(на)падение

             — Тебе следует вести себя тише, если не хочешь, чтобы все узнали, чем мы занимаемся.              Голос у Ксавье хриплый, тягучий, шёпотом как штопором ввинчивается в сознание. Сухие губы прижимаются к ушной раковине, так непринуждённо, будто он уточняет последние предложения конспекта, которые не успел записать. Кожа наэлектризована, взрывается колючими мурашками от потока горячего воздуха. Уэнсдей ёжится.              Она обещает себе, что ей хватит суток, чтобы наиграться. Потерять интерес. Забыть.              Ей с лихвой должно быть достаточно тех нескольких часов, в течение которых Торп заставляет её кончать от его пальцев, языка и члена. Это приемлемая цена за обоюдное удовольствие. Она готова отдать столько же, сколько и возьмёт. Курс один к одному. Вполне себе честно.              Она не пошла к нему в комнату в тот вечер. Растрёпанная, взмыленная, с порванными по промежности колготками и наспех натянутым бельём, в ластовицу которого вытекала густая сперма. Позорище. Повезло, что хватило сил выбраться из его дурацкого сарая.              Ксавье тогда нависал рядом с ней долговязой тенью, прятал в крепком захвате за плечи, забирал в полуобъятия, вёл крадучись, потому что её ноги были вялыми и заплетались, а до комендантского часа оставалось не более десятка минут. Он проводил её до четырёхугольного двора, а дальше всё скрыли каменные стены академии. Это было сродни побегу — не прозвучало ни благодарности, ни прощания.              Им очень повезло, что никому не было дела и они остались незамеченными.              Уэнсдей бы пришлось убить каждого, кто увидел её в таком состоянии. Она позволила себе эту слабость. И на этом всё.              Сейчас Уэнсдей злится. За безволие. За невозможность сопротивляться. За то, что без каких-либо подозрений разрешила усадить себя на заднюю парту, скрытую тенями небольшой ниши. За то, что Ксавье с самым невозмутимым видом слушает мадам Бэнгфорд, пока его средний и безымянный размеренно двигаются внутри её тела, входя до самых костяшек.              Их стол не слишком скрыт от остальных. Они всё ещё вовлечены в тему урока.              Но всё же никто не видит, как Аддамс шире расставляет ноги, упираясь острой коленкой в чужое бедро, лишь бы получить больше удовольствия. Она всё ещё ненасытна. Проклятье.              Они не виделись с Торпом на выходных. Хотя могли бы. И знание, что он не предпринял попытку найти её, должно было её успокоить. Взбудоражить неприязнь и раздражение. Укоренить её убеждённость, что такое помутнение рассудка не выйдет за пределы единоразовой шалости.              Но после новости, что Энид до вечера понедельника отправилась участвовать в кемпинге с сиренами и другими оборотнями, Аддамс обнаружила себя в крайней степени непродуктивности. Никакой игры на виолончели. Никакого писательского часа. Всё, что она делала, — это не вылезала из постели. Запястье сводило судорогой от непрерывных частых ласк, всё её бельё было насквозь липким, а воспоминания жгли изнанку век.              Её пальцам не хватало длины. Силы. Умения, в конце концов. И ещё обхвата для горла, чтобы сжать так, как ей нравится. Оргазмы тянулись медленно, слабо, их и в половину не хватало в сравнении с тем, как это делал Ксавье. И всё, что ей удалось, — это опьянеть от удовольствия, но не насытиться.              Поэтому когда в середине занятия его большая тёплая ладонь опустилась на её колено, Уэнсдей не то что не пнула за вторжение в своё пространство, но и шаркнула подошвой грубых ботинок по полу, раскрываясь и облегчая ему доступ.              Он воистину делает что-то невероятное с её телом. Сдвинутая в сторону полоска белья не мешает сгибающимся внутри пальцам, которые нашли тот восхитительный угол и били аккурат по сплетению нервных окончаний. За свою победу Аддамс считает судорожный выдох, когда Ксавье обнаружил, что на ней чулки. Плотные, в чёрно-белую полоску и доходят до середины бедра, без проблем предоставляя простор для глупостей разного калибра. Не то чтобы это осознанный выбор.              Уэнсдей предпочитает не думать, почему достала именно этот элемент одежды со дна ящика. В конце концов, жаловаться сейчас не на что.              Она ёрзает на месте, нервно поправляет юбку, переживая, что следы её возбуждения отпечатаются на изнанке ткани. Помня, как предательски себя вёл её организм, мокрое пятно может появиться и насквозь. Рука Торпа между ног слишком соблазнительна в своих неторопливых маленьких движениях, чтобы прекратить.              Привычное возмущение застревает в отмеченном лиловыми пятнами горле, потому что безопасное пространство давно отрезано, Ксавье привалился к её боку, оттеснил её в самый край лавки, едва ли не вжимает в стену своим телом, скрывая от косых взглядов одноклассников. Их укрытие из соломы посреди огненного дождя. Сложно игнорировать то, что от этого ведёт ещё сильнее.              Буквы конспекта перед глазами расплываются в кляксы, ровные линии строчек взлетают и падают, чуть не наскакивая друг на друга, — Уэнсдей пытается следить за ходом мыслей преподавателя, даже если в этом нет необходимости, потому что тему она выучила ещё в свои тринадцать.              Ксавье давит основанием ладони на клитор, вытаскивает пальцы до первой фаланги и резко вонзает их обратно, толкая как можно глубже. Из груди вырывается сухой всхлип и Уэнсдей застывает, с силой прикусывая внутреннюю сторону щеки. Слишком громко.              Внезапная тишина звенит, режет слух. Неловкость присасывается к впадине под рёбрами. Уэнсдей чувствует себя на тонком канате под прицелом чужих любопытных глаз. Вот-вот полетят кинжалы в незащищённое брюхо. Внутренние мышцы непроизвольно сжимаются, удерживая как в тисках.              Торп тут же с раздражающей обаятельностью воркует с мадам Бэнгфорд, несёт какую-то чушь про неправильно записанный термин и слишком сильные переживания напополам с требованиями к чистоте ведения конспектов. Отшучивается, параллельно успевая уколоть Уэнсдей своими словами про излишнюю педантичность. Если бы её реакция не была как у улитки из-за топящего желания, она бы вогнала ему в предплечье ручку.              Ситуация сглаживается, занятие снова идёт своим ходом, безликое окружение становится совсем не существующим, не в тот момент, когда Ксавье возвращается к разматывающим нервы движениям. Он вытаскивает влажные пальцы, скользит по всей возбуждённой плоти и прижимает подушечки к клитору.              Аддамс давит стон, едва слышно хнычет и поворачивает голову, утыкаясь носом в тёплый столб его бледного горла. Тянет терпкий запах одеколона и хочет уже вцепиться зубами, но средний и безымянный снова входят в неё одним движением, сгибаются, задевая чувствительное уплотнение на передней стенке, и приходится собрать все остатки сил, чтобы не взвыть в голос.              Пытка становится невыносимой. Несмотря на ощущение наполненности, её тело помнит, как было в прошлый раз, и отчаянно хочет повторения, хочет больше. Всё равно, что вокруг люди, что её гордость рассыпается на глазах, она грёбаное плотское существо и ей нужно утолить этот голод.              Ксавье подаётся чуть ближе и шипит ей в висок, ногтём большого пальца царапая неровную дугу на внутренней стороне её бедра:              — Тише, Уэнс. Прибереги свои хорошенькие стоны, пока мы не останемся одни.              От его голоса, хриплого и надрывного, вдоль позвоночника разбегается дрожь. Аддамс прикрывает глаза и старается дышать ровно. Опускает руку вниз и перехватывает чужое запястье. Обхвата не достаёт и сдавить в кольцо не получается — следовательно, и остановить в полной мере тоже. У неё заканчивается терпение и вся эта дразнящая возня порядком действует на нервы.              Против воли и себя самой, Аддамс покачивает бёдрами, насаживается на подставленную ладонь сильнее. Грызёт нижнюю губу, хмурится и шумно выдыхает, когда слышит очередное ворчание:              — Чёртова жадная ведьма. Я чувствую, насколько ты мокрая. Не могу дождаться, чтобы снова попробовать тебя на вкус.              Последняя фраза тонет в неожиданном гуле. Аддамс вздрагивает. Безликая толпа одноклассников с перекриками собирает вещи, смазанными силуэтами кружит на периферии сознания. Заторможенно бьёт пониманием, что урок подошёл к концу.              Но всё, на чём она может сфокусироваться, — это как Торп убирает руку, до хлюпа из-за резкого дёрганного движения. Он поднимается на ноги быстрее, чем Уэнсдей успевает понять, что происходит, — пустота внутри оглушает и неприятно тянет. Но отчётливо видит, как блестит от её влаги его кожа, пока он идёт к учительскому столу и начинает заискивающе улыбаться мадам Бэнгфорд, старательно сжимая ладонь в кулак и заводя за спину. Стыд дёргает жаром кончики ушей. Разумнее всего было бы сбежать.              Аддамс машинально складывает исписанные листы в сумку, игнорируя всё происходящее вокруг, в том числе и голоса других людей, и шаги. Между ног влажно пульсирует.              Ксавье заслуживает смерти. Долгой и мучительной. Она не смеет поднять на него глаза. Слишком велик риск сорваться.              Но когда она аккуратно встаёт, выходит из-за парты и оглядывается на лавку, проверяя наличие следов всего творящегося безобразия, до её слуха доносится щелчок закрывшегося механизма.              Уэнсдей вскидывает голову, непонимающе хмурясь. И упирается расфокусированным вниманием в Торпа, который небрежно подкидывает в ладони связку ключей. Демонстративно трясёт ими пару раз, прежде чем, опомнившись, вставить обратно в замочную скважину, отрезая доступ к кабинету со стороны коридора. Пожимает плечами и тянет с выжидающей улыбкой:              — Я сказал, что нам надо поработать над совместным проектом, а в библиотеке в это время слишком шумно. Хорошо быть любимчиком мадам Бэнгфорд.              Дьявол. Они одни. В пустом классе. Заперты изнутри. В прошлый раз замкнутое пространство не сказалось хорошо на их взаимодействии.              Аддамс сглатывает. Сильнее сжимает кожаную лямку рюкзака. Переступает с ноги на ногу. Чувствует, как горячая влага стекает по бёдрам, пропитывая кромку чулок. Ей не избавиться от этого так просто. Напряжение осязаемо.              И особенно — когда Ксавье рокочет, за секунду одевшись в свои самые тёмные тона и посмотрев на неё в упор:              — Иди сюда.              Она подчиняется быстрее, чем соображает. Скидывает с плеча сумку, делает всего полшага навстречу — остальное расстояние сносит, будто ураганом. Её подхватывают, тянут наверх, стискивают до треска рёбер. Собственные ноги инстинктивно обхватывают бока, пытаясь удержаться. В рот вжимается яростный нетерпеливый поцелуй. Чужие собранные волосы оказываются привычными горстями под ладонями — Уэнсдей не нежничает и берёт сразу всё.              Кусает, царапает, ведёт тазом в поисках давления и дрожит, упираясь клитором сквозь тонкую кружевную ткань в пряжку ремня. Всхлипывает, когда крепкая хватка сгребает её, подкидывая над полом ещё выше, поддерживает за зад и сминает кожу до боли. Она ползёт дальше сама, как какая-то одержимая хищная белка по дереву, — Торп на такое трескуче смеётся и откидывает голову, смотря на неё из-под полуопущенных ресниц. Раздражает.              Он жилистый и тощий, но в нём достаточно силы, чтобы без проблем удерживать её. Поэтому Уэнсдей удивлённо хрипло ахает, когда пространство накреняется и падает в горизонталь. Её спина ударяется о твёрдую деревянную поверхность парты, да так, что из груди со свистом выбивает воздух. Она полагает, что сейчас над ней нависнут, укроют длинной тенью, поделятся соблазнительным теплом...              Негодование поднимается из глубин всего её существа, когда этого не происходит.              Капризное возмущение застревает на полпути, когда Ксавье отцепляет её руки от себя и усаживается обратно на лавку. Невозмутимо тянет за выступающие тазовые кости, разворачивая так, что она оказывается напротив него. Оглаживает колени, проводит по икрам, наслаждаясь текстурой чулок, и сжимает щиколотки через высокое голенище её ботинок.              Аддамс приподнимается на локтях, раздражённо сдувает чёлку со лба и прищуривается. Не то чтобы ей неприятны такие прикосновения. Изучающие, медленные, пробующие оцарапать полосатый рисунок. Она невольно замирает, когда слышит звук расстёгивающейся молнии. Ксавье осторожно стаскивает её обувь, позволяя той грузно упасть на пол. Массирует подъёмы стоп, так увлечённо, словно нет других дел, словно он не клялся вылизать её, когда они останутся одни.              Ему нужно научиться лучше сдерживать свои обещания.              Размениваться на сантименты — последнее, что требуется в этой ситуации.              Но Уэнсдей всё равно невольно засматривается. Ей нравится, как эти большие ладони смотрятся на её бёдрах и коленях, и ниже... Ничего из ряда вон выходящего — они успели сделать вещи и более весомые по уровню разврата, но отчего-то такое бережное отношение к её телу придаёт моменту интимности. Пожалуй, даже слишком много. Больше, чем она может вынести.              Хочет позвать его, даже если не доверяет своему голосу. Размыкает пересохшие губы, но лишь сводит брови в ранимом изломе, потому что Торп мягко прижимается ртом к одной из чёрных полосок и поднимается выше по внутренней стороне бедра. Оставляет лёгкий укус на границе ткани и бледной кожи, его голова скрывается за подолом юбки и крошечный элемент неизвестности заставляет сжаться сильнее — не то от предвкушения, не то от нервозности.              Уэнсдей слышит приглушённый смешок. А потом её за зад подтаскивают к краю стола. И небрежным настойчивым движением сгибают пополам, так, что острые коленки прижимаются к плечам. Ох...              Она хочет возмутиться, но Торп выныривает, откидывает её юбку и с наслаждением причмокивает губами. Оглаживает большими пальцами шов её белья, надавливая на то место, где темнеет мокрое пятно. И вдруг тянется к её рукам, стискивающим край парты, перехватывает за запястья, гладит костяшки, ведёт наверх и помогает обхватить её ноги под коленями. Глаза Уэнсдей расширяются, когда она делает это. Удерживает себя в такой позе перед ним, не думая сопротивляться. Милостивые оккультные силы, во что она превращается...              Ксавье довольно хмыкает и заявляет таким тоном, что внутренности закручивает узлом от предвкушения:              — Тебе нужен мой рот, Аддамс, не так ли?              Она сглатывает и безвольно несколько раз кивает, чувствуя, что не в состоянии выговорить ни одного внятного слова.              — Хорошо. Тогда ты будешь держать себя открытой для меня. Именно в этой позе я собираюсь съесть тебя так, как ты этого хочешь. Но если ты ослушаешься...              Его голос всё ещё что-то с ней делает. Иначе Уэнсдей не может объяснить реакцию своего тела на это вульгарное «съесть». Мозг как-то машинально дорисовывает картину куда более мрачную и кровавую. О, Ксавье бы так хорошо смотрелся... Какой кошмар. Остальные его слова воспринимаются белым шумом.              Она хочет распять его на своей кровати, пересчитать рёбра, отметить следами своих зубов. Она по-прежнему хочет быть главной, хочет контроля. Вместо этого она позорно быстро сдаётся, ослабляет хватку под коленями, чуть вытягивая ноги, чтобы Ксавье смог стащить с неё вымокшее кружево. И сама возвращается в первоначальную позицию, выжидающе замирая.              И давится вдохом, когда слышит снисходительное бормотание:              — Хорошая девочка.              Внутренние мышцы от этих слов сжимаются вокруг пустоты. Торп должен видеть это. И что-то с этим делать. А не игнорировать, с педантичной сосредоточенностью откладывая её бельё рядом с собой.              Очевидно, знание, что он может довести её до нескольких оргазмов за короткий срок, делает его вопиюще смелым. И примерно в той же степени невозможно наглым. Он замирает на несколько долгих мгновений и как будто... любуется? Смакует её унижение, медленно облизывает губы, наклоняет голову к плечу.              Аддамс под таким пристальным вниманием неуютно. Сложно чувствовать себя комфортно. Не в тот момент, когда она разложена на столе, словно изысканное блюдо. И, проклятье, Ксавье наверняка умеет читать мысли или что-то в этом роде, потому что он издевательски улыбается, проваливая голодный оскал до очаровательных ямочек, и нараспев тянет, наклоняясь ниже и ближе к её истекающей влагой плоти:              — Что за пир...              От первого же прикосновения Уэнсдей зажмуривается, выгибается в спине и хочет вцепиться всей пятернёй ему в затылок. Слишком слабо, слишком поверхностно, слишком дразняще. Слишком издевательски и явно специально. С трудом удерживается, вонзая ногти в мягкую кожу под коленями сквозь ткань чулок. Упирается лопатками, елозит и затылком ненадолго свешивается с края парты. Дёргается навстречу, возвращая равновесие — не хватало ещё упасть и сломать себе шею. Ведёт бёдрами, пытаясь снова получить горячий рот.              Торп посмеивается, сжимает её зад и кусает под пупком. Со свистом выдыхает, когда слышит её скулёж, и широко лижет по всей длине складок. Смыкает губы на клиторе, посасывая, и упруго обводит по кругу кончиком языка. Давление и жар восхитительны.              Уэнсдей мечется, желая большего.              Из неё вырывается какой-то абсолютно недостойный мяукающий звук, когда она чувствует его зубы. Укус быстрый и резкий, Ксавье отстраняется до того, как импульс боли прострелит её нервы в полной мере. Не давая опомниться, он тут же ныряет обратно, с нажимом проводит пальцами, собирая влагу, неряшливо целует и снова кусает.              Бормочет прямо в её плоть, и если бы она не была в том первобытно одержимом состоянии, когда невозможно не различать такие интонации, она бы сделала вид, что просто не услышала:              — Я скучал по этой киске, Уэнс. Ты ещё вкуснее, чем в прошлый раз.              Его бред, перемешанное «обожаю» и уже смутно знакомое «я хочу вылизывать тебя весь день», булькающе зажёвывается, когда она подаётся тазом вверх, к нему. Он более размерен, чем в первый раз. Как будто хочет растянуть удовольствие. Как будто он действительно собирается наслаждаться этим весь день, как и обещал.              У Аддамс не так много терпения для всех его игрищ.              Она пытается схватить его за ту часть волос, которая выбилась из слабого пучка, и притянуть к себе. Её пальцы хватают пустоту и она слышит возню. Ксавье отстраняется.              В следующую секунду он бьёт расслабленной ладонью между её ног.              Снова.              Уэнсдей взвизгивает, распахивает глаза и приподнимается на локте. Давится вдохом, когда видит разозлённого Торпа. Он смотрит на неё мрачным опасным взглядом, его скулы заострены, проступают желваки. Даже если его рот блестит от её соков, это не значит, что он становится менее угрожающим.              Не разрывая зрительного контакта, он шлёпает ещё раз. Хмурится, когда девушку перед ним выгибает, как от удара током. И низко произносит, на шипящих звуках подражая взбешённому зверю:              — Что я тебе сказал, Уэнсдей?              После того, как она не отвечает, он разочарованно цокает и снова резко опускает ладонь на её кожу. Не нужно знать наверняка, чтобы заметить наливающийся розовый оттенок в месте удара. Аддамс дрожит.              И хнычет, когда клитор неожиданно щипают, а после снова с оттягом бьют. От вспышек резкой боли тело начинает колотить. О, Дьявол, она близко... Она сейчас...              Голос доносится как будто сквозь вату. Он что-то говорит. Спрашивает. Наверное, ей действительно лучше ответить. Но всё, на что её хватает, это жалкий всхлип:              — Кс-Ксавье...              Это почти крик. Звук, который она ещё ни разу не позволяла себе. В момент, когда Торп сжимает зубы, вбирая в рот столько, сколько может поместиться, и стонет сам, ей не остаётся ничего другого. Человеческая речь забыта. Она опять пытается вцепиться в его голову, но руку грубо отталкивают на прежнее место.              От чрезмерной стимуляции Уэнсдей пытается закрыться, свести ноги. Их насильно тянут в стороны до ощутимого напряжения. Широкие ладони обхватывают её бёдра, как раз там, где заканчиваются чулки. Теперь, потеряв всякое хорошее настроение, Ксавье в самом деле пожирает её, с голодом и одержимостью, какой не было даже тогда, в его сарае.              Это восхитительно. Но, как и с любым подношением, этого быстро становится мало. Внутренние мышцы всё ещё ноют и отсутствие ощущения наполненности невыносимо.              — Ксавье. Ксавье, пожалуйста...              Он замирает, разобрав её тонкий и ломкий голос. Вопросительно таращится исподлобья, отстранившись ровно настолько, чтобы подбородком упереться ей в лонную кость. Такой внимательный. Готовый слушать всё, что она ему скажет. Исполнить всё, что она попросит.              Не доверяя своей способности сформулировать просьбу, Уэнсдей вопреки приказу пробегается пальцами вниз и сжимает чужое запястье, сдвигая ближе к пульсирующей промежности. И тут же покорно возвращает руку обратно, продолжая держать себя открытой для него.              Торп рвано выдыхает, понимая всё без слов. Поправляет её тело на столе, одной ладонью по-прежнему давит на внутреннюю сторону бедра, другой же что есть силы стискивает зад, а потом ведёт твёрдую линию вверх. Поднимает голову и нахально выплёвывает, чувствуя себя слишком уверенно для человека, чья нижняя половина лица перемазана следами скользкого возбуждения:              — Хочешь снова мои пальцы внутри, а, Аддамс? Хочешь, чтобы я трахнул тебя вот так?              Он щипает её, стискивая и без того истерзанные губы слишком сильно. А потом ещё раз — над клитором. С такой силой прижимает тонкую бледную кожу к выступу кости, что остаются синяки. Уэнсдей не может не нравиться эта мысль. Как обычно.              Но Торп наконец-то — наконец-то! — использует то, что может доставить ей удовольствие до изнеможения. Не размениваясь на нежности, толкается указательным и средним, поворачивает кисть и сгибает пальцы внутри её тела. Уэнсдей подбрасывает на месте и из неё вырывается протяжный стон.              Она слышит предупреждающее шипение — наверное, она слишком громкая. Их могут услышать. Это будет ужасно. От одного представления, как кто-то увидит, чем они занимаются, в самый низ живота ухается новый текуче-жаркий ком стыда. И ещё большего возбуждения.              Ксавье продолжает двигать рукой. По пустому классу разносятся хлюпающие звуки. Его язык снова оказывается на её складках, настойчиво и ритмично лижет в такт частым толчкам. Длинные пальцы, которые удерживали её ногу, пробегаются по её животу и сбивчиво цепляются за крупные застёжки пиджака, вытаскивая из петель. Распахнув полы плотной школьной формы, сбивают юбку в широкий пояс, выдёргивают из-под неё рубашку и что есть силы рвут в сторону. Пуговицы летят градом. Точь-в-точь так, как она себе представляла, пока была прижата щекой к натянутому на раму холсту в тесном пространстве сарая.              Она бы могла ему помочь. О, она бы хотела. Но Аддамс прикусывает нижнюю губу, сдерживая мстительную, улыбку когда Ксавье ворчит и шарится в мешающейся одежде, пытаясь добраться до груди. Ей сказали держать себя в одной конкретной позе — она слушается. Стоит быть благодарным, что сегодня она отказалась от безвкусного вязаного жилета.              Правда, триумф длится недолго. Когда Торп всей пятернёй обхватывает грудь поверх чашечки белья и сжимает, продолжая терзать её внизу, позвоночник прошивает острым импульсом. Дьявол. Она до сих пор очень-очень близко. Она на грани. Ей нужно совсем чуть-чуть.              Это происходит так, как если бы она с головой нырнула в ледяную воду. Обжигающе неожиданно и вместе с тем — до восторженного воя ожидаемо. Всё тело трясёт, влаги становится ещё больше, осознание постыдной позы вновь добивает.              Ксавье грубо и размашисто трахает её пальцами на протяжении всего оргазма. А затем ещё и ещё, наслаждаясь тем, как дёргаются её бёдра и как она мечется, грозясь рухнуть с этой дурацкой парты. Аддамс скулит, когда он трет её чувствительный клитор. И переходит на ноту, от которой лопаются стёкла, стоит ему вернуться к посасываниям и укусам.              Сдаваясь, она всё-таки отпускает свои ноги, забрасывает их на сгорбленные плечи мальчика перед собой, и хватает его за голову, подталкивая к себе. Её вязкие полупрозрачные соки ещё больше размазываются по его подбородку и носу, пачкают щёки. Не то чтобы кто-то против. Судя по рычащим булькающим звукам, Ксавье охотно принимает всё то, что она ему сейчас даёт.              Уэнсдей удерживает его ещё какое-то время, пока не успокаивается окончательно. И даже немного дольше. Нехотя разжимает дрожащие пальцы, когда её похлопывают по бедру с возмущённым мычанием, в котором легко угадывается что-то о недостатке воздуха.              Торп демонстративно фыркает, отстраняясь, и облизывает губы. Снимает со своих плеч её ноги, сгибает и заставляет упереться всей стопой в свои, чуть выше колена. Пальцами рисует узоры, опускаясь по голени и накрывая тыльную сторону. Ласково потирает через полосатую ткань, разгоняя кровь.              Он наклоняет голову к плечу и тянет губы в шалой полуулыбке. Весь взъерошенный, перепачканный и с лихорадочным блеском в глазах. Голос у него надрывный, сиплый:              — Спасибо, что не задушила меня.              Уэнсдей хмурится и удобнее опирается на локти, приподнимаясь. Тяжело сохранять спокойствие, когда лицо оппонента находится напротив твоей промежности, но она пытается. И угрюмо бросает, сглатывая обильную слюну:              — Я не буду извиняться.              Ксавье усмехается. Обнимает её под коленями, стискивая на пару мгновений. И произносит, задумчиво причмокивая:              — Не стоит. Это был бы не самый плохой способ умереть.              Откровение режет сильнее нужного. Уэнсдей замирает, долго вглядывается в тёмную зелень перед собой и не знает, как вести себя дальше. Она понятия не имеет, что с ним таким делать, когда он влюблённо таращится на неё, словно она ему — центр всего существования. Гораздо проще, когда они трахаются и не отвлекаются ни на что.              Благо, Торп быстро возвращается к той части себя, которая ей нравится больше всего. Достаточно лишь провести ступнёй по его бедру вверх и надавить на пах вдоль ширинки брюк. Из его груди вырывается глухой рык и он резко встаёт, да так, что позади него жалобно скрипит отодвигающаяся лавка. Нависает, упирается ладонью в полированное дерево рядом с головой, прижимая одну из косичек и заговорщицки бормочет, жарко выдыхая:              — Готова ко второму раунду, детка?              Реакция ожидаема. Он может расколоть её пополам удовольствием, может вылепить для неё самую унизительную позу, может нести самую отборную грязную чушь, но есть вещи, которые ему непозволительны. Уэнсдей шипит, тянется и вонзает ногти в заднюю сторону его шеи:              — Назови меня деткой ещё раз и я сломаю тебе руку.              Она теряется от его смеха. Такой беззаботный и беззлобный, он отчего-то пробирает до нового шквала мурашек. Да. Определённо. Её угрозы для него пустой звук. Так не должно быть.              Ксавье выпрямляется во весь рост, ведёт плечами и лениво отмахивается от неё, как будто она какая-то надоедливая жужжащая мошка:              — Да-да, разумеется...              Аддамс пищит, когда он неожиданно проводит двумя пальцами по её складкам, зачерпывая сгусток полупрозрачной тягучей влаги, и подносит их к её рту. Проталкивает между губ дальше, вглубь, до самых костяшек. Надавливает на язык, раздражая корень, и медленно ведёт назад. Раздвигает в стороны, задевая внутренние стороны щёк, и повторяет движение.              Его следующие трескучие слова бьют безотчётным острым импульсом по всем нервным окончаниям:              —...а теперь займи свой хорошенький ротик делом.              Так не должно... Она не должна... Это просто возмутительно! Подобное обращение с ней недопустимо. Проклятье. Уэнсдей подчиняется.              Проваливает язык буквой «U», обволакивая чужие пальцы, повторяет перепады между суставами, с упоением всасывает глубже. Собственный вкус пьянит. Она подкатывает глаза и приглушённо стонет, когда Ксавье чертыхается.              Слышит звон пряжки ремня и звук расстёгивающейся молнии. Наверное, ему неудобно возиться со своей одеждой одной рукой. Она с силой кусает фаланги, безжалостно вдавливая зубы, и мстительно усмехается, когда по пустой аудитории разносится болезненное шипение.              Воспринимать развязный бред на слух оказывается ещё более волнительно:              — Не могу дождаться, когда этот рот окажется где-нибудь ещё. Но, эй, осторожнее с зубами. Детка.              О, она помнит это его обещание.              «...на месте пальцев окажется мой член»              «Я трахну тебя в глотку»              Помнит в мельчайших подробностях.              «...ты будешь давиться. И ты возьмёшь это полностью, как хорошая девочка»              Никогда не признается, что наедине с собой кончала особенно сильно, когда представляла, прокручивая его слова в голове.              «И когда я сожму твоё горло, я буду чувствовать, как двигаюсь в нём»              Она... она могла бы. Прямо сейчас. Потешить его самолюбие ещё сильнее. Подтвердить все свои порочные фантазии, в которых она была бы месивом чёрного и его белого. Какой ужас. Самый настоящий кошмар.              Уэнсдей предвкушающе сглатывает. И со всей щедростью дарит ещё один укус, чувствуя, как резцы вдавливаются в обтянутые кожей кости.              Ничтожная попытка уравнять счёт — из них двоих полуобнажённая и с разорванной рубашкой всё ещё только она.              Будто вспомнив об этом, Торп вытаскивает пальцы из её рта и влажно ведёт по горлу вниз. От желания колотит. Если он снова обхватит и сожмёт, то... О.              Но вся пятерня смыкается на её груди. Сдвигает чашечку белья и накрывает мягкую полусферу, задевая сосок. Уэнсдей хнычет, ёрзает, извивается слизняком в соли, потому что такие прикосновения от него она ещё не знает в полной мере, и от ощущений ведёт нещадно. Локти болят от давления её веса, впиваясь в жёсткую поверхность стола.              Она сухо всхлипывает, когда чувствует тяжесть на своём животе. Ищет расфокусированным вниманием. И не может проконтролировать и остановить то, как расширяются её глаза от увиденного.              Мало того, что Ксавье возвышается над ней во весь свой рост, такой длинный, большой, такой желанный... Всё случается именно так, как она и думала. Слишком предсказуемо. Мальчишки есть мальчишки. Этого не изменить.              Конечно же ему хочется если не похвастаться, то хотя бы показать себя. Не без доли демонстративности. И размер не просто интригующий, он... пропорционально соответствующий. Любопытство сильнее гордости — приходится вытянуть шею, чтобы рассмотреть как следует.              Его член кажется горячим, твёрдым и в сравнении с её телом... Ох, Дьявол. Если придвинуться совсем-совсем близко, вплотную, если между их телами не будет никакого пространства, то... на дюйм выше пупка. Она думала о таком варианте, опираясь на свои ощущения и тянущую боль после. Но увидеть — совершенно по-другому. Аддамс инстинктивно сжимает внутренние мышцы.              В первый раз у неё получилось. Почему не должно сейчас?              Торп ненадолго сводит брови к переносице, заметив её замешательство. Цокает языком, улыбается до ямочек, перекатывает твёрдый сосок между пальцами и ведёт прикосновение ниже. Опускает на напряжённую длину раскрытую ладонь и слегка надавливает, прижимая к подрагивающему прессу. Усмехается, когда Уэнсдей ногами обхватывает его бока и тянет ближе к себе, скрещивая за спиной.              Однако вместо того, чтобы делать, он задумчиво тянет, снова тесня ладонью:              — Как думаешь, я смогу увидеть, как буду входить в тебя?              Ей требуется мгновение, чтобы осознать вопрос. Ещё одно — чтобы визуализировать. И чуть не кончить следом — повезло, что ей не хватило стимуляции. Фырканье почти убедительно в своём скептицизме:              — Это невозможно с анатомической точки зрения.              Даже если картина, как её живот приподнимается до ощутимой выпуклости от того, что в её теле находится... эта штука, её привлекает. Такое поведение, наверное, не совсем здоровое. Она подумает об этом позже или никогда.              Ксавье закатывает глаза. Дразнит, прищуриваясь и следя за её эмоциями:              — Уверена, что справишься?              Порывается отодвинуться и прыскает, когда она протестующе возмущённо шипит и пятками давит ему на поясницу, не позволяя. Сглатывает, облизывает губы, с которых сгрызла всю помаду, что ещё не размазалась, и припечатывает:              — Просто уже сделай это.              Помедлив, добавляет, коротко кивая в подтверждение и убеждение:              — Я смогу взять... М-мх, тебя.              Ксавье тяжело вздыхает. Подаётся крошечным движением вперёд и обратно. Он определённо чувствует её пульсирующую плоть и новый поток влаги. Откуда столько терпения... Ей очень хочется его поцеловать. И вылизать всё это самодовольство прочь из его рта.              Он обхватывает себя у основания, пару раз поглаживает и направляет. Толкается медленно, неторопливо и от ощущения растяжения закипает кровь. Упругие стенки плотно обволакивают, давление восхитительно. Ксавье удобнее перехватывает её, жмёт большими пальцами на тазовые кости и хрипит сквозь зубы восторженно-рычащее:              — Это моя девочка.              Аддамс выгибает. Новое падение за край ощущается сладко. Она не думала, что эти слова подействуют на неё так. Он же... он же ещё даже ничего не сделал. Внутри неё даже не половина. Это просто... просто... Это просто позорище. Её реакция — это апофеоз того, что ни в коем случае не должно иметь отношения к Уэнсдей Аддамс. Она чувствует себя слабой перед ним, и то, с какой лёгкостью он может заставить её кончить... Ей нужно научиться лучше себя контролировать. Нельзя давать настолько лёгкую пищу для чужого самолюбия.              Правда, едва ли Торп думает о том, чтобы гордиться собой. Он застывает, смотрит на неё во все глаза, пока она переживает остаточные волны посторгазменной дрожи. Дышит так часто и тяжело, его грудь ходит ходуном. Сложно разобрать эмоции. Отчасти потому что выражение его лица совершенно нечитаемо, отчасти — потому что зрение Уэнсдей плывёт.              Она издаёт сдавленный писк, когда её снова сгибают пополам. Ксавье устраивает её ноги на своих плечах, наклоняется близко-близко и произносит прямо в губы:              — Вот оно что, да? Тебе нравится, когда я с тобой так разговариваю.              Аддамс не собирается ему отвечать. Даже если это был не вопрос, а бьющее под дых утверждение. Она вплетает пальцы в его волосы, срывает прочь резинку и тянет за спутанные пряди к себе. Целует напористо, горячечно, не давая передышки. Ей плевать на позу, на своё поражение, на то, что с каждым разом, с каждым позволением, всё это становится сродни полёту камнем в пропасть. Сейчас вполне достаточно того, как Ксавье стонет, передавая скрипучий звук с языка на язык, и вдавливается в неё бёдрами, начиная двигаться в полную силу.              Она грустно вздыхает, стоит ему податься назад. Совершенно глупый и неконтролируемый звук. И становится только хуже, потому что шум, который из неё вырывается, когда Ксавье снова вталкивает в нее свой член, он... он чертовски греховен. За такое можно было бы сгореть от стыда, если бы не было столь упоительно хорошо.              Не хватает совсем немного, чтобы потеряться окончательно. Одной маленькой детали, которая у мальчика над ней получалась лучше всего в их первый крышесносный раз.              Уэнсдей не собирается просить. По крайней мере, не словами. Она ловит ладонь Торпа, царапает тыльную сторону на особо сильном толчке. И с коротким выдохом тянет к своему горлу, тяжело опуская. Это более чем красноречиво.              Он почти воет, вытравливая из себя поражённые хрипы. И низко припечатывает, чертыхаясь, когда она под его рукой откидывает голову, подставляясь и разрешая больше свободы:              — Ты маленькая испорченная ведьма.              Его пальцы жёстко впиваются в бледную кожу её шеи. Нажимают до тех пор, пока твердость трахеи не подпрыгнет в ладони на очередном стоне от резкого движения внизу. Кислорода не хватает, перед глазами начинают расплываться цветные пятна. Аддамс сипяще зовёт, дёргаясь навстречу:              — Сильнее.              Прошлые следы ещё не сошли. Они темнеют лиловым и багровым на алебастровом полотне её кожи. Она их не прячет, красуется, не стесняясь. И перспектива оставить поверх новые... Да, пожалуйста.              Ксавье свободной рукой обхватывает её рёбра, по ощущениям — до треска. Царапает обнажённые бока, кидается к груди, а после — к животу. Не может перестать прикасаться к ней. Болезненно щипает влажную плоть рядом с клитором и жадно проглатывает её громкий стон.              Она стискивает его внутри себя, плотно и сильно, так, что у него закатываются глаза и отвисает рот. Он отнимает от неё руку, чтобы сжать член у основания. Не хочет кончить так быстро. Если Уэнсдей не нужна перезарядка, то с ним всё несколько сложнее.              Ворчит на неё, тесня линии пульса большим и указательным:              — Господи, Аддамс, ты снова кончила? Правда не можешь думать ни о чём другом, кроме моего члена?              Ей некогда огрызаться на его провокации. Даже если бы это было отрицание очевидного. Она прогибается в пояснице, пытается уронить его тело на себя, но длины ног на его плечах не хватает, чтобы надавить. Ксавье слишком большой. Их разница в размерах её не беспокоит, но иногда это весьма неудобно.              Уэнсдей накручивает его волосы, собирает в горсти до натяжения. Добивается болезненного шипения и хныканья, и забирается под ворот синего пиджака. Царапающе проводит по лопаткам и чувствует, насколько взмокла его спина. Рубашка наверняка липнет. Ей самой жарко. Ни одного из них не посещает мысль прерваться и избавиться от одежды окончательно.              Торп неряшливо целует её, давит языком на язык, кусается. Движения его бёдер размашистые, но неровные. Стол под ними скрипит и шатается. Голова кружится. Мир мутнеет, плывёт. Так хорошо, хорошо-хорошо-хорошо...              Аддамс мечется, контакта становится много, так много, что сложно противостоять. Она чувствует, как подкатывает ещё одна волна. Она снова близко. Быстро, унизительно быстро.              Ксавье будет припоминать ей это до конца времён. Это может быть компромиссом, если его член по-прежнему будет входить так глубоко. Она может справиться, если ей предложат достойную плату взамен.              Пальцы грубо касаются её складок, потирая вразрез с толчками. Отсутствие синхронизации вдруг наотмашь бьёт выплеском удовольствия. Уэнсдей дрожит, цепляется ногтями за его спину, и выгибается дугой. Горло пережимают ещё сильнее, словно пытаются забрать её сознание и бросить в мрачную неизвестность.              Оргазм дробит кости, перекручивает внутренности. Топит жаром. Превращает её в стонущую рыдающую массу. Она едва способна связно мыслить.              — Ох, чёрт, детка... Я сейчас кончу. Уэнс, Уэнс, мне нужно...              Торп пытается отстраниться. И протяжно громко стонет, когда горячие влажные стенки трепещут и пульсируют вокруг него. Уэнсдей сжимает, притягивает его и отказывается отпускать. Обхватывает конечностями и держит из последних сил, не давая отступить. В тот раз он сделал это внутрь. В тот раз он наполнил её, не спрашивая и не думая. Для чего сейчас это иррациональное рыцарство?..              Он снова рычит, сбивчиво, спутанно, вкладывая эти звуки в её придушенное горло:              — Хочешь, чтобы я кончил в тебя?              Усмехается на её мелкие лихорадочные кивки. И чеканит приказным тоном:              — Ты такая милая. Такая нуждающаяся. Я дам тебе то, что ты хочешь. Но ты должна сделать это вместе со мной. Давай, Уэнс, кончи на мой член. Сейчас же.              Он отпускает её горло. Полноценный вдох обжигает лёгкие. И ещё сильнее оттеняет его то, как её хватают за растрепавшиеся косы, наматывая на кулак, и дёргают так сильно, что кожа головы начинает саднить. Болезненный вскрик затыкается исступлённым поцелуем.              Прикосновение к клитору совпадает с толчком до упора. Ксавье выводит неровный круг, надавливая до самой кости. Это больно. Это то, что нужно.              Её тело одновременно и замирает, и вибрирует. Чёлка липнет ко лбу, оставшаяся одежда — ещё хуже. Тремор такой сильный, что мышцы на мгновение каменно напрягаются, а после как будто тают и становятся безвольными, мягкими. Из груди вырывается какая-то сломанная комбинация поскуливаний, стонов и криков, когда от удовольствия практически вышибает мозги.              Ксавье вжимает последние дюймы, между ними не остаётся никакого пространства. Пульсирует внутри неё, выплёскиваясь. Его колотит не меньше. Аддамс чувствует растекающееся тепло. Закрывает глаза, распластывается на деревянной поверхности под собой. И за рваным вздохом пытается спрятать слабую улыбку, когда слышит:              — Вот так… М-мф, как хорошо. Ты такая хорошая девочка, Уэнсдей. Моя.              Это длится ещё какое-то время. Остаточная дрожь всё ещё накатывает, омывает тёплыми волнами. Аддамс чувствует ленивые поглаживания, как её возвращают в более привычную горизонталь, спускают ноги и снова устраивают, помогая обхватить торс. Она млеет от больших широких ладоней, от ощущений, от расслабленности и текучей как патока неги. Пульс замедляется, бурлящая от возбуждения кровь успокаивается и дыхание постепенно выравнивается. Потревоженная шея болит, глотать самую малость некомфортно, но ей... ей, пожалуй, всё нравится.              И особенно то, что Торп перестаёт болтать. Гораздо легче игнорировать и контролировать реакции своего тела, когда он просто сопит, а не вываливает на неё всю свою влюблённую искренность, взбитую с отборным распутством.              Уэнсдей дёргается от неожиданности, когда припухшие от поцелуев губы прижимаются к её лбу. Слишком ласково. Нежно. Совершенно не так, как всё его поведение меньше десятка минут назад.              Она с трудом разлепляет глаза. Запоздало хмурится и на этот жест, и на прошлую собственническую реплику. Поднимается на локтях, медлит пару мгновений и полностью садится.              Придирчиво осматривает себя и недовольно морщится. Она больше чем уверена, что её юбка не только мятая, но и грязная... обилие их общей влаги, что вытекает даже когда член Ксавье всё ещё внутри неё, ощущается слишком отчётливо. На белой рубашке уцелели только две пуговицы, и ещё одна держится на половине выдернутых ниток. Пиджак сможет это скрыть. Но убийство всё ещё было бы справедливым наказанием.              Исподлобья стреляет угрюмым взглядом. Весь настрой разбивается о терпкую зелень чужих радужек. В них слишком много обожания. Мальчики становятся чересчур чувствительными и сентиментальными после секса.              Ксавье обхватывает двумя пальцами её подбородок, заставляет поднять удобнее голову и целует. У неё нет сил оттолкнуть его. Или даже укусить. Как-либо сопротивляться. Она потеряла счёт, сколько раз кончила за это время, но если он продолжит так делать, то его не выпустят из этого класса до послезавтра.              Благо, Ксавье отстраняется. Отпускает её рот с причмоком, влажно и громко, и шало улыбается. Шагает назад, сколько позволяет ограниченное пространство до лавки, и вскидывает брови, когда слышит разочарованное хныканье, после того как его член с хлюпом покидает расслабленное тело Аддамс.              Она неохотно позволяет ему отступить, но всё ещё напрягает голени, мешая отстраниться полностью. Тянется поправить одежду и причёску, как будто в этом есть хоть какой-то смысл. Кажется, её тушь немного потекла. Она даже не знает, в какой момент начали слезиться глаза.              Торп стоит перед ней, неловко опустив руки по швам, как будто не знает, куда их деть. Опомнившись, вдруг прячет взгляд, поворачивая голову в сторону. Наклоняется, подхватывает её бельё с лавки и небрежно крутит на указательном, снова вернувшись в те самые тёмные тона, когда он издевается над ней без зазрения совести.              Уэнсдей цокает языком на ребяческую выходку и тянется забрать свою одежду. И длинно моргает, когда этот невозможный нетерпимый человек обольстительно усмехается и качает головой:              — Не-а.              Пользоваться голосом после того, как ей пережали горло до того, что чуть не сломали, получается нетвёрдо, глухо. Но осуждающее предупреждение в интонации выходит вполне себе сносным:              — Ксавье.              Да. Разумеется. Это на него не действует. Он лишь задирает подбородок и прикусывает нижнюю губу, провоцируя ещё бесстыднее.              С нарочито важным видом демонстрирует ей её же кружево, большими пальцами оттягивая в стороны за резинку. И под возмущённым безраздельным вниманием аккуратно сворачивает и засовывает в нагрудный карман пиджака на манер паше. Проклятье, он... он просто...              — Заберёшь вечером. Когда определишься с планами.              В беспечном тоне слишком хорошо угадывается двойное дно. Повторение прошлого предложения. Надежда. И, может быть, некоторая обида. Аддамс полагает, что ей всего лишь кажется.              Эта дверь более чем открыта. Желания более чем прозрачны. И балансирование на острие перестаёт быть безопасным. Ей фактически предлагают падение в пропасть. И неизвестно, что страшнее: то, что всё с каждой секундой перестаёт поддаваться хоть какому-то контролю...              ...или то, что Уэнсдей хочет позволить этому случиться окончательно.              Она шумно сглатывает. Опускает вскинутую руку, натыкаясь на чужую грудь. Смотрит туда, где в центр её ладони взволнованно колотится влюблённое сердце. И едва заметно кивает, сталкивая ответ с языка быстрее, чем успеет его в полной мере обдумать:              — Договорились.