Проклятый Богами

Человек в отчаянии обращается сильнейшим из демонов. Человек в отчаянии способен уничтожить Богов. Но человек, убивший Богов, обречён. За погибших мстят оставшиеся, и месть их всегда жесточайшая из пыток: им слишком редко выпадает возможность насладиться чужими муками. Что ж, Хэ Сюань повеселит их вдоволь. Убийца Повелителя Земли, дарующей плодородие и изобилие пищи, и Повелителя Вод, преумножающей дары Земли, — он достоин жесточайшего возмездия. Так герой своего народа, освободивший его от гнёта жестоких Богов, обратится монстром. Его голод отныне неутолим. Его безумие, начавшись с лёгких прихотей, вырастет в безумие и чумой захлестнёт непокорные Богам земли. Новому Императору ведом гнев Богов. Остаётся лишь запереть источник чумы в далёком замке, где до него никто не доберётся. Только так он сумеет защитить от себя народ. И единственного близкого человека, единственного, кто до сих пор иногда шлёт ему письма. — Он всё равно смертник, какая разница, что станет с его трупом? — обглоданная тигриная кость ударяет по подносу, и звон расходится громом эха в удушливой зале. Император Хэ закидывает ногу на ногу, упирая щёку в бледный и костлявый, будто у смерти, кулак, — Я голоден. Очень голоден. Слуга с перечёркнутой шрамом бровью покорно склоняет голову и оставляет Повелителя наедине. Наедине с проклятием Богов: болью, сворачивающей желудок в плотную трубочку и разрывающей все внутренности будто когтями только что поглощённого им крупного тигра, убитого утром в горах. Но вкуса жареного грубого мяса под острым соусом уже не чувствуется: губы сохнут, словно век не смоченные вином, и под плотными слоями тяжёлых слоёв шёлка и шерсти кожа, обтягивая рёбра, спускаясь на щуплый живот, едва не липнет к спине. В желудке пусто. И эта пустота пожирает его червями изнутри, будто уже разложившийся труп. Кувшин вина опрокидывается целиком — и его поглощает бездна внутренностей, давно выжженных проклятьем. Хэ Сюань шумно выдыхает; боль стягивает его в ком, и он съёживается на холодном троне. От голода слюна проступает в уголке рта. Руки того слуги, упитанные, с явными жилками мышц, где горячая кровь прекрасно бы дополнила сладкий соус, не уходят из головы. Из-за неустанной топки помещений с этих рук так пикантно катились капли пота, и едва ли не густой жар валил от будто прожаренной раскрасневшейся кожи. Но Императору холодно. Дрожь в теле лишь усиливается. Если бы только прогнать голод, дать организму сил, он наконец перестанет мёрзнуть. — Нет, Хэ Сюань, нет, — цедит он сквозь зубы и глухо стонет, когда новая волна боли отдаёт в кости, ломая их. Он выкручивает себе пальцы, боря тёмные пятна перед глазами и подступающее безумие. Его дыхание, гнилое, слишком отчётливо пульсирует в голове мигренью. Слишком отчётливо шепчет: «Надо поесть — и голод пройдёт». И Хэ Сюань знает, что не пройдёт. Но те руки… Слюна сама скапливается в уголках рта, он почти чувствует зажаристый аромат человеческого мяса. Будто смесь отбивной из говядины и свинины, в панировке, запечённое в дровяной печи с овощами. Надо просто поесть. Впиться зубами в плоть, горячую и питательную, всосать бьющуюся под кожей жизнь. Безумие подступает к горлу комом. Рвотный позыв давит почти болезненная резь в зубах от невозможности впиться в деликатес, разорвать клыками мышечную ткань, обглодать ещё не остывшие от сбитого дыхания рёбра и, сломав их, как особый десерт, дурманящий железистой сладостью, сердце. Нет, Хэ Сюань правда чувствует этот запах: в тронный зал четверо вносят поднос, дрожащими руками опускают его аккурат перед лицом Императора, на стол, длинный и пустой. Хэ Сюань, игнорируя пережёванные болью внутренности, распрямляется, давит довольную усмешку. Еда. Сытное, человеческое мясо. Воздух чуть дрожит от ароматного жара, что копится в духоте полумрака где-то над сводами. Мясной сок вытекает на блюдо, окрашивая алым листья салата и пропитывая печёные овощи. Во всём многообразии закусок в мясе теряется обезглавленная человеческая фигура. Кожа легко отстаёт от слоистого жестоковатого мяса, унося с собой в бездонный желудок властителя и следы кандалов смертника. До приборов тянутся долго. Хэ Сюань отрывает куски мяса голыми руками, и соус, и кровь горячими каплями скатываются по предплечьям под дорогие ханьфу. Плевать. Живительная еда. С каждым новый укусом голод стихает, желудок наполняется приятной тяжестью, и кровь с новой силой пульсирует в теле, оживляя сердце. Хочется ещё. Обглоданные кости ноги летят на пол, и слуги, не решаясь тронуть их, спешно ретируются. Им не хочется сталкиваться блестящим безумием пустым взглядом Императора. Им страшно. Хэ Сюань не замечает, как уже обглодан таз и как на пол летят кисти рук, следом — рёбра. Звон костей о камень пустой залы перебивается чавканием и тяжёлым, сбитым дыханием. Так вкусно. Ещё. Хочется ещё. Овощи — на один зубок. В желудке так пусто. Надо ещё немного перекусить, и он наконец насытится. В рот тянется всё с блюда, и костей уже не остаётся. Хрустящие останки острыми осколками наполняют желудок; губы, изрезанные, наполняют рот кровью, и Хэ Сюань запивает ей мясо вместо вина. Под рёбрами всё разъедает голодом пустота, и дрожь охватывает тело. Поднос пуст. Ещё. Где-то надо взять ещё. Ещё хотя бы пару кусочков… — Ваше Величество, Вам письмо. Прошу, возьмите. Он не слышал, как скрипнула тяжёлая дверь, впуская слугу. Не видел протянутого ему письма, но видел руку, упитанную, с отчётливыми прожилками мышц. Чувствовал, как билась в агонии вена под зубами и как горячая кровь опаляла впалые щёки. Зубы скрипели о кость — мясо отдиралось с трудом, вырываясь из рук. Хрящи хрустели под напором, исчезая вместе с осколками плеча в пустом, неутолимом желудке. Чужие крики и всхлипы тонут в удушливом мраке свободов, голова кружится от сладкого запаха крови совсем близко. Сонная артерия пульсирует так вызывающе — и Император впивается в неё, вырывая вместе с позвонками и втягивая длинные нити связок, как удон. Свежий, горячий, потрясающий. Неизвестный ранее вкус, пестротой вкусов тающий во рту. Боль стихает. Тепло. Наконец-то ему тепло, и, жаждя заполучить ещё, единственным ударом в рассечённую шрамом бровь он крошит череп и смачивает губы густой чёрной кровью и, отрывая мягкие жидковатые куски, ещё пульсирующие и обжигающие руки, смакует мягкие, словно желе, мозги. Хэ Сюань на мгновение останавливается. Он ел столь жадно, что забыл дышать и начал задыхаться. Боль прожигает внутренности. Снова пусто. Надо съесть ещё. Он ползёт по полу к оторванной в порыве жалкого сопротивления руке слуги. Путается в ногах, и едва не падает. Сталкивается взглядом с чёрным отражением в натёртом до блеска каменном полу. Этот блеск — блеск его собственных глаз. Чёрных и пустых. Бездонных, как желудок. Безумных, словно у монстра. — Нет, нет… — к горлу подступает тошнота. Его рвёт прямо там, рядом с растерзанным трупом. Рядом с принесённым им письмом, теперь заляпанным кровью, — Письмо… Откуда здесь письмо? Чёрт, оно… — он дрожащими пальцами сминает бумагу, и чернила плывут под вязкими следами жира, крови и мозговой жидкости, — Цинсюань… Ты мне написал, почему? Он рывком вскрывает конверт и судорожно пробегается по строкам. Снова и снова — и не может уловить смысл. Аккуратные черты иероглифов складываются в слова. Слова не могут обрести смысл. — Цинсюань, погоди… Что значит «я приеду в скором времени тебя навестить»? Нет. Только не это. Живот скручивает так, что ноги не держат. Хэ Сюань сворачивается комом испачканных одежд. — Эй! Слуги, быстро закрыть ворота! Никого не пускать, кто бы это ни был! Эй, вы слышите меня?! В ответ ему — тишина. Услышав крики главного дворецкого и подглядев сквозь щель в дверях за происходящим, все сбежали, оставив Императора. И правильно. У монстра не должно быть слуг. Вот только некому теперь предупредить Цинсюаня. Некому запереть ворота. Некому сдержать безумие, отчаяние, обращающее человека в демона. В пустом коридоре слышен весёлый стук сапог и камень, и звон колокольчиков и драгоценных камней сопровождает его лёгким смехом. Хэ Сюань узнает эти шаги из тысячи: стоит лишь заслышать летящую, словно мягкий бриз, поступь — и перед глазами яркими лучами играет его белоснежная улыбка и хитрый блеск изумрудов глаз, и нежные шелка, укрывающие вуалью по-женски тонкое тело, подтянутое и пахнущее всегда так ароматно, так свежо и тепло, что хочется, чуть оголив ключицы, покрывать их поцелуями, оставляя влажные следы. Впиваясь зубами. До обострившегося нюха доносится его запах. Такой аппетитный. — Хэ-сюн! Ты где, Хэ-сюн? Хватит играть в прятки! — беспокойным переливом колокольчиков множится его мягкий голос от стен, и шаги в растерянности замирают. Аккурат напротив двери в тронную залу, — И где все слуги? У меня слабые ручки вообще-то, мне тяжело открывать самому двери!.. — Цинсюань, пожалуйста… Беги, пожалуйста, умоляю тебя, — но хрип слишком тихий. Боль, голодными судорогами охватившая тело, парализует связки. Цинсюань не слышит его. Хэ Сюань не сумеет сдержать проклятие, если вновь увидит еду. — Не смешно, Хэ-сюн! Я понимаю, что ты чем-то болеешь и поэтому уехал сюда, но мог хотя бы слуг послать меня встретить! Эй, Хэ-сюн, отзовись! «Давай, позови его. Съешь его. Ты ведь так голоден, уже и встать не можешь. Он наверняка будет лучшим деликатесом из всех. В таком юном теле самое мягкое мясо, и ты помнишь, какие сладкие у него поцелуи. Давай, позови его. Подскажи ему, где искать тебя». Нет. Нет. Нет. «Цинсюань будет вкусным, обещаю. Я дам тебе силы, чтобы позвать его и, если он испугается, догнать. Давай, ты уже не можешь терпеть голод». — Нет… — влага прожигает глаза. Против воли в теле появляются силы, против воли Хэ Сюань встаёт, игнорируя пожирающих его червей — голод, желудочным соком сжигающий стенки навеки пустого желудка. Есть. Как же хочется есть. Надо лишь раздобыть немного еды. Поесть — и боль уйдёт. Шаги приближаются к двери. Запах слишком отчётливый. Слишком аппетитный. И, кажется, он почти догадался, где искать «играющего в прятки» возлюбленного. Адская боль прожигает руку, и скрип зубов о собственные кости режет слух. Колени подкашиваются, и глухой удар о пол эхом разносится по дворцу. Хэ Сюань вырывает фаланги пальцев и глотает вместе с костями, он вгрызается в ладонь, втягивая губами нервы и смакуя сухожилия, разрывая артерии и подставляя горло под вязкое железистое питьё, солёное от собственных слёз. Собственная плоть, оказывается, тоже притупляет голод. Но её не хватит надолго. Скрип двери в залу доносится до слуха сквозь агонию, охватившую тело. «Бедняжка, тебе так больно, — шепчет проклятие, — Ничего, еда уже идёт к нам. Давай примем её в свои объятия».