(на)падение

             — Какого. Хера. Ты. Тут. Делаешь?              Голос Ксавье звенит сталью. По обыкновению кроткий, в редкие моменты раздражающе обиженный, сейчас от этого резонирующего звука по загривку колышется холод. Это не должно настолько повергать её в смятение. Она не должна чувствовать предательскую дрожь.              Уэнсдей поворачивается так, будто он не застал её врасплох; так, будто он ей не ровня; так, будто она не думает о том, чтобы обнажить бледный столб его горла и впиться в ранимо тонкую плоть зубами. Сохраняет лицо, встречает напор злости своей бесстрастностью, оглушительным спокойствием. Задирает в горделивой надменности нос, храбрится.              Разыгрывает карту смелости и отчуждённости, пока у неё там — внутри — разбуженным морем вздымается трепетное волнение, отдаваясь толчками в грудь. Какое позорище.              Торп смотрит на неё хмуро, мрачно, вспарывает своим пасмурным недовольным вниманием, разрывает по швам. Нервно заламывает длинные пальцы, комкает тряпку. У него по фалангам бегут мутные бледно-красные разводы, вперемешку с холодной водой.              Уэнсдей хочется думать, что кровь.              Но густое и тяжёлое разрушает невинную мазохистичную фантазию. Пахнет растворителем, а не железом.              Всего лишь краска.              Горькая, насыщенная, Аддамс как хаунд могла бы определить, с какого холста сошли алые всполохи на его кожу. Она сама себе не признается, что хочет эти руки на своём теле, какой уж там вслух.              Осознавать себя на чужой территории под прицелом хозяина выходит скверно. Стены хлипкого сарая давят, жмут на загривок, принуждая если не подчиниться, то хотя бы сбавить градус сопротивления. Длинный выдох сбивает спесь не хуже — Ксавье загораживает дверь, и пути к свободе отрезаются один за другим.              Он так искренне был заинтересован ею поначалу, шалостями пытался очаровать — Уэнсдей почти жаль, что она когда-то давно плашмя раздавила того паука. И что они так и не стали друзьями. Но эмоции мальчика того стоили. Упиваться его разочарованием было приятно.              Чувствовать его злость оказывается интригующе.              Не то чтобы Аддамс в самом деле боится. Раздражённые и обиженные взгляды до этого момента её тешили, но сейчас — она практически видит, как искрит воздух между ними, как всё раздувающееся напряжение не вмещается в щербатую деревянную коробку. Контроль ускользает и ей просится вслед за ним — это не побег, а всего лишь стратегическое отступление. Её гордость не пострадает.              Но стоит только сделать шаг, как Ксавье ощеривается, вытягивается, неотрывно следит за каждым куском расстояния, которое она откусывает своим решительным шагом. Всё перестаёт быть безопасным, когда Уэнсдей пересекает черту, а он не шевелится, не сдвигается с места, продолжает стоять недвижимой скалой. Ей хочется рассыпать его в крошку, но подсознательно понимает — не хватит сил.              И потому она требует, до узла закручивая самообладание, чтобы не сорваться в интонациях:              — Дай мне пройти.              Торп фыркает с насмешливой издёвкой, небрежно выбрасывает рваную тряпицу прочь, одёргивает свободную однотонную футболку и цепляется большими пальцами за шлёвки измазанных краской штанов. Пожимает плечами и нависает сильнее. Шипит с видом полноправного ведущего в этой схватке, наслаждается своим превосходством:              — И не подумаю. Что ты здесь делала, Уэнсдей?              Он наступает, двигается к ней, и обветренные губы тянет в довольной ухмылке, когда она настороженно отшатывается. Не в стремлении убежать, а лишь оберегая свои личные границы.              Давит сильнее, оттесняя её дальше центра, к противоположной стене:              — Ты следишь за мной? Снова подозреваешь в чём-то? Собираешься обвинить меня за моё искусство?              «Слишком много чести» — хочется ядовито выплюнуть.              «Ты чересчур высокого мнения о себе и своих картинах» — уколоть, под рёбра загнать остриё слов, задеть нерв.              Наружу стекается только молчание. Аддамс бегает взглядом от зелени радужки к движению языка по нижней губе и обратно. Она так слаба внутри, безвольная клякса, она хочет собрать его волосы в горсть на затылке, притянуть ближе и слизать всё это невозможное негодование из его рта.              Ей тяжело сосредоточиться на своей неприязни к нему, когда бёдра сводит судорогой, когда в жар кидает с размаху, когда сердце колотится быстрее, чем в момент осознания скорой смерти. И конечно же он не достоин того, чтобы услышать это признание. Такой секрет Уэнсдей унесёт с собой и погребёт под собственными костями, чтобы никто и никогда...              — Мне казалось, мы стали друзьями.              Его голос рокочет где-то совсем рядом. Приходится сморгнуть излишнее наваждение. И захлебнуться новым — Ксавье почти вплотную, почти нависает, тени под его глазами чернильно глубокие вокруг топкой лесной зелени. Становится не по себе.              И от следующих пронизанных остроугольной болью слов — вдвойне:              — Но после возвращения ты ведёшь себя так, будто я тебе омерзителен. Игнорируешь. Избегаешь.              Аддамс с трудом удерживает себя, чтобы не отвести внимание, продолжая жечь напалмом в упор. И сжимает крепче бёдра, думая, что после того, как окажется в своей комнате и в своей постели, сотрёт пальцы в мозоли, представляя этот голос и этот взгляд. Глупое плотское животное, с аппетитом жрущее эту тошнотворную слабость. Так сильно хочется укусить.              Торп неопределённо ведёт головой, намекая на пространство вокруг, и от этого движения прядь из слабого пучка на затылке выбивается и щекотно ложится на его лоб. Он не собрал волосы полностью, часть из них распущена и спадает небрежными смятыми волнами, и чем больше Уэнсдей думает об этом, тем сильнее её кренит в желание выдрать их с корнем, расцарапать туго натянутую кожу и обнажить его череп.              Приходится сглотнуть. Звук постыдно громкий. Она не должна так легко раскрыть себя.              — И когда я смирился, ты заявляешься в мою студию, чтобы что? Давай, Уэнсдей, будь честной со мной.              С неё хватит. Это всё заходит слишком далеко. От прямого зрительного контакта в жилах выкипает кровь. Ей нужно срочно оказаться где угодно, но не вплотную к нему. Ей нужен воздух. Не разряженный запахом его картин и его самого.              Ксавье нужны ответы. Наступление у него топорное, прямое. И сам он слишком жилистый, тощий... слабый. Это не должно быть сложно. Она в состоянии справиться с ним.              В конце концов, в её случае лучшей защитой всегда было нападение.              Движения у Аддамс резкие, хлёсткие. Пространства между телами мало, особо не покрасуешься — приходится действовать рывком. Она целится ребром ладони в яремную вену. Ничего смертельного. Она извинится потом. Когда горячечный жар перестанет стекать в её бельё. Когда она сможет внятно мыслить.              Но вместо податливого упругого горла её рука врезается в чужое предплечье, вскинутое на уровень удара за мгновение до. Уэнсдей моргает, не в силах осознать. Вся её ярость оказывается погашена о твёрдую кость. И столь внезапная способность противостоять несколько... обескураживает.              Ксавье смотрит на неё с усталой снисходительностью. Улыбку проваливает до ямочек, и это так злит. Он предупреждающе тянет, и в каждом звуке — мрачная угроза:              — Ты не хочешь знать, что будет дальше.              О, Уэнсдей и не собирается узнавать.              Эффект внезапности безвозвратно потерян, но ловкость-то всё ещё при ней. Поднырнуть, прицелиться, ударить — никаких разговоров, никаких объяснений. Никому не важно, почему и зачем она пришла сюда. У неё есть все преимущества.              Все преимущества, которые разодранным пёстрым самообманом крошатся, когда Ксавье с деланной небрежностью парирует снова. Он отбивает её выпад, перехватывает запястье. И следом второе, когда Аддамс оступается сама и пытается задеть его второй рукой хоть как-то.              Хватка у него не слишком сильная, но достаточно прочная, чтобы растеряться. Чтобы позволить оттеснить себя к стене на негнущихся ногах. Впечатать лопатками. И наверх потянуть так, что носки грубых ботинок оторвутся от пола.              Уэнсдей сухо всхлипывает, сучит ногами, волочит по широким доскам позади себя, пытаясь найти опору, и хрипит, когда длинные пальцы вдруг полукольцом смыкаются на горле. Широко распахивает глаза, сглатывает. От осознания того, как её кожа вдавливается в чужую ладонь, бросает в дрожь.              Торп подаётся к ней ещё сильнее, коленом расталкивает шире бёдра, помогая удержаться. Нехватка воздуха спадает, под своим весом она жмётся к внезапной подпорке и это давление одуряюще восхитительно. Она так позорно теряется от напора, от близости, от тепла и тяжёлого дыхания.              Дёргает запястьями, крутит головой, пытается освободиться и шипит, когда Ксавье большим пальцем оглаживает угол её челюсти. Ей хочется вырваться и бежать-бежать-бежать как можно дальше от этого влечения и этих иррациональных чувств. И — одновременно с тем — сделать крошечное движение вперёд и обратно, всего лишь чуть больше трения, только чтобы облегчить этот зуд, это сумасшествие. Собирающаяся складками юбка вполне может такое позволить. Капрон её колготок облегчит скольжение. Не более чем вынужденные меры.              У её одежды слишком много слоёв. Это неудобно. Это мешает.              Она держит его взгляд, позволяя держать себя, поджимает губы и задирает подбородок — от того, как сильнее чужая хватка теснит колотящийся пульс, собственное сердце пропускает удар. Мир начинает размываться по краям, его вертит и кружит, Уэнсдей ведёт нещадно. Она чувствует частые палящие выдохи на своём лице и ей хочется схватить каждый из них и спрятать в своём горле в блаженном жесте присвоения.              Ксавье смакует доступные дюймы, в червоточины глаз таращится смело и без опасений, что ему вырвут адамово яблоко за эту вопиющую наглость. Тяжело сглатывает, хмурится, удерживает на месте, прикасаясь слишком много, но недостаточно. Его пальцы на её хрупких запястьях, на трепещущей шее, его прижатое между её ног колено, где ещё чуть-чуть — и будет слишком очевидный след её вымокшего насквозь белья. Уэнсдей упрекает себя за слабость, за жалкие плотские желания.              И целится в его бедро, инстинктивно пытаясь притереться так, чтобы стало хорошо. Движение совсем маленькое, оно спрячется за ёрзаньем от дискомфорта, а не искушения. Никто ничего не заметит.              Но Торп — этот раздражающе внимательный дурак — тут же стреляет взглядом вниз и шокировано вскидывает брови. Смотрит на неё исподлобья, разгадав всё правильно. Он выглядит так, будто готов отшатнуться от неё, как от прокажённой.              — Что ты, чёрт возьми, делаешь?              При таком шипении Аддамс чувствует себя перевозбуждённым чудовищем. И нагло пользуется тем, что её горло перестают сжимать настолько сильно, чтобы ограничить импульсивный порыв. Рывком дёргается к нему, надеясь захватить его рот своим.              И готова взвыть, когда Ксавье отклоняется, не позволяя. Касание получается смазанным, коротким, невинный чмок, от которого под рёбрами на молекулы разрывает сердце. Этого мало, катастрофически мало. Ей хочется вцепиться зубами и выгрызть на память растерянное выражение его лица.              Она будет ненавидеть себя позже. Сейчас же она готова смириться с тем, что провалится в пучину исступления, поддавшись низменным желаниям. Уэнсдей хочется верить, что тёмная сторона Ксавье окажется достаточно властной, чтобы вести в этой борьбе. Она ни за что не скажет напрямую. Но возможность уступить... ох.              О.              О, Дьявол.              Жёстким взглядом режет надвое. Зелёные волны бьются о чёрные дыры зрачков. Всё меняется за половину вдоха, когда кислород встаёт поперёк глотки, сжатый его большим и указательным. Она размыкает губы, жадно хватая последние крохи, и давится стоном, когда её целуют.              Жадно. Горячечно. Ксавье не миндальничает — поочерёдно прихватывает верхнюю и нижнюю, проводит языком, пробует зубами. За горло направляет её, наклоняя удобнее для себя, другой рукой тянет за запястья и подталкивает бедром, чтобы на один уровень, чтобы ещё ближе, чтобы вплотную.              Уэнсдей как будто всю разом обдают кипятком. Прижигают раскалённым добела железом. Запах Ксавье пьянит, сводит с ума, сердце мечется так, что как бы от неосторожности не оборвался пульс. Ей совершенно не хочется умереть настолько бесславно — не от лезвия в животе, не ритуальным тёмным ягнёнком на заклании, а в объятиях мальчика и с ластовицей белья, что можно выжимать от таких поцелуев взахлёб. Это так жалко, так недостойно Уэнсдей Аддамс.              Так хорошо.              Её не пугают ни явное раздражение, ни незнакомая грубость. Ей только хочется язык толкнуть поглубже в чужой рот в никчёмном стремлении залезть под кожу. Торп сбито и несвязно ворчит, но не отстраняется. Ногу в колене сгибает и упирает в стену сильнее, подбрасывая её повыше, для себя.              И от того, как перестаёт ощущаться пол, как вес её тела давит на бедро самым чувствительным, Уэнсдей коротко скулит, позволяя слизать этот звук очередным неряшливым касанием. Сила притяжения ещё никогда не была такой соблазнительной.              Запястья ноют, их покалывает от недостатка крови, но с каждой попыткой вырваться Ксавье сжимает сильнее. И если ожог в костях вполне можно вынести, то сдавленная глотка куцо хрипит на коротких вздохах. Перед глазами растекается бензиновая плёнка всеми грязными цветами радуги, в ушах шумит и это концентрируется таким умопомрачительным пульсирующим возбуждением, что впору отказываться от упрямства и просить.              Уэнсдей хочется свободы.              Чуть больше, чем ей дают сейчас. Хотя бы руки. Ей нужно намотать его волосы, собрать их в горсть и дёрнуть так, чтобы до метафорических искр, до треска. Трения внизу становится так много, что уже мало: тело требует больше, жёстче. Шов на колготках помогает, но не спасает.              Ксавье упрямится. Невозможный упёртый дурак. Мелко выцеловывает линию её челюсти на границе со своими пальцами, оставляет невинный оттиск на щеке и предупреждающе вбивает её спиной в доски позади, когда Аддамс начинает брыкаться, пытаясь сменить позу.              Он обездвиживает ещё больше. Угрюмо смотрит, поверхностно дыша и облизывая раскрасневшиеся губы. Разводы тёмной помады на остром лице смотрятся так правильно. Взгляд у него остекленевший, жадный. Такого его хочется повалить на лопатки и искусать насквозь. Уэнсдей снова дёргается, вырывается и злится.              И на слабый стон рассыпается, когда под подбородок давит мягкое место между указательным и большим пальцем. Остальные пережимают сонную артерию — на мгновение кажется, что они могли бы сомкнуться даже вот так. Сглотнуть получается с трудом. Темнота клубится, размывая мир по краям. Грань становится всё ближе, летит с неотвратимостью ледокола, кажется, что ещё немного — и всё.              Уэнсдей надеется, что останутся синяки.              Она бы любовалась этим расплывчатым аметистовым ожерельем его отпечатков, носила бы на своём горле с гордостью и не стала бы прятать, чтобы видели все. Такая безобидная невинная шалость. И заодно напоминание себе, насколько она слабая и жалкая перевозбуждённая идиотка, раз позволила подобное.              Воздух влетает в её лёгкие неожиданно, как будто трубы под давлением прорвало, разошлись по плохо спаянным швам. Аддамс хватает его так шумно, наверное, это самый громкий звук, который она когда-либо издавала, если бы речь заходила о дыхании. Она даже не сразу понимает, что её запястья отпустили, — кровь колюче приливает к кончикам пальцев. Ксавье освобождает её руки, но не шею — не препятствует вдохам, но прочно удерживает.              Пользуясь неожиданной свободой, Уэнсдей делает то, что хотела ещё как только увидела его, — хватает голову, тянет к себе, царапает тонкую кожу, путает волосы так, что сдерживающая их резинка рвётся и разлетается прочь.              Ёрзает по бедру навстречу, чувствуя, что тонкий чёрный капрон тоже намокает, всхлипывает в зацелованный рот и с упоением кусает. Напирает так, что Торп протяжно стонет и подставляется под её язык.              Челюсти у неё — всё равно что створки капкана на его ранимо открытой плоти. Она трётся совсем уж бесстыдно, как будто всё ещё пытается сохранить гордость, но не так, чтобы стараться для этого слишком сильно. И, почувствовав новую опору, царапающе цепляется за плечи и ногами обхватывает чужой торс, запрыгивая с поразительной для своего состояния ловкостью.              Ксавье ловит и удерживает её обеими руками так, словно делает это не в первый раз. Её реакция — короткий несдержанный стон.              — Охренеть...              Милостивые оккультные силы, она же просто бездонный колодец похоти.              Открытие странное. Незнакомое. И, можно сказать, нежелательное. Её всю прошивает, словно током — сплошные покалывания статических мелких ударов в каждой точке соприкосновения. И скорое обещание приятного догорания, когда клитор сквозь слои ткани упирается в тазовую кость мальчика, которого она никогда не думала, что будет желать так сильно. Недвусмысленная твёрдость давит на неё в ответ и это так хорошо, так близко, о, все мёртвые боги, она так близко...              Из неё вырывается вой, когда Ксавье отстраняется. Отрывает её от стены. Уворачивается от её жадного рта. Крепко держит за зад, твёрдо становится на ноги и ведёт её телом по своему вверх и вниз, смотря в упор. Глаза его блестят чем-то тёмным и опасным. Уэнсдей собирается попробовать это на вкус.              Крен пространства вокруг осознаётся с трудом. Половина неровной дуги, когда её куда-то несут. Она пытается добраться до линии пульса на бледной шее Торпа и прижаться к ней, чтобы почувствовать, как его сердце заходится стуком неисправного пропеллера ей в губы. Она так одержима этим.              Пускает в ход зубы. От этого определённо должен остаться кровоподтёк. Старания не должны быть впустую. Ксавье груб в ответ на её грубость — всегда щедрый на эмоции, он шипит от боли, впивается ногтями в мягкие округлости её задницы в своих ладонях и бросает её от себя с такой силой, как будто Аддамс хватит ума и самообладания разомкнуть челюсти, чтобы не вырвать из него кусок. Его счастье, что ей хватает.              Под спиной что-то натянутое и наполовину мягкое. Приходится приподняться на локтях и осмотреться. Взгляд совершенно не настроен, фокусируется с трудом. Осоловело скользит по предметам вокруг, пытаясь понять, в какой момент раздражающая своей неполнотой ощущений вертикаль превратилась в соблазнительную горизонталь.              Холсты. Самые большие из всех, что у него есть. Неровная стопка у противоположной стены. Это всё ещё лучше жёсткого пола. Но определённо хуже, допустим, стола. Не то чтобы у Уэнсдей есть возможность выбирать.              Она тяжело дышит. Сгибает ноги в коленках и расставляет шире. Почти приглашающий жест. Ей чертовски сильно не хватает терпения.              Ксавье возвышается над ней угловатой острой тенью. Касается места укуса, вытирая, и на подушечках длинных пальцев багровеет кровь. Уэнсдей настолько не способна думать, что готова засунуть их в свой рот, обволакивая горячечным жаром, и слизать всё до капли. А ещё ей хочется, чтобы мальчик перед ней сорвался окончательно.              Ещё больше грубости. Ещё больше резкости. Ещё больше. Ещё.              Чтобы он навис над ней по-настоящему. Ухватился за края её одежды и с силой рванул в стороны. Чтобы пуговицы посыпались градом. Она ненавидит эту фантазию в той же степени, в какой и желает. Слова плавятся в её горле, неспособные выскользнуть наружу. В самом низу живота тяжело и липко. Ей не нравятся эти ощущения.              Торп разглядывает тягуче и хищно. Оглаживает своими одичавшими глазами каждый дюйм её тела. Безраздельное, абсолютное внимание. В него можно окунуться. В нём можно утонуть.              Истина приходит с опозданием. Она ему сейчас не девушка из кошмаров, не объект глупой подростковой влюблённости, не тёмная жестокая муза. Она ему сейчас искусство, как оно есть. Оживший холст, разбуженное полотно, губительный монохром — кипящее чёрное на мелкой вязи белого.              Под таким прицелом становится неуютно. Хочется сжаться, спрятаться. Уэнсдей не может пошевелиться — она прикована, связана, даже если в сути своей полностью свободна. Невозможно отказаться, когда на тебя смотрят так.              Она не выдерживает и зовёт, сжимаясь вокруг ноющей влажной пустоты, и её голос такой грубый и нуждающийся, что становится стыдно:              — Ксавье.              По крайней мере, это работает. Он приходит в себя. Длинно моргает. Ещё раз восхищённо проходится всем доступным вниманием от её лица и вниз. Её тело маленькое в сравнении с натянутым на раму канвасом, и для него такой контраст, очевидно, и вовсе убийственен.              Трагический художник, измученный ею едва ли сильнее, чем она им, ныряет к ней голодным вороном на добычу. Воздух из грудной клетки вырывается писком, когда сильные руки хватают её и переворачивают на живот, словно в ней совсем нет веса. Дерево жалобно скрипит, конструкция покачивается, но держится.              Это похоже на обман. На выдернутый из-под ног ковёр. Уэнсдей к такому не готова. Она хватает воздух, чтобы возмутиться, когда ткань её пиджака собирают в кулак между лопаток и грубо дёргают вверх, заставляя встать на четвереньки. Вместо этого она строптиво выпутывается из рукавов, оставляет себя в тонкой белой рубашке. Это не школьная форма. Она может позволить себе такие вольности. И никогда не признаться, что знала лучше, хотела и готовилась к тому, что может произойти.              Её позорное распятие скрадывается тем, что Ксавье сам встаёт на колени позади. Она слышит шорох и стук о пол. О, у неё была фантазия, что он так сделает. Ей не нравится поза. Было бы занятно увидеть его лицо, когда она толкнётся ему в рот.              Пользуясь тем, что он не заметит, закусывает губу, когда прикосновения мягкими дразнящими поглаживаниями бегут по её икрам и бёдрам. Цепляют подол юбки, откидывая его на спину. И тяжело ложатся на округлости её зада. Аддамс сглатывает от его дрожащего вдоха и последующего потока тёплого воздуха, который касается кожи через тонкую синтетику.              Ксавье повторяется.              — Охренеть, Уэнсдей...              Он подтягивает её ближе к краю. Тянет одно колено в сторону, раскрывая шире. Кончиками пальцев проходится по шву колготок и снова шумно вдыхает, сглатывая.              Кажется, когда она не смотрит на него в упор, у него развязывается язык:              — Ты мокрая...              Милостивые оккультные силы, она знает. Чувствует. И нетерпеливо ёрзает.              Торп на какое-то время затихает. Она понятия не имеет, что он делает. Но когда собирается обернуться через плечо — слышит треск ткани.              Проклятье.              Дважды.              Нет, трижды.              Уэнсдей не находит в себе достаточно ярости, чтобы прикончить его. Ксавье рвёт её колготки, обнажая зад, тянет капрон даже когда уже достаточно, и кожу обдаёт сначала холодом, а потом его горячечным дыханием. Она не хочет думать о том, как потом будет возвращаться в свою комнату в таком виде. И не собирается признаваться даже себе и даже шёпотом, что эта картина вырисовывается довольно... волнующей.              Резинку белья цепляют и уверенно тащат как можно ниже, пуская ещё больше стрелок. Увидеть сложно, но Уэнсдей во всех красках представляет следующее касание: как Торп двумя пальцами собирает сгусток вязкой влаги и мажет по всей длине складок; как быстро покрывается его кожа её соками, становясь горячей и липкой; и как тактильный контакт исчезает только для того, чтобы через мгновение смениться непристойным всасывающим звуком. О, Дьявол.              Негодование встаёт поперёк придушенного горла: Ксавье мог бы более рационально использовать свой рот. Раз уж он выбрал эту позу, то в его интересах взять от неё всё. Необязательно дочиста вылизывать собственные пальцы. Уэнсдей всё ещё здесь. И всё ещё очевидно хочет.              Он стонет и этот звук резонирует в её тело, отдаваясь импульсом вниз:              — Господи... Ты такая вкусная.              По ощущениям, наклоняется ниже, ближе к самому горячему и влажному. Аддамс ёрзает, пробует ногтями холст и ненадолго зажмуривается, когда щёки и уши затапливает жаром от очередного чужого выдоха.              Осмелев, Ксавье сбивчиво тараторит, лихорадочно оглаживая её и провоцируя:              — Ты только посмотри на это, Уэнсдей! Какой же беспорядок ты устроила... Я собираюсь вылизывать его, пока ты не кончишь мне в рот. А потом я трахну тебя быстро и жёстко, как ты этого хочешь.              Куцый скулёж сдержать не получается. Этот хриплый низкий голос, говорящий грязные вещи, что-то с ней делает. Эти обещания, которых она не может дождаться, которых она жаждет. Ей бы завести руку за спину, схватить его отросшую чёлку и потащить к себе, прижимая, чтобы разговоры не были пустыми и бесполезными.              Понимая, что её изводят специально, Аддамс глухо рычит и подаётся бёдрами назад, надеясь получить больше контакта:              — Ты гораздо более терпим, когда занят делом. Вместо того чтобы болтать.              Торп тихо смеётся и поддевает её беззлобной издёвкой. Она не может огрызнуться в полной мере, потому что он большими пальцами раскрывает её удобнее для себя, выпуская новый поток влаги. Проклятье, с неё и правда капает. Чудовищный, немыслимый, абсолютный беспорядок. Это мешает сосредоточиться на чём-то, на чём-то кроме трепещущего близкого удовольствия:              — Маленькая перевозбуждённая ведьма. Такая нуждающаяся...              У него поразительная выдержка для того, кто в прошлом семестре не давал ей прохода со своими чувствами. Она бы обязательно ему об этом сказала. Она даже берёт дыхание для этого.              И тратит его на резкий скрипучий «ах!», когда наконец-то чувствует его рот. Шёлковый жар накрывает шёлковым жаром, Торп жадный на первом же контакте. Обволакивает её полностью, прижимается губами к губам, влажно всасывает и стонет.              Его язык упруго кружит по возбуждённой плоти, пальцы с силой стискивают зад, так, что становится больно. Уэнсдей извивается, пытается толкнуться навстречу, ведёт плечами. И всхлипывает, когда широкая ладонь с силой опускается на её ягодицу, а потом давит между лопаток, заставляя согнуть локти и лечь на дурацкий холст грудью.              Она подчиняется, прогибается, игнорируя даже эту вопиющую наглость в виде приструняющего хлопка. Представляет, как выглядит со стороны, жмётся горящей щекой к шершавой ткани и прикрывает глаза, обостряя все остальные ощущения.              Ксавье, найдя самый удобный угол, снова прижимается к ней, лижет с остервенением и удерживает на месте, не позволяя выпрямиться. Тащит на себя ещё немного, заставляя отставить зад ещё сильнее, и языком скользит во влажную глубину, оказываясь вот совсем вплотную.              Аддамс до крови вгрызается в свои губы, внутреннюю сторону щеки, лишь бы сдержать очередь стонов от того, как это хорошо. Она слышит звук расстёгивающейся молнии, шорох одежды, но пока Ксавье продолжает использовать свой рот на ней, с собой он может делать что угодно.              Она шипит, когда он отстраняется. Подаётся вслед за ним и всхлипывает, когда её кусают. По интенсивности короткой боли — в то же место, куда он до этого ударил ладонью. Зубы на ягодице сжимаются сильно, но недолго — она всё ещё надеется, что останется след. Торп слишком сильно хочет болтать, чтобы мучить её, поэтому он разжимает челюсти и сорванно хрипит:              — Чёрт, Уэнсдей... Твоя киска прекрасна. Я мог бы делать это весь день.              Такие клишированные глупые фразы. Такая банальная попытка быть соблазнительным. Ей не хочется признаваться, что это работает. Что она становится ещё более влажной. Что она так близка, чтобы кончить, и ей не хватает ещё немного стимуляции, совсем чуть-чуть...              Не получается даже ответить. Не то что достойно, а хотя бы просто. Аддамс хрипит, царапает холст под собой, и ведёт бёдрами. Она обязательно казнит себя позже. И мальчика, что сейчас находится между её ног, — тоже. Никто никогда не должен узнать, что она может быть такой. И что она позволяет кому-то делать с собой такое.              Он ещё раз хлопает её по упругим округлостям. Не рассчитывает силу специально — зад начинает гореть от удара. Это больно. Это приятно. Это странно, особенно, когда он снова хватает остатки её колготок и рвёт их вверх, до самого пояса. Аддамс напрягается, когда его большой палец касается плотно сжатого кольца мышц, обводит и совсем немного надавливает. Она дёргается: непривычно, подозрительно, это не входило в её планы, это не должно...              Ксавье причмокивает губами и вкрадчиво сообщает, будто это самый сокровенный секрет:              — Боже, спасибо за эту идеальную задницу. Однажды я трахну тебя так. Готов поспорить, это будет хорошо...              Она всхлипывает, когда он усиливает нажим и проникает. Неглубоко, ожог даже не чувствуется в полной мере, однако саркастический комментарий про «однажды» так и остаётся невысказанным. Под сомкнутыми веками собираются цветные пятна. Движение навстречу не то чтобы ощутимое, но его хватает, чтобы продемонстрировать своё отношение к идее на будущее и поторопить с решительными действиями в настоящем.              Торп неразборчиво ругается, хватает её удобнее и тянет обратно к своему рту. Он безнадёжен, но очарователен. И её интригуют его многочисленные пороки. Какого бы мрачного и загадочного идиота он ни пытался изображать — это всё ещё влюблённый щенок, каким он и был, когда она впервые его увидела. Отчего-то это знание раскручивает нервы сильнее, когда Уэнсдей слышит непристойные хлюпающие звуки.              На короткое мгновение ей кажется, что её собираются сожрать — настолько с аппетитом Ксавье вылизывает, захлёбываясь и всасывая. И от представления, как он выглядит, перемазанный кровью и обезумевший, в животе становится до горячечности тяжело.              Уэнсдей задыхается, когда его пальцы начинают атаковать самое чувствительное, потирая именно с тем самым нажимом и ритмом. Большой палец другой руки всё ещё трогает её анус, погружается на фалангу, и от такой стимуляции её начинает ощутимо потряхивать. Долго выдержать эту сладостную пытку она не сможет.              Жмурится ещё сильнее, и против воли издаёт сдавленный мяукающий звук, чувствуя, как дрожь подкатывает, щипая позвоночник. Всё обострено до предела, кожу будто колет сотнями игл. Ей хватает того, как Торп впивается губами в её клитор. Вакуум его рта в сочетании с новым коротким укусом толкают её за край.              Она почти срывается на визг той нотой, которую могут слышать только собаки, так, что полопаются все стёкла. Её колотит как никогда прежде, как ни разу до этого, как ни в один из тех редких экспериментов, стоило ей обнаружить себя в своей постели с ладонью под резинкой пижамных шорт.              Торп тоже протяжно стонет, чертыхается и пригвождает её бёдра обратно при попытке уйти от прикосновений. Он как будто собирается вычерпать языком и проглотить всё, что она может ему дать, и это становится слишком.              Она всё ещё оценила бы происходящее больше, если бы контролировала процесс и смотрела в эти невозможные зелёные глаза. У неё пропадают слова, превращаясь в жалкое их подобие, в месиво животных звуков, когда эти восхитительные пальцы оказываются внутри. Ксавье двигает ими размашисто, погружает до самых костяшек, сгибает, задевая трепещущие стенки. Она, чёрт возьми, хлюпает вокруг него, бесстыдно, пошло, до того сильно, что в ушах стоит гул.              И потому разобрать чужое бормотание получается с трудом:              — Давай, Уэнс, давай ещё раз. Кончи ещё раз. Я знаю, что в тебе есть ещё один.              На какое-то мгновение центр мира смещается и остаётся только язык Ксавье. Язык, который непрерывно шепчет какой-то грязный бред; язык, который порочно выводит мелкие круги по её клитору.              От дискомфортной позы становится тяжело дышать. Она снова на грани. Ощущение наполненности имеет на неё закономерное влияние. Но, как это было раньше, Торп подло останавливается за мгновение до, и вытаскивает пальцы. Успокаивающе плоско проходится. И кусает влажные губы её промежности, сжимая челюсти так, что она пищит от резкой великолепной боли.              Это хорошо. Но этого недостаточно.              Аддамс сдавленно сипит какие-то проклятия. Всё затянуто туманом, она по-прежнему возбуждена и полученный оргазм совершенно никак не решил эту проблему. Ей хочется ещё. Ей нужно больше.              Ксавье с причмоком отпускает её плоть. С упоением целует следом. Часто поверхностно дышит, опаляя и изводя даже этим.              И рокочуще спрашивает, проводя ногтями по задней стороне её бёдер и цепляя испорченный капрон:              — Ты собираешься снова кончить, Аддамс? Ты собираешься кончить как хороший маленький социопат, который нихера не понимает в чувствах, но так сильно возбуждён, что готов прийти к человеку, которого ненавидит, лишь бы его хорошо трахнули?              — Я не...              Голос срывается. Её сознание хватается за ту часть, которая звучала самой болезненной. Это не потому что она заботится о какой-то эфемерной симпатии Торпа к ней. Просто не приемлет, когда её беспочвенно обвиняют и уличают во лжи. Вязкая слюна сглатывается с трудом и признание выходит ещё более сбивчивым и сжёванным:              — Я не ненавижу тебя.              Сейчас, чёрт возьми, не то время, не то место и не та поза для искренностей такого калибра. Уэнсдей едва способна связно мыслить.              Это самое честное, что она ему может дать. Честнее только возбуждение, бегущее скользкими дорожками по её ногам.              Она благодарна тому, что Ксавье наконец-то затыкается. Всё ещё не видит, что он делает, поэтому переступает с колена на колено и хватается за край холста в нетерпении. Тяжело дышит, сглатывает. Исступление тянет нервы, ей отчаянно хочется получить освобождение ещё раз, она даже не против превратиться в желе, когда оргазм выжмет её досуха. Только бы больше никаких промедлений.              Внезапная боль ошпаривает, когда Ксавье с оттягом бьёт её по пульсирующей и истекающей горячей влагой плоти. От неожиданности Аддамс вскидывает голову, вытягивает шею и жалобно-восторженно стонет. Это повторяется. Потом ещё один раз. И ещё. Звуки получаются громкими, мокрыми. Ксавье не жалеет сил — осыпает её ударами, щипает кожу, шлепки у него грубые — на грани с жестокостью.              Уэнсдей мечется, воет, её забирает неконтролируемая сладкая дрожь, когда всё горит, когда длинные пальцы с восхитительно точным давлением касаются её клитора, быстро потирая. Очередной удар — самый сильный из всех — напополам с горячим языком и впивающимися в истерзанную мягкость зубами, и она раскалывается с долгим надсадным стоном. Удовольствие хлещет из неё, переливается через край, разламывает на части.              Кости перестают быть твёрдыми, Аддамс измученно валится набок, всё ещё мелко вздрагивая. Ей хорошо, ей так хорошо, до белого шума, до ваты в ушах, до упоительной пустоты в голове. Яркость и сила оргазма такие, что весь мир вокруг неё на несколько бесконечно приятных мгновений перестаёт существовать.              Она тяжело дышит, сжимает внутренние мышцы, глухо жалея об отсутствии наполненности. Всё ещё колотит. Не представляет, как будет возвращаться в свою комнату. У неё вот-вот откажут ноги.              — Не вздумай потерять сознание, Аддамс.              От этого хриплого сорванного тона по позвоночнику бегут мурашки. Её организм будто успел обзавестись условным рефлексом — низ живота тяжелеет, кожу начинает покалывать. Уэнсдей почти готова проклинать себя за такую несдержанность. Хватит и того, что Торп вдоволь наслушался её стонов. Надо прекращать потакать ему.              Но когда он поднимается на ноги — ориентироваться приходится только на звук, веки слишком тяжёлые, чтобы разлепить их — она замирает. И с унизительной податливостью позволяет вернуть себя обратно в коленно-локтевую небрежным движением. Ксавье по-прежнему не нежничает и просто берёт то, что хочет. В оттенках его больших и светлых чувств к ней, которые Уэнсдей признает не раньше, чем никогда, это особенно соблазнительно.              Она коротко и капризно хнычет, совершенно перестав контролировать то, что вылетает из её горла. Ощущает чужой вес на себе, и тело предаёт в ту же секунду — она выгибается, подстраиваясь под позу Ксавье, шатко балансирует на деревянной раме, обтянутой канвасом, ищет точку опоры. И вздрагивает, когда её заземляют, ухватив за бедро.              Торп тоже устраивается удобнее, прижимается грудью к острым лопаткам, упирается одной рукой над её плечом. Он тёплый, приятно-тяжёлый, а ещё насквозь пропитан ею. От последнего ведёт особенно сильно. Уэнсдей слышит запах своего возбуждения совсем близко, шумно сглатывает и тянет шею, откидывая голову.              Как-то необъяснимо сильно, противоречивостью себе самой, хочется быть ближе к нему, всем телом, всей собой, вплотную, без остатка. Он так идеально подходит ей, накрывает своим телом, придавливает, так хорошо, хорошо-хорошо-хорошо...              — Ты снова возбуждена, не так ли?              Когда Ксавье говорит так близко, что она может чувствовать вибрации его горла и груди, сдерживаться практически невозможно. Особенно — если он продолжает нести непристойную чушь:              — Такая ненасытная, такая жадная. Я трахну тебя так хорошо, что ты не сможешь думать ни о чём другом, кроме моего члена. Я так хочу тебя, Уэнсдей, я так тебя хочу...              Ох, все мёртвые и проклятые души предков, он же и впрямь абсолютное месиво из слепого обожания и желания, голого и рычащего. Раздражение бурлит и шипит, точно вода, нечаянно пролитая на раскалённую сковороду. Приходится собирать жалкие остатки сил. Весь стыд, обжигающий бледные щёки, чтобы превратить его во что-то острое, что можно будет бросить в ответ. Уэнсдей поражает собственная способность составить настолько вразумительные предложения:              — Прекрати болтать. И начинай действовать.              Ксавье усмехается дребезжащей очередью, длинно выдыхает и болезненно кусает за ушную раковину. Он, чёрт возьми, превращает её в настоящий беспорядок. Аддамс дрожит.              Ощущение, как твёрдый напряжённый член скользит между истекающими возбуждением складками, просто ошеломительно. Торп двигается несколько раз вперёд и обратно, распределяя влагу. Сложно на ощупь понять размер, но он кажется... интригующим. Уэнсдей обязательно бы посмотрела, будь у неё возможность поменять положение их тел. Не то чтобы подобная неизвестность не распаляла её ещё больше. Просто хочется уравнять шансы в степени их открытости друг перед другом. Как-нибудь потом, может быть.              Если бы она распласталась по этим холстам на спине... А Ксавье бы возвышался над ней, как это было до того, как он вытянул из неё два оргазма подряд, он бы положил на её живот свой член, чтобы покрасоваться, потому что он, конечно же, сделал бы это, он не мог бы не... Аддамс закусывает губу. Ей думается, что пропорции должны быть... соответствующие. Может быть, он достал бы до её пупка? Или даже больше... Такой, что она засомневается, сможет ли эта штука поместиться в ней? Ох, Дьявол.              Ещё секунда промедления и она готова будет уничтожить Торпа на месте. Всерьёз собирается укусить, сильно и высоко в шею, извернуться и дотянуться, пока собственная приятно ноет, помня хватку его пальцев. Очередное нетерпеливое возмущение почти вырывается наружу, но Ксавье неожиданно убирает руку с её бедра. Вскользь касается измождённой мокрой плоти и направляет себя, делая первый толчок.              Аддамс вытягивается под ним струной, замирает, жадно ловит каждый всплеск удовольствия. Это ощущается плотно, туго, до упора ещё в самом начале. Ксавье пыхтит ей в висок, ворчит что-то неразборчиво-восхищённое, сильнее опирается на руку и другую вжимает в её тазовую кость, натягивая и привлекая ближе.              Следующее движение получается смелее и жёстче. Выжженный воздух вырывается свистящим хрипом. Это похоже на поглощение пропастью. На роуп-джампинг во время каникул, о котором ей трещала Энид. Только верёвка давно истончилась и лопнула, поэтому сейчас это даже не полёт, а безвозвратное падение. Такое, что сломаются кости. Такое, что она вся станет омерзительным крошевом. Такое, что ей захочется ещё и ещё.              Торп, очевидно, сдерживается из последних сил, смакует наслаждение и старается не спешить. Возможно, в других обстоятельствах подобная размеренность стала бы той самой соломинкой, которая сломала спину верблюда, но сейчас в мозгу Уэнсдей едва ли есть достаточное количество крови, чтобы соображать.              Лицо Ксавье близко к ней. Она может до него дотянуться.              Укус приходится в угол челюсти. Не самое удачное место, но выходит приемлемо сильно, чтобы послышалось сердитое шипение. Намёк более чем прозрачен. Не нужно обладать мудростью Соломона, чтобы понять, что она не настроена осторожничать. Поразительно, что это требуется объяснять человеку, который до этого отхлестал её по заднице и промежности так, что она даже не хочет представлять, какого оттенка красного сейчас её кожа.              Когда Ксавье подаётся назад, практически выходя, и снова въезжает в неё с громким хлюпающим звуком, Аддамс зажмуривается. Тихонько скулит, стоит этому повториться ещё несколько раз. Она существо плотское, изголодавшееся чудовище, и сейчас это похоже на щедрый пир. Слишком прекрасно, чтобы скромничать. Время брать всё без остатка.              Мышцы упруго сжимаются, принимая вторжение, пульсируют вокруг чужой плоти, раскалённая влага облегчает скольжение. Часть её желает чуть больше комфорта: мягкую простынь и крепкое кованое изголовье кровати; и полное отсутствие одежды.              Но вскоре ощущение восхитительного растяжения вытесняет все посторонние мысли. Торп был прав: тяжело думать о чём-то другом. Не в тот момент, когда его член так идеально заполняет её. Великолепно. Насыщенно. В настоящее мгновение Уэнсдей не нужно ничего, кроме этого.              Толчки набирают скорость и силу. Пока в её тело вбиваются в том самом нужном ей ритме, из горла сдавленно вылетают полустоны. Дышать в полной мере не получается. Голова кружится.              Избыток всего. Она ни за что не откажется от этого.              Аддамс с трудом разлепляет глаза. Её накрывает чужой тенью, греет чужим теплом, придавливает чужим весом — так хорошо. Всё её существо охотно отзывается на непрекращающиеся движения. Хлюпанье от столкновения тел перестаёт смущать.              При повороте головы она утыкается носом в обнажённое предплечье Ксавье. Он так близко, он пылает, и вены проступают бугристыми линиями, взрезая бледное полотно. Соблазн слишком велик.              Уэнсдей тянет терпкий запах. И прижимается губами. Не кусает. Всего лишь контакт кожи с кожей. Глупая-глупая демонстрация внезапной нежности. Нерациональной совершенно, всего лишь последствия затуманенного похотью мозга.              Но у Ксавье от такого будто шаровая молния взрывается. Она чувствует его дрожь, усмехается и оставляет мягкий оттиск, размазывая остатки помады. Её гордость всё равно растоптана, сожжена и превращена в пепел. Она может пойти на поводу у такой импульсивности.              Торп снова грубо толкается, вгоняет член так плотно и глубоко, что лёгкая боль оттеняет сносящее ураганом удовольствие. Царапает её бедро, бок, сжимает грудь и глухо чертыхается на оставшуюся одежду, что притупляет ощущения. Ведёт выше и смелее обхватывает горло, тут же привычно сдавливая.              Заставляет вытянуть шею, освободив место для его ладони, откинуть голову, упереться затылком ему в плечо. Позвонки от такого ломит. Воздуха ожидаемо не хватает. Мир по краям плывёт. Аддамс стонет.              Этот звук скрипуче погибает, когда пальцы жмут на бледный столб кожи, когда в шершавые подушечки колотится изорванный пульс. Ксавье собирается поцеловать это прямо из её рта. Неряшливо и влажно, но от того — так хорошо.              Он удерживает в таком положении, продолжает упоительно вколачиваться во влажную глубину, заботясь не столько о её плавящей внутренности похоти, сколько о своём наслаждении. Она готова ему это позволить. Тот редкий случай, когда их интересы полностью совпадают. Идеальный компромисс.              Что, впрочем, не мешает этому измученному трагическому художнику осмелеть до переходящей границы дерзости.              Он отпускает её, вдох обжигает лёгкие, но цепкая хватка вновь смыкается. Давит на скулы, заставляя шире разомкнуть рот, и — когда Уэнсдей подчиняется — Ксавье проталкивает дальше средний и указательный, тут же грубо прижимая язык.              Она бьётся в мелких конвульсиях, когда накрывает вспышками осознания: это её запах, её вкус, это она. Плотнее обхватывает губами, втягивает глубже, жадно слизывает скользкую влагу. К концу этого безумства Торпу должен под кожу въесться её аромат. Какая прекрасная волнующая мысль.              Его пальцы ненадолго оттягивают внутреннюю сторону её щеки, а потом проникают на все три фаланги, так, что костяшки упираются в верхние зубы. Аддамс строптиво ведёт головой, но затихает, когда остальные стискивают углы челюсти до того, что от боли начинают гореть кости. Послушно принимает и сглатывает обилие слюны, создавая мокрый беспорядок.              Ксавье рычит ей на ухо, задыхается и в перерывах между абсолютной грязью, несусветным пошлым бредом, берёт её внизу так, что взрывами лопаются звёзды:              — В следующий раз на месте пальцев окажется мой член. Я трахну тебя в глотку, я трахну тебя так глубоко, что ты будешь давиться. И ты возьмёшь это полностью, как хорошая девочка, ты возьмёшь всё, что я тебе дам. И когда я сожму твоё горло, я буду чувствовать, как двигаюсь в нём. Чёрт возьми, Уэнсдей, тебе это понравится, да, ты будешь в восторге от этого, не так ли?              Она блаженно протяжно стонет, даже не пытаясь вытянуть из себя вразумительный ответ. Тяжело моргает и зажмуривается, представляя.              Это было бы грубо. Так же, как и сейчас. Она отдала бы Ксавье контроль, разрешила бы управлять. Не потому что он сильнее неё, а потому что ей хочется посмотреть, как далеко он зайдёт, опьянённый её позволением.              Его большие ладони тяжело лягут на её затылок. Намотают косы и жёстко притянут ближе. Напряжённая плоть будет упираться в губы и скользить дальше. Сразу широким движением, о, она в состоянии взять это, как он и сказал. Тёмная помада размажется, пачкая его длину и очерчивая вены ещё более явно. И от резких толчков её глотка сожмётся, совсем как сейчас — вокруг его пальцев.              От того, как он трахает её горло, будет раздаваться много чавкающих и давящихся звуков. Таких, что до непроизвольных слёз, от которых тушь расплывётся по щекам чёрными подтёками. Это особенно славно будет смотреться, когда она доведёт Ксавье до исступления, когда он свалится за край, задрожит под её губами и выплеснется белёсым и густым, пачкая и разрушая её собранность и бесстрастность.              Уэнсдей не может дождаться.              Каждое слово перекатывается пылающими углями, дымится судорожным дыханием ей в ухо, это невозможно жарко, это тянуще, это приятно, это полно:              — Давай, Уэнс. Кончи на мой член. Я хочу почувствовать, как это. Дай мне это, Уэнс, давай, сделай это хорошо, так хорошо, ну же, детка, покажи мне...              Она слышит его, но не в состоянии вслушиваться. Собственные вышедшие из-под контроля фантазии в сочетании со звуком его голоса и размашистыми толчками, выкручивают и перемалывают её. Будто бросок головой вниз, то самое свободное падение и — одновременно с тем — захлёстывающая по самую макушку волна.              Аддамс выгибается, замирает, сорвано истощённо сипит, широко раскрывая глаза. Её начинает колотить, как будто на оголённых проводах. Чужие пальцы выскальзывают изо рта только чтобы снова полукольцом сомкнуться на незащищённом горле. И это всё равно, что тушить огонь бензином, — от такого раскурочивает ещё сильнее. Оргазм вытягивает силы, выжимает досуха, в голове становится ослепительно пусто.              Трепещущие стенки внутренних мышц плотно обхватывают хаотично врезающийся член. Ксавье берёт быстрый грубый темп, его бёдра влажно сталкиваются с её задом, в нём сейчас ничего от человека — только животный голод, который он яростно стремится утолить. Их импровизированный матрас трещит — натянутые холсты рвутся, дерево ломается и вся конструкция опасно пошатывается, удерживаясь чудом, не меньше. От взбесившейся похоти, от лишающей разума одержимости...              Уэнсдей чувствует, как подкатывает ещё один раз. Колюче щипает позвоночник, огненной тяжестью опускается в самый низ живота, остаётся безрассудным требованием на нервных окончаниях. Она не выдерживает и добивает сама — просовывает под своё тело руку и торопливо потирает клитор в такт толчкам. Хватает пары мгновений.              Торп замечает это, чертыхается и тоже отпускает себя, войдя как можно глубже. В угаре собственного блаженства он поворачивает голову и с иррациональной нежностью и мягкостью целует её взмокший висок. Член внутри пульсирует, выплёскивая и разливая тепло. Уэнсдей благодарна, что её меры предосторожности позволяют подобного рода глупости. Она даже не думала о том, чтобы закончить как-то иначе. Ей нравится вот так.              Загнанные тяжёлые вздохи щекотные. Ксавье отпускает её и устало опирается на обе руки, придавливая сильнее. Она чувствует его дрожь. Холсты под ними скрипят, разломанные деревянные рамы грозятся проткнуть испорченную ткань насквозь.              Сухие искусанные губы снова касаются виска. Скулы. Уголка губ. И неторопливо поднимаются обратно. Задевают мочку в негромком многообещающем предложении:              — Знаешь... Если захочешь снова без спроса залезть, куда не следует... возможно, тебя заинтересует моя комната.              Насмешливое фырканье удаётся погасить уже на корне языка: воистину, дайте мальчикам хоть дюйм и они подумают, что вы предлагаете им весь мир. Но даже несмотря на это...              Уэнсдей улыбается. Едва заметно приподнимает уголки губ, выравнивает дыхание и сглатывает тягучую слюну. Не доверяет себе в полной мере, поэтому в ответ бросает шёпотом. Небрежно, колко, как будто ни один из них не чувствует, как она предвкушающе сжимается. Как будто член Ксавье не находится до сих пор внутри неё и его горячо не обволакивает их смешанная влага. Как будто речь идёт о чём-то в сущности совершенно невинном, а не о грехопадении, столь сладком и возмутительном, что впору отказываться от всех принципов и гордости и быть обжигающе честной в своих низменных желаниях.              — Полагаю, я определилась с планами на вечер.