Она была так прекрасна

Анна, казалось, всегда была где-то рядом, «ходила в списках», прямо перед глазами мелькала. Не печатают — страшно, сталинская охранка всё видит. — Анна? Тихим шёпотом врывается голос, хриплый от курения, холода и усталости. — Анна! Шаль набросив на плечи хрупкие, спускается осторожно. Тëмные лестницы, окна тëмные. Вдова, мать заговорщика, чернокнижница… Марина, у двери стоящая, боящаяся, кажется, дышать даже, от ветра сырого вздрагивает. Вспоминает, как мëртвую, Аннушку Горенко, что бродила босиком и без шляпы, что сама изучила французский по обрывкам уроков и фразам чужой гувернантки, что стихи писала красивые, а потом вышла замуж за своего же издателя, родила ему нежного мальчика. Анна дверь отпирает молча, впускает тихо, ни слова не проронив. У них странные отношения, обусловленные обоюдным влечением, невозможным талантом и вечной нехваткой бумаги и чернил. Это любовь на клочках, это преданность из осколков. Анна не смотрит, Анна взгляды дарует, как милость и благословение перед самой казнью, как император опальный дарит своим приближённым часы, покрытые чистым золотом, чтобы изящные стрелки тиканьем мерным оглашали секунды до очередного расстрела. — Марина, где та твоя нежная девочка? Сонечка, София Парнок? Неужели ты этому ангелу предпочла своего законного солдафона? Марина не знает. Марина смотрит на Анну, и что-то в сердце уставшем пылает, и девушку бросает в жар в этой кошмарно холодной комнате. Разве таким они помнили Петербург? Они, знавшие его ещё конным, видевшие эти площади и дороги до трамваев и революции, до того, как озлобленные рабочие начали вырывать брусчатку. — Неужели ты её где-то здесь оставила, в этом страшном городе, в этом сне и бреду? Неужели посмела бросить? Слёзы текут по щекам Марины, хоть ей и не стыдно ни капли, не страшно ни на секунду. — Я к тебе приехала, Анна. Ради тебя вернулась. И в дрожащие руки берёт тонкие, будто из хрусталя или льда, ахматовские запястья.