которую Цветаева наконец решается прервать. – Анна...