(на)падение

             — Уэнсдей, мх-х... помедленнее.              Этот скрипучий хнычущий звук, который издаёт Ксавье, откидывая голову до обнажённого горла, музыка для её ушей. Он сильнее сжимает кулаки, комкает покрывало и ёрзает на своей кровати, как будто сидит на семье ежей. Сложно чувствовать себя главной, будучи на коленях перед ним, но Уэнсдей старается.              Сбывшаяся фантазия на вкус оказывается ещё лучше. Ещё порочнее. И ещё тяжелее. Расстёгнутая пряжка ремня жалобно звякает, когда Торп подаётся бёдрами навстречу её рту, стремясь получить удовольствие. Он довольно очарователен, когда возбуждён. В том смысле, что... больше, чем обычно.              Это всё до сих пор похоже на вышедший из-под контроля эксперимент. Заигравшееся секундное увлечение. Добровольно влезшее в силки любопытство.              Даже с учётом того, что Аддамс обещала себе прекратить.              Она снова сбежала от Ксавье в тот раз, не пришла в его комнату вечером, и пустилась во все тяжкие блаженного игнорирования после того, как они покинули аудиторию мадам Бэнгфорд, шатаясь. Оба всклокоченные, взмокшие и довольные.              Ценой такого стали уязвлённое самолюбие и половина комплекта нижнего белья. Её кружево наверняка до сих пор хранится у Торпа в укромном месте. Уэнсдей не хочет знать, что он мог бы с ним делать.              Хотя представить получается легко. И так явно, что не сразу становится понятно — это всё плод её больного возбуждённого сознания или настоящее видение.              Образ Ксавье рисуется очень живо, как он сжимает кружевное бельё в кулаке и шумно вдыхает запах. Думает, что это и в самом деле он берёт её распалённое жаждущее тело во всех позах, а не толкается в свой кулак, подобно безумному одержимому животному. Слегка запрокидывает голову, обнажая упругое горло, длинные пряди липнут к его лбу и вискам, а предплечье взрезают натянутые вены.              Торп кусает губы, шепчет свой любимый грязный бред в ластовицу её смятого белья, стонет, его изношенная футболка задрана до груди, пижамные штаны спущены до колен, он весь такой жалкий, жадный, что просто... Ох. Ладонь скользко, влажно и размашисто движется по члену всё быстрее. И быстрее. И оргазм выжимает досуха, выгибает дугой жилистое тело. Ксавье кончает с её именем, шипяще сцеживая его сквозь зубы в густой полумрак комнаты.              Он весь испачкан густой спермой, сущий беспорядок, жаркий, липкий и манящий.              Уэнсдей оставляет в своей голове мысль как-нибудь попросить показать ей это. Слишком пленительно выглядят картинки фантазии, чтобы так легко отказаться от идеи.              Но пока вполне хватает того, как Ксавье шумно выдыхает и неразборчиво мычит, толкаясь бёдрами ей навстречу. Словно она не игнорировала его существование всё последнее время.              Надо отдать ему должное: даже если её поведение задевало, он этого не показывал. Не напирал и не пытался присутствовать в её жизни сильнее необходимого в рамках совместного обучения. Это вполне устраивало.              Уэнсдей с непрошибаемой холодной стойкостью могла пережить, если вдруг он проходил мимо её стола за обедом и даже не здоровался. Если на совместных занятиях садился с Аяксом, а не с ней. Если на тренировках по фехтованию выбирал в партнёры Бьянку, а не её.              Сначала это ошибочно принималось за обиду. После — за свободу. И дышать стало в разы легче, и в особенности — когда с бледной кожи шеи сошли следы чужих пальцев и зубов.              Всё было просто отлично. Глупая неуместная интрига угасала и лишь изредка тлела жаром на щеках, когда не везло напороться на топкий зелёный взгляд.              А потом случилась Дивина.              На самом деле она никогда не была территорией риска. Ей хватало странных отношений с Йоко, и ещё более странных — с Кентом. Видимо, сирены не считали кровосмешение чем-то, что было ниже их достоинства. При условии, что цепные морские коньки Барклай и вправду связаны родственно. Уэнсдей не интересовалась.              Но как бы то ни было, ничего из перечисленного не давало никакого права безмозглой сардине приближаться к Ксавье.              Никогда и ни при каких обстоятельствах не прозвучит признание вслух, что их игрища задели за живое. Однако странно было видеть, как Торп дурачится с Дивиной, веселится, смеётся над её словами, трогает её и даже подкидывает в объятиях, кружа в шутливом танце. Обед длится не очень долго. Но этого хватает, чтобы в полной мере осознать, как ей не хочется видеть кого-то ещё рядом с ним.              Уэнсдей Аддамс не делится. Чем-то или кем-то — всем, что поступило в её распоряжение. И если Торпу нужно доказать и вбить в голову столь простую истину агрессивным актом присвоения... что ж, эта тёмная фантазия достаточно долго изводила её терпение.              Приятно знать, что мальчик всё ещё влюблён в неё настолько, чтобы без вопросов подчиниться хватке и позволить увести себя перед началом последнего урока. Она благодарна, что он не задавал вопросов и не подшучивал над ней, а просто послушно шёл. И не сдержал поражённого выдоха, когда понял, что Аддамс тащит их в его комнату.              Выражение лица Ксавье стоит каждой секунды. Эти непонимание и растерянность, когда толчок в грудь заставляет его сесть на кровать, огромные удивлённые глаза, когда бледные тонкие пальчики без лишних уточнений и объяснений тянутся к ширинке форменных брюк, расстёгивая. И сипящее невнятное мычание, когда полные сливовые губы касаются головки полутвёрдого члена, вбирая и втягивая во влажный умопомрачительный жар.              Он коротко постанывает, не решаясь быть грубым и надавить на затылок, чтобы опустить голову Уэнсдей ниже. Это одновременно поощряет и сбивает с толку. Она всё же понятия не имеет, как правильно действовать.              В её снах и глупых неконтролируемых мечтах Торп был жёстче. Безжалостно пользовался тем, что она ему предлагала, размашисто толкался ей в горло и тянул за косы, направляя. Сейчас же... сейчас даже помада не смазывается и не слезятся глаза. Так нелепо.              Аддамс отклоняется назад, выпуская блестящую от её слюны плоть и недовольно смотрит снизу вверх. Проклятье, она опустилась перед ним на колени, позволила трахать свой рот, а он не оценил и не воспользовался ни одной из этих возможностей!              Возмущённый вопрос звенит сталью, прокатывается и сталкивается с кончика языка:              — Что не так?              Ксавье длинно моргает и пытается сфокусировать на ней осоловелый взгляд. Потерянно разжимает пальцы на покрывале и тянется к ней. Хочет поправить чёлку и не сдерживает разочарованного вздоха, когда девушка перед ним отшатывается от прикосновения.              Аддамс одёргивает ворот своего платья. Снова не школьная форма. Её занятия закончились ещё в первой половине дня. Она планировала поехать в Джерико. Но увиденное в Четырёхугольном дворе изменило планы. Она надеялась, что цель оправдает средства. Жаль.              Фыркает и поднимается на ноги. Колени немного саднит. Поправляет тёмный подол, отряхивает невидимые пылинки и гордо задирает нос. Даже если ей не удаётся убедить Торпа в своих плотских желаниях — по крайней мере, она всегда может уничтожить его самолюбие.              — Я рассчитывала, что ты дашь мне нечто большее, чем это мягкотелое убогое слюнтяйство. Это разочаровывает.              Она поворачивается к двери, намереваясь оставить его вот так: сбитого с толку, тяжело дышащего, со спущенными до щиколоток штанами и неудовлетворённого. Он достаточно задел её гордость своим бездействием, чтобы это было хотя бы минимальной платой. Уэнсдей полагает, что в его же интересах унести с собой в могилу информацию о том, что она попыталась сделать это добровольно, в противном же случае — ей в совершенстве знакомы тридцать шесть самых изощрённых в мире пыток.              Она уже делает шаг прочь, но тормозит, услышав возню позади себя. Не собирается объяснять и признавать эту намеренную заминку. Как и прокатившуюся по позвоночнику дрожь предвкушения.              Периферийным зрением замечает, как Торп подскакивает следом, путается в одежде так, что чуть не падает, и тянет к ней руку.              Она может уклониться. Она этого не делает.              Позволяет схватить себя за локоть, дёрнуть и впечатать лопатками в твёрдую вздымающуюся грудь. Замирает, удерживая дыхание на вдохе, и машинально открывает шею. Волосы на затылке встают дыбом, когда она понимает, что задела нерв и теперь Ксавье наконец-то такой, какой ей надо.              Аддамс подчиняется его хватке, когда длинные пальцы ложатся на горло и стискивают полукольцом. Послушно откидывает голову и сдерживает победную улыбку, услышав предупреждающе-рычащее:              — Больше, чем мягкотелое убогое слюнтяйство?              Он большим и указательным теснит линии её пульса с такой силой, что начинает темнеть в глазах. Кожу покалывает, взбудораженная кровь беснуется в бледном плену. Приходится сжать бёдра, облегчая потягивание в самом низу живота.              Торпу нужно сделать не так уж и много. Он к ней ближе некуда, она чувствует поясницей его твёрдость. И задушенно вскрикивает: сначала от того, что глотку перестают сдавливать, а потом — от того, как обе её косы наматывают на кулак и тянут.              Её крутят как тряпичную куклу, разворачивают и тут же прижимаются с таким поцелуем, что враз немеют губы. Она всхлипывает, тянется навстречу, отвечает, руками хватается за ворот пиджака и подтаскивает себя ближе. Ксавье держит её за волосы, как фокусник кролика за уши, натяжение такое, что ноет скальп.              Уэнсдей скорее чувствует, чем слышит посмеивающуюся издёвку:              — Только ты, Аддамс, можешь обвинить парня, которому хотела отсосать, в том, что он делает что-то не так.              Ей хочется ощетиниться, вырваться, ударить его. Проклятье, ему следует быть благодарным даже за сам факт её желания. Она никогда и ни перед кем не делала такого. Не опускалась до этого унижения, а когда впервые добровольно захотела, то он нашёл наглость насмехаться над ней!              Торп заслуживает боли. Самой сильной.              Он тянется за ещё одним поцелуем, когда в ответ получает только разозлённое шипение:              — Если ты не хочешь...              Недовольство прерывается мычанием. Аддамс злится, кусается, но языком толкается глубже в чужой рот, поддаваясь. Ксавье тяжело отвечать ей что-то вразумительное через это исступлённое касание, но он с ошеломляющей дерзостью сильнее накручивает её косы и оттаскивает голову за них назад и вверх. Так, что приходится встать на носки массивных туфель, потянуться вслед за болью в попытках облегчить её.              Как бы сильно она ни злилась на него в этот момент, сложно игнорировать возбуждённый спазм, когда её хватают за лицо, надавливая на скулы, и заставляют смотреть. Топкая зелень утягивает, гипнотизирует, манит. Как будто под этим взглядом можно отказаться от роли хищника и отдаться воле случая.              Ксавье облизывает губы, испачканные в её помаде, и низко тянет, задавая вопрос тем самым тоном, от которого ластовицу белья пропитывает насквозь:              — Ты серьёзно думаешь, что я не хочу трахнуть этот идеальный рот? Что я не мечтал об этом с того момента, как ты снова решила сбежать, во второй раз, Аддамс, ты просто...              — Позже.              Они выглядят до фантасмагорического ужаса комично. Торп, запутавшийся в спущенных штанах, держит её практически на весу за волосы, пока она балансирует на кончиках больших пальцев ног. И именно в этих позициях он решил обсудить её поведение?              Она убьёт его.              Но по крайней мере сейчас, в это мгновение, Ксавье слушает.              Уэнсдей пробует ещё раз, поворачивая голову так, чтобы его большой палец соскользнул и оттянул её нижнюю губу.              — Всё это — позже. Пожалуйста.              Ей не нужно добавлять глупости о том, что она его хочет, это лишнее и чересчур личное. Хорошо, что Торп всё ещё мальчишка, которому сложно устоять перед бурей чувств и гормонов.              Он отпускает косы, ловит её лицо в обе ладони и напористо целует. В низ живота упирается недвусмысленная твёрдость. Уэнсдей почти готова прижаться теснее и попробовать забраться по его телу выше.              Она коротко пищаще вскрикивает, когда Ксавье сам подхватывает её на руки. Так резко и стремительно, что она не успевает сориентироваться. Голова кружится от того, как пространство меняет положение. А потом происходит доля секунды свободного полёта.              От приземления на матрас из груди вышибает воздух. Аддамс моргает, пытаясь сфокусировать внимание. Она лежит на спине поперёк кровати, её голова свисает с края, с той стороны, куда она ранее толкнула Ксавье. Ей приходится поднять глаза, чтобы посмотреть на него и... О.              Это довольно... интересно.              Торп небрежно выпутывается из одежды, сбрасывает пиджак и бомбер, ослабляет узел галстука и закатывает рукава рубашки, отчего-то не спеша обнажаться полностью. Если это стеснение, то оно не имеет смысла — он голый ниже пояса, его член твёрдый и торчит весьма однозначно. Если только это не...              Аддамс не хочет спорить и требовать. Такой вид даже больше заводит.              Она пристально наблюдает, как Ксавье приближается к ней, беря возбуждённую плоть в ладонь. Проводит несколько раз по всей длине, свистяще выдыхая сквозь зубы. И тут наконец-то приходит осознание, как именно он хочет взять её.              Чтобы она... вот так... пока он будет вдалбливаться буквально ей в голову, нависать и упираться по обе стороны от её тела. Она не сможет его видеть. А от приливающей к мозгу крови, возможно, и слышать. Ей не дадут ничего контролировать. Это определённо будет грубо.              Что ж.              Уэнсдей ёрзает, сминая покрывало, и устраивается удобнее.              Неловко стягивает туфли, наступая носком одной на пятку другой. И позорно вздрагивает от того, как её лакированные Мэри Джейн громко падают на пол. Под одобрительное чужое хмыканье она сгибает ноги в коленях и ставит всю стопу на край постели для опоры.              Торп продолжает поглаживать себя, то и дело сжимая член у основания. Задумчиво причмокивает губами, очевидно, разглядывая её острые коленки, обтянутые чёрной тканью гольфов:              — Полосатые мне нравились больше.              Уэнсдей фыркает. И прикусывает язык, сдерживая язвительный комментарий, что в первый раз ему также особенно понравились её колготки. Преимущественно, та часть, когда он превращает их из элемента одежды в одну огромную дырку.              Приходится сглотнуть вязкую слюну, вставшую комом поперёк горла, когда Ксавье подступает ближе. С этого ракурса его член кажется ещё больше. Не то чтобы у Аддамс было время изучить его, но... Но. Как и при прошлом опыте, невольно возникают сомнения, сможет ли эта штука в ней поместиться.              Очень хочется опуститься пальцами вниз и надавить на собственную истекающую возбуждением плоть, чтобы облегчить эту агонию. Предвкушение слишком сильно режет нервы. Под кожей искрится ток. Покрывало под её машинальной хваткой комкается, заземляет.              Уэнсдей неотрывно наблюдает и, следуя каким-то животным первобытным инстинктам, чуть размыкает губы, после закусывая нижнюю в нетерпении. Торп чертыхается, опирается одной рукой на металлическое изножье кровати а второй с оттягом сжимает член, наклоняясь к ней.              Хочется поскорее ощутить его вес на себе. Стоит титанических усилий не позволить себе податься вверх.              — Похлопывание — значит, что тебе нужно подышать, хорошо?              Она длинно моргает от такого внезапного проявления заботы. Или её подобия. В любом случае она повторяет простое движение, несколько раз мелко ударяя ладонью по матрасу.              Ей удаётся выцепить потемневший взгляд Торпа. Он тяжело сглатывает, облизывает губы и дозированно выпускает воздух из лёгких. Переступает с ноги на ногу, становясь в более устойчивую позу. И произносит дрожащим от плохо сдерживаемой похоти голосом:              — Ладно, Аддамс, а теперь я трахну твоё горло.              Стон удаётся задушить уже на корне языка.              На неё не должны так влиять все эти низкосортные пошлые речи. Но, проклятье, они влияют. Заставляют ёрзать в нетерпении, сжимать что есть силы бёдра, предвкушающе облизывать губы.              Уэнсдей дрожаще выдыхает, когда Торп наклоняется к ней сильнее. Налитая кровью головка члена мажет по её губам, заставляет раскрыть шире. Повинуясь желанию, она высовывает язык и задевает горячую плоть, широко облизывая.              Чужое шипение становится достойной наградой.              Ксавье толкается навстречу жару, проникает глубже, но не заходит дальше, чем это было бы некомфортно. Возвращается. И повторяет движение, позволяя привыкнуть. Его пальцы до побелевших костяшек жмут перекладину металлического изножья и покрывало. Аддамс скашивает глаза, чтобы увидеть выступающие напряжённые вены и расслабляет глотку, надеясь, что теперь всё будет грубее.              Но член продолжает неглубоко скользить, даже не задевает нёбный язычок, и это в очередной раз разочаровывает. С одной стороны нужно отдать Ксавье должное — он не пытается затолкать сразу всю длину, вызвав рвотный рефлекс. Но с другой... Уэнсдей пришла не за нежностями.              Чувствует, как он напрягается, когда она вскидывает и тянет к нему руки. Тактильные ощущения незнакомые, но не неприятные, — Аддамс на ощупь опускает ладони на зад парня и подталкивает, стискивая мягкие округлости.              Ксавье чертыхается и поддаётся её напору, двигает бёдрами резче и шипит, когда острые ноготки вонзаются в его кожу. Ему не позволяют отстраниться даже когда он входит наполовину. Сопротивляясь, он замирает, выжидает. И по-мужски коротко стонет, когда его прошивает ощущением сглатывания.              Отрывает руку от изголовья и тянется к подолу платья Уэнсдей. Откидывает, задирая до живота. Проводит от колена вниз, заходя на внутреннюю сторону бедра, и не сдерживает ругательств, стоит ему только почувствовать вибрацию мычания.              Игнорируя боль от ногтей Аддамс на своей заднице, он полностью вытаскивает член из её рта и ловит потемневший взгляд. Она смотрит на него, так просто, так честно, её внимание расфокусированное, дыхание частое. На щеках алеет влажный румянец.              — Господи, Уэнс...              Предугадывая очередное падение в аккорды Большой и Светлой, она хмурится и сжимает его зад в ладонях так, что впору остаться синякам. Ворчит на него, шире расставляя ноги, чтобы его рука упала на низ её живота.              — Я не стеклянная, Ксавье. И я не потерплю, если ты и впрямь решишь осторожничать со мн-мф-х...              Он не даёт ей договорить — дёргается под её хваткой и возвращает член, тут же размашисто толкнувшись ей в глотку. Уэнсдей прикрывает глаза, прогибается в спине и стонуще выдыхает. Голодное плотское чудовище внутри неё ликует — нужно именно так.              Торп теперь двигается смелее, но она всё равно направляет его. И это никак не связано с тем, что ей нравится ощущение его задницы в своих руках. Просто невозможно доверять тому, кто в одно мгновение готов её придушить, а в другое — рассыпаться в признаниях глупого слова на букву «Л».              Толчки выходят жёсткими, Уэнсдей не успевает сглатывать обильно текущую слюну, всё превращается в громкое хлюпанье. Она закашливается, но не позволяет отойти, и только берёт до самого основания.              Слова доходят до неё сквозь вату, но приятная тёплая тяжесть возбуждения от них только усиливается:              — Да, вот так. Я обещал, что ты будешь давиться этим членом.              Она вздрагивает, когда чужая ладонь опускается на бледный столб её шеи. Длинные пальцы стискивают кожу и на очередном движении Аддамс получает всё в полной мере. Всё, как он и говорил: «...когда я сожму твоё горло, я буду чувствовать, как двигаюсь в нём». Это так ошеломительно, что она не может сдержать протяжный задавленный стон.              Ей нравится то, как он стискивает и перекрывает дыхание. И, как оказалось, ей ещё больше нравится, когда в этот момент он толкается бёдрами вперёд, трахая её с тем напором, от которого между ног скапливается новый поток влаги.              Ей нравится, какие звуки при этом издаёт Ксавье. Что-то есть во всех этих хрипах, рычании, шипении и постанывании, что-то дикое, тёмное, влекущее. И это, всё это, воспринимается гораздо острее на слух и ощущения, особенно сильно — если закрыть глаза.              Правда, так телу гораздо легче предать её. Уэнсдей не может сдержать дрожь, когда Торп с нажимом ведёт от её горла вниз, касается груди, живота и цепляет переднюю сторону её белья, просовывая большой и средний пальцы в проймы. Из груди вырывается булькающий вой, стоит ему потянуть ткань наверх, так, что она вонзается в горячие мокрые складки, стимулируя и прожигая нервные окончания удовольствием.              Её всю бьёт лихорадочным тремором, когда натяжение повторяется, оттеняясь лёгкой болью. Аддамс начинает извиваться, требуя больше контакта, закашливается, когда член сильно врезается в её глотку, давится. В уголках глаз скапливаются слёзы.              Хорошо, что это работает. Ксавье стаскивает с неё вымокший лоскут одежды, скручивая по ногам. Коротко усмехается, когда она помогает ему, нелепо дёргаясь. И щёлкает языком, обводя подушечками горячую влажную плоть:              — Как же сильно ты течёшь, Аддамс. Обожаю. Хочешь, чтобы я трахнул тебя пальцами?              Сначала она порывается кивнуть, но останавливается, опасаясь задеть зубами член. Запоздало понимает, что Ксавье перестал двигаться и просто держит себя в её горле, плотно прижавшись к её лицу. С трудом сглатывает, не обращая внимания на недостаток кислорода. И издаёт невнятный, но достаточно согласный звук.              Торп чертыхается, сцеживает какие-то проклятия сквозь зубы, очевидно, пробитый и прошитый насквозь вибрацией её голоса. Подаётся назад только для того, чтобы дико и влажно толкнуться снова. Он как будто бы старается не осторожничать.              И особенно это подтверждается, когда он вгоняет свои идеально длинные пальцы сразу на все три фаланги в её тело. Уэнсдей стонет.              Из-за нового и непривычного угла кажется, будто её насадили на крюк. Упоительное ощущение.              Она извивается, ища ещё больше удовольствия. Подаётся бёдрами наверх, дрожит. И хнычет, когда пальцы внутри неё сгибаются и под этим углом задевают какой-то особенно чувствительный участок. От этой стимуляции её буквально подбрасывает на кровати. Она гнётся, мечется и чувствует, как вязкое горячее возбуждение хлюпающе течёт, стоит только Ксавье начать резко двигать рукой.              Он сам толкается размашистее с каждым разом, пытается не то заземлить её, не то вбить себя ей в голову таким нехитрым образом. Его стоны хриплые, надсадные, от колотящегося в ушах сердца их почти не слышно.              Уэнсдей тяжело дышать, она жмурится от того, как смешанные с тушью слёзы щиплют глаза, и от ужасно вульгарных звуков. Её слюны так много, она не успевает сглатывать, это скользкое месиво пузырится и течёт. Сущий беспорядок.              — Чёрт, Уэнс...              Голос Торпа добивает. Сложно контролировать своё тело, когда он так скулит. Впрочем, это не мешает ей самой возмущённо взвыть, когда чужие пальцы с громким мокрым звуком покидают её тело.              Она ведёт бёдрами по неровному кругу, пытаясь вернуть контакт, но чувствует только поверхностные касания от подвздошных косточек наверх. Край платья комкают, тянут, она не понимает, что от неё требуется, пока не слышит тихое и насмешливое:              — Постарайся не откусить мне член за то, что я сейчас сделаю.              Ксавье не даёт ей времени подумать и отказаться: она слышит треск ткани. На её платье были чёртовы пуговицы от ворота до подола. Сейчас они разлетаются в стороны, оторванные с мясом, чёрные полы расходятся в стороны, как расправленные крылья.              Ей очень хочется сомкнуть челюсти что есть силы.              Аддамс замирает в негодовании. Она разрушена достаточно, чтобы любое возмущение потеряло свой вес. На заднице Ксавье и без того следы её ногтей. Пожалуй, она и впрямь могла бы укусить.              Бормотание доходит до её слуха с трудом:              — Прости, Уэнс. Прости. Я дам тебе что-нибудь из своей одежды. Потом обязательно.              Ей бы возмутиться. Вывернуться из-под него только для того, чтобы вспороть ему брюхо, выпотрошить за такую непростительную чудовищную наглость. Одно дело, когда Ксавье уничтожает её. И совсем другое — её одежда. В том смысле, что... та, которую она носит в долгосрочной перспективе, а не капроновые колготки. Насчёт них Аддамс вполне может смириться.              Торп, расценив промедление как зелёный свет, тяжело опускает раскрытые ладони на её грудь. Несколько раз ритмично сжимает, сдавливает вместе и тянет. Стимуляция отзывается спазмом.              Уэнсдей выдыхает через нос, давя рефлекс закашляться. Кислорода не хватает, но не критично.              Она чувствует влажные пальцы Торпа даже через кружевную чашечку белья. И вздрагивает, когда они соскальзывают по рёбрам ей за спину. Выгибается от неприятных сырых прикосновений, тем самым позволяя нащупать застёжку между лопаток.              Ксавье возится вслепую, чуть выпрямляется, из-за чего член начинает выскальзывать из её рта и приходится втянуть щёки.              У неё совершенно нет терпения для этого. Уэнсдей убирает руки от его тела, опирается на локоть одной, а другую заводит к линии позвоночника, в одно движение щёлкая замочком и расстёгивая сдавливающее её кожу кружево.              Слышит сбивчивое:              — Да, вот так. Сними это, сними-сними-сними.              Помогает Ксавье выпутать себя из остатков одежды. Он ненадолго освобождает её рот, пока тянет прочь и комкает платье, скидывая его испорченной кляксой на пол.              У Аддамс есть возможность взять полноценный вдох. Она часто сипяще дышит, растекаясь по постели наэлектризованной лужей. Замечает, как Торп препарирует её полностью обнажённое тело восхищённым влюблённым взглядом сверху вниз, и хмурится.              Они потратили столько времени здесь и ни один из них до сих пор не кончил. Это неприемлемо.              Уэнсдей тянется рукой вниз, опуская пальцы к влажным пульсирующим складкам. Ей нужно облегчить это сумасшествие.              Даже если своими силами она не могла этого сделать в полной мере. Не хватало длины, нажима, отработанной в совершенстве техники... чего-то.              Ксавье наблюдает за её движениями несколько мучительных мгновений. Потом снова сжимает её грудь, на этот раз с каким-то странным оттенком... оценивания? Как будто примеряется, мягко сталкивает полусферы друг с другом, просовывает между ними средние пальцы, смыкая кольцом с большими, и определённо что-то представляет. Мышцы его живота напрягаются от предвкушения, когда он переводит взгляд с её груди на свой пах и обратно.              Аддамс не уверена, на что он рассчитывает. У неё не настолько большая грудь для каких-либо... экспериментов. Лично ей хватает того, что она не помещается полностью в ладонях. Не то чтобы она проверяла это специально и сравнивала, но... Но.              По её мнению, Ксавье слишком увлекается. Настолько, что подступает ближе, так, что она макушкой упирается в его тазовую кость, а напряжённый член тяжело ложится вдоль её шеи и на ключицу.              Это ощущается странно.              В сочетании с новой возможностью сравнить размер и вспомнить, что совсем недавно вся длина этой горячей плоти была у неё в глотке, — тем более.              Она трётся об основание своей ладони, думая только о том, чтобы поскорее получить разрядку. Выдержать это уже невозможно: тело гудит, болит. Уэнсдей нетерпелива. Поднимает бёдра, но своих сил ожидаемо не хватает, чтобы удовольствие прошило нервные окончания сильнее прежнего. Раздражает.              — Уэнс...              Ксавье зовёт её так потерянно — нуждающийся, жаждущий, он тоже на пределе, но почему-то продолжает медлить. Отпускает её грудь, напоследок зажав между подушечками пальцев соски, отчего против воли вырывается неосторожный стон.              Аддамс что есть силы прикусывает внутреннюю сторону щеки, когда чувствует прикосновения к уголкам губ и скулам. Ксавье вытирает подтёки туши и перемешанный беспорядок слюны и остатков помады. Ей думается, что всё, что он решил остановиться и закончить как-то иначе. Разочарование неприятно царапает изнанку рёбер — она ещё не наигралась.              На её счастье Торп всё ещё слишком возбуждён, чтобы отказываться от возможного удовольствия. Закончив с абсолютно ненужными нежностями, он подталкивает её дальше по кровати, так, чтобы она не свисала слишком сильно и её затылок упирался в край матраса.              Ласкать себя сродни мучению — недостаточно буквально всего. Но если прекратить, то станет ещё хуже. Поэтому Аддамс продолжает с нажимом выводить круги по клитору, ожидая, что будет дальше.              Ксавье прослеживает линии её пульса. Углы челюсти. Давит на чувствительные места за ушами. Хмыкает, когда она в нетерпении ёрзает, но упорно молчит.              А потом он берёт её за голову.              Череп так идеально ложится в его большие ладони, что Уэнсдей замирает, вонзив ноготь в горячую влажную плоть и прижав до кости, чтобы отвлечься. Мысли, что имей Торп побольше силы — раздавил бы как спелый арбуз, навязчивы и соблазнительны.              Ей определённо нужно лучше контролировать изломы собственного возбуждения касательно грубого обращения. Это рискует перейти грань.              Правда, все разумные мысли ожидаемо исчезают, когда чужая хватка становится крепче. Ксавье переступает с ноги на ногу, принимая более устойчивую позу. Шумно сглатывает, порываясь что-то сказать.              Аддамс опережает его. Размыкает губы, чуть щурясь. Его член слишком близко, ей не нужно стараться. Она высовывает язык, задевая головку, и прижимается в каком-то мягком и оттого только сильнее дробящем кости подобии поцелуя.              Поразительно, насколько им обоим не нужны слова в этот момент. Даже если Ксавье силился что-то спросить или попросить, то сейчас он лишь отстраняется и наклоняет бёдра так, чтобы толкнуться в её рот.              Уэнсдей принимает с готовностью, вбирает с жадностью, чавкающие хлюпающие звуки раздаются на первых же движениях. На этот раз всё совсем-совсем смело и жёстко — это то самое эгоистичное использование, которого она так ждала от него.              Ксавье вбивается ей в горло размашисто, до ощутимого дискомфорта. Не отстраняется даже когда её мышцы начинают сжиматься в порыве кашля. Только стонет, царапает кожу головы короткими ногтями и продолжает трахать, вовсю наслаждаясь таким неслыханным позволением.              Он рычит, стоит Уэнсдей начать елозить под ним и пытаться схватиться не то за предплечья, не то снова дотянуться до задницы. Её желание всё контролировать слишком быстро отзывается на естественном уровне. Приходится осадить, толкнувшись особенно глубоко:              — Не так быстро, Аддамс.              Ксавье ахающе стонет, когда она слушается. Замирает послушно, покорно, неловко вытягивает одну руку вдоль тела, вторую всё так же оставляя между ног.              Он пробует эту новую территорию, управляя смелее:              — Прикоснись к себе. Я хочу, чтобы ты трогала себя, пока я трахаю твой рот.              Уэнсдей всхлипывает, но движения пальцами возобновляет. Это изматывающе. Ей нужно больше.              — И грудь тоже.              Дьявол. Это чересчур. Слишком явная демонстрация собственной слабости. Представление для услады мужского взгляда, дурацкое развлечение с элементами собственного унижения.              Она отзывается булькающим стоном, когда касается груди, обводя и чуть оттягивая сосок. Это приятно. Она может с этим работать. В любом случае сейчас она едва ли способна рационально мыслить.              — Хорошая девочка.              Сил возмутиться не находится. Или показать зубы. Что угодно, чтобы продемонстрировать своё недовольство.              Отчасти потому что дополнительная стимуляция приближает её к долгожданному оргазму.              Отчасти потому что Торп смещает свои руки и хватается за растрёпанные косы.              Наматывает их на кулаки для прочности, потягивает так, что начинает ныть скальп, и — очевидно, удовлетворившись новым рычагом воздействия — фиксирует её голову в одном положении, продолжая вколачиваться ещё быстрее.              Он не позволяет ей отстраняться ни назад, ни в сторону — кажется, что вместе с волосами сдерёт и кожу, обнажив череп.              Уэнсдей не против. Продолжает трогать себя, изгибаться навстречу. И задушенно стонет, чувствуя, как от нехватки воздуха кружится голова и темнеет в глазах.              Это продолжается какое-то время. Это похоже на транс. Она закрывает глаза и балансирует на тонкой грани реальности и беспамятства. Между мучением и удовольствием. У неё ноет челюсть, шумит в ушах и внизу уже не столько приятно, сколько больно. И не так, как ей нравится.              Аддамс концентрируется на хриплом частом дыхании над собой, сбивчивых неясных проклятиях. Сначала даже не сразу понимает, что Ксавье перекладывает её волосы в одну руку, сильнее натягивая. И бьётся в осознании только когда он вновь опускает ладонь ей на горло, сжимая.              Восторгом впору захлебнуться. Давление такое, что он вполне мог бы перебить ей трахею, нажми чуть сильнее. Но сейчас она лишь чувствует, как его член движется вдоль стенок её горла и от кашляющих спазмов ощущения только обостряются.              Сложно сфокусироваться, когда её зовут:              — Уэнс... Уэнс, Господи. Так хорошо. Я сейчас кончу, м-мх.              Он даёт ей выбор, верно? Не то чтобы в этом была необходимость. Она всё равно выберет идти до конца.              Аддамс осторожно кивает.              Ксавье в этот момент почти выходит из её рта. И посасывание головки оказывается более красноречивым ответом. И тем самым натяжением, после которого лопается раскалённая спираль.              Финальный толчок каким-то непостижимым образом получается грубее и глубже. До того, что низ чужого живота плотно прижимается к подбородку. Губы горят и пульсируют.              Торп замирает, сжимая в кулаке её волосы до жгучей боли. Вторая ладонь крепко удерживает за горло. Он крупно вздрагивает, изливаясь глубоко в её тело. Каждая его мышца напрягается, натягивает кожу. Даже если Уэнсдей может это в большей степени представить, чем увидеть. Это горячо.              Она чувствует, как внутри растекается тепло, доходя до желудка. Наверное, ей кажется. Признаваться не хочется. Отказываться — тем более.              Несмотря на то что Аддамс проглатывает большую часть, когда Ксавье поспешно отстраняется, то белые густые капли попадают ей на лицо. Она чувствует, как они оставляют вязкие дорожки по её подбородку и носу.              Убирает свои руки с груди и промежности, с раздражением понимая, что так и не получила разрядку, в отличие от... некоторых.              Приподнимается на локтях, а после и вовсе садится посреди разворошённой постели.              Демонстративно вытирает белёсые следы со своего лица, пачкая пальцы и основание ладони. Ловит взгляд Торпа, который столбом стоит перед ней не то в ужасе, не то в благоговении. И повинуется странному импульсивному желанию: высовывает язык, вбирает в рот и втягивает щёки, слизывая всё дочиста.              Вид Ксавье стоит того.              Он выглядит так, будто само божество спустилось с небес и обратило к нему взор, явив свою милость. Человек не должен так смотреть на другого человека. Это слишком. Ещё немного и начнётся агрессивный акт поклонения.              Уэнсдей не успевает отследить, когда.              Торп избавляется от остатков своей одежды так быстро, как только может. Вихрем забирается в постель, подхватывает её под мышки и тащит ближе к изголовью. Обнажённая кожа к обнажённой коже ощущается непривычно и... голо. Кто бы мог подумать.              Губы прижимаются, так, что Аддамс мычит от напора, едва находя силы поднять руки и ухватиться за чужую шею. Голова кружится. Собственный рот немеет и посасывание языка, который Ксавье так настойчиво толкает глубже, случается машинально.              Он укладывает её на лопатки, нависает. Его тело лежит рядом, а не между её распахнутых бёдер, отчего всё кажется каким-то незавершённым. Ксавье сбивчиво шепчет какой-то бред и мажет поцелуями куда придётся:              — Ты такая красивая... Уэнсдей, ты такая красивая, Господи. Я хочу тебя, так хочу тебя... Ты моя, моя-моя.              Лихорадочное присвоение, да ещё и вслух, будто кусочек льда за шиворот. Аддамс кусает вслепую и сильно. Всего лишь рефлекс.              Ксавье вскрикивает как ошпаренный. Поднимается на одной руке, большой палец другой прижимая к уголку губ. Алый текучий след слишком очевиден. Уэнсдей не стыдно.              Она с упоением наблюдает, как сгущается и чернеет зелень в его глазах. Внутренние мышцы сжимаются от этого зрелища.              А потом её щёку обжигает ударом.              Это не больно, просто неожиданно. Раскрытая ладонь опустилась не полностью — задело только пальцами. Так разыгравшихся щенков наказывают, тягая за ухо.              И всё же этого достаточно, чтобы внутри забурлила ярость.              Уэнсдей берёт вдох, чтобы что-то сказать, но её хватают за лицо, сдавливают скулы и снова прижимаются к удобно раскрытому рту. С остервенением целуют, широко проводят языком, посасывают, что впору появиться синякам. Возмущениями остаётся только подавиться.              Чёрные заострённые ногти входят в чужие плечи и лопатки как раскалённые ножи в масло. Ведут глубокие линии, наливающиеся красным борозды, как будто недостаточно крови, как будто нужно не просто больше, а нужно всё.              Болезненное злое шипение вполне приемлемая награда.              Приятная, но недолгая.              Аддамс недостойно коротко пищит, когда тактильный контакт резко обрывается и мир вокруг неё меняет очертания, накренившись.              Ксавье садится на пятки, широко расставив ноги для устойчивости и покрепче упёршись коленями в матрас. Тянет за бёдра к себе и наверх, так, что её сгибает пополам ещё сильнее, чем в прошлый раз. Ягодицы теперь плотно прижаты к его груди, промежность аккурат напротив лица — стоит только чуть наклониться и...              Держать свой вес практически на лопатках оказывается некомфортно. Если бы не чужие руки, на предплечья которых она давит внешней поверхностью бедра, Уэнсдей бы запротестовала.              Возбуждение сильно настолько, что не мешает и не смущает даже откровенная и неудобная поза. Разочаровывает только то, что мрачного и жёсткого настроя Торпа хватает на ничтожно малое время.              Он ловит её взгляд, поднимая вопросительно брови, словно ждёт позволения. Но Уэнсдей только безмолвно таращится в ответ несколько долгих мгновений, не издавая ни звука.              Не выдерживает и вскидывает обе руки, чтобы схватить его за волосы и потянуть туда, где он ей нужен больше всего. Хмурится, когда слышит короткий смешок, и закусывает губу, чтобы наружу не вырвался протяжный стон от первого плоского движения языка.              — Боже мой, детка. Я не устану повторять, какая ты вкусная.              Её несогласный с обращением звук похож на нытьё.              — Не...              — Помолчи, Аддамс, — он в секунду становится жёстче. И насмешливее; и самодовольнее, — Я тот, кто доводит тебя до оргазмов. Я могу называть тебя так, как захочу.              Оставить подобное заявление без внимания выше её сил. Она закатывает глаза и фыркает, царапая ему затылок и оттягивая каштановые пряди сильнее:              — Но далеко не единственный. Не вижу повода для столь явного хвастовства-ах!              Аддамс вскрикивает, когда чувствует на своей плоти зубы. Сильный укус простреливает и без того оголённые нервы так неожиданно, что тело разом выгибает. Приходится разжать пальцы, чтобы поспешно заткнуть себе рот и вцепиться в костяшку указательного, удерживая новый поток хныканья.              Плохо, что Ксавье знает о своём влиянии на неё. И ещё хуже — что он этим открыто пользуется. Без малейшего стыда руководствуется одной лишь возведённой в абсолют наглостью и игривым бесстыдством.              Он кусает ещё несколько раз, поочерёдно прихватывая влажные складки. Потом снова лижет расслабленным языком. И раскрывает рот шире, стремясь поместить как можно больше — втягивает, сосёт, сглатывает обилие влаги; от каждого движения начинает колотить.              Когда его резцы намеренно сильно задевают клитор, Аддамс сдаётся долгожданному пику удовольствия. Её подкидывает так, что она порывается отползти по постели выше — чужие пальцы стискивают бледную кожу до боли, не давая отстраниться.              В голове белый шум, осознание реальности даётся с трудом. Уэнсдей жмурится до блеклых кругов перед глазами, а когда находит силы снова смотреть, то давится собственной слюной.              Ксавье в таком ракурсе кажется ещё больше. Его лицо между её ног — ещё развязнее. Нижняя часть покрыта блестящей прозрачной плёнкой от её соков. Ей становится плохо от того, как этого много.              Урчащий довольный шёпот бьёт в самый центр и без того ползущего трещинами самообладания:              — Обожаю смотреть, как ты кончаешь от моего рта. Всегда так быстро... Так сильно.              Почему... почему ему обязательно нужно всегда быть таким болтливым! Уэнсдей хочет приказать ему замолчать. В идеале — сшить бы ему губы чёрными плотными нитками, да только от них слишком много пользы, когда Торп не тараторит свой грязный бред.              Она делает крошечное движение бёдрами вверх, требовательно подаётся, хрипло дыша в этой глупой позе, в которой стыдом затапливает по самую макушку.              Ксавье блаженно улыбается, поворачивает голову, чтобы снова сильно укусить внутреннюю сторону, а потом снова ныряет туда, к ней, во влажный текучий жар.              Теперь он смелее смакует удовольствие, тянет, и при каждом прикосновении вызывает раскалённые добела пульсации наслаждения. Нервы перегреты, дымятся под кожей, контакта и много, и мало. Хорошо в той же степени, в какой и неловко. Хорошо так, что аж плохо.              Ксавье перехватывает её тело удобнее, чтобы указательным и средним раскрыть мокрую покрасневшую плоть сильнее. Кончиком языка давит на самое чувствительное. Выводит один неровный круг, затем второй, третий. Продолжает эту сладкую пытку, без труда удерживая её извивающееся тело и не давая отползти ни на дюйм.              Это всё кажется грязным, упоительно влажным и таким неуклюжим, особенно из-за, угла, под которым Аддамс согнута. Она не успевает отследить, когда Ксавье отклоняется назад, утягивая её за собой так, чтобы её зад и поясница удобнее легли на его грудь и живот. Каким-то немыслимым образом он всё ещё удерживает её так, как ему нужно.              И резко опускает ладонь на её клитор, не скрытый мягкими складками, обнажённый и набухший. Ритмично постукивает, шлёпает, играючи потирает, щипает, словно это его любимая игрушка, которая выдержит каждое из истязательств.              Уэнсдей шипяще втягивает воздух сквозь зубы, чувствуя, что новое падение за край совсем близко. Становится уже не до коротких скулящих звуков, что неровной очередью вырываются из содранной охрипшей глотки, не до непозволительно унизительного угла, когда её чуть ли не вверх ногами фиксируют, как какую-то обезумевшую одержимую летучую мышь, — важным и единственно верным остаётся только лицо Ксавье у её промежности и его язык, что давит в такт ударам пальцами особенно сильно, как раз перед новым резким укусом, как раз перед... Ох.              О-о...              О.              Дьявол.              Торп смещается ниже буквально на дюйм, только для того, чтобы свой проклятый горячий язык толкнуть внутрь её тела на всю длину. Получается не слишком глубоко, но достаточно, чтобы затянутая до предела пружина возбуждения лопнула в очередной раз.              Уэнсдей достигает кульминации, выкрикивая его имя, и агрессивно дёргаясь навстречу ожидающему жадному рту.              Сквозь пелену высшего удовольствия, пробивающего каждую клеточку лихорадочной дрожью, Уэнсдей слабо разбирает мелкие движения — жмурится и сквозь ресницы видит, как голова парня движется назад и обратно, припадая к её плоти с подобием поцелуя. Её колотит слишком сильно, чтобы выразить свои мысли в членораздельную речь, поэтому она зовёт, тянет тихим хныкающим звуком.              Широкая улыбка рассекает лицо Ксавье до провалов ямочек на скользко блестящих щеках, когда он убеждается в том, насколько она взвинчена по его вине.              Он неожиданно отстраняет её от своего лица и отпускает, укладывая на постель. Правда, только лишь для того, чтобы удобнее перехватить одной рукой под коленом, а второй направить себя, двигаясь резко и сразу наполовину.              Уэнсдей выгибается в спине, вцепляясь что есть силы в покрывало по бокам от себя, пытаясь заземлить переливающиеся через край ощущения. От импульса корпус тащит наверх, она запрокидывает голову, едва ли не полусадясь, и вся каменеет, как будто ей жилы выкручивает особенно сильное видение.              Рот приоткрывается в беззвучном долгом стоне, и это, всё это, так хорошо. Осознание наполненности в момент неутихшего оргазма как будто забрасывает на новый гребень волны. Истончённое терпение, дорвавшееся до пира плотское существо — Аддамс внутренне сжимается плотнее, не позволяя толчкам осуществляться в полной мере, но и не давая отступить.              Ксавье что-то вполголоса тараторит о том, какая она узкая, какая влажная и как прекрасно и правильно ощущается его член внутри неё. Не то чтобы у кого-то были силы спорить. Это всё и впрямь кажется... правильным. В каком-то особенно извращённом смысле.              Он не жалеет её совершенно. Начинает двигаться быстрее и напористее, когда дрожь переходит в судороги и из звуков остаётся только прерывистое хриплое мяуканье, в котором тонут любые слова. Столкновение их тел громкое, хлёсткое, всё безобразно хлюпает и течёт. Потрясающе.              Уэнсдей царапается: несдержанно выбрасывается вперёд, хватает ногтями кожу, глубоко и больно, она слышит разозлённое шипение и против воли тянет губы в шалом подобии улыбки. Хнычет, когда Торп отпускает её ногу, щипает бедро, шлёпает на очередном толчке — он непростительно далеко, приходится приложить усилия, чтобы коснуться. Ей это не нравится.              Она хмурится, вонзается ему в плечи до глубоких отметок-полумесяцев, внизу пытается притереться ближе и сжать коленями бока.              Ксавье ранимо коротко стонет, когда входит до конца, когда между ними не остаётся и дюйма пространства, настолько он оказывается близко и плотно. Его глаза остекленевшие, безумные, с новой силой голодные. Он тяжело сглатывает, облизывает губы и тихо зовёт:              — Уэнсдей...              Как в лихорадочном бреду, как в помешательстве, повторяет её имя. И, не выдерживая более, практически падает сверху, полностью накрывая своим телом.              Аддамс с вязким восторгом обнимает его руками и ногами, закрывает в клетке своих конечностей, как паук добычу оплетает и держит в тисках. Вжимает в себя ещё ближе, как можно сильнее, чтобы перегруз тактильных ощущений, перегрев и взрыв — контакт кожа к коже такой огромный и сильный, его так много, и это пенит кровь, дерёт нервы в и без того истончённые волокна. Что-то как будто обрывается окончательно.              Её клитор трётся о низ чужого живота, стимуляции достаточно, чтобы взвыть. Это тяжело, удовольствия слишком много, она в самом деле не справляется.              Дрожа, Аддамс поворачивает голову, чтобы оставить оттиск зубов на взмокшей шее Ксавье — кровоподтёк приходится аккурат в основание, в стык с плечом. Потом ещё один, ближе к ключице. Ногтями она распарывает ему лопатки, подушечками пальцев чувствует влагу — непонятно, то ли это льётся градом пот, то ли кровь от её обезумевших игрищ.              Ксавье продолжает вколачиваться в её тело, уже совсем податливое и послушное. Напряжение внутренних мышц теперь помогает, нежели мешает, сопротивление достаточное, чтобы толчки продолжали осуществвляться на всю длину, но при этом от такого возбуждения приятно покалывает. Подступающее тепло закручивается в солнечном сплетении.              Длинные пальцы пересчитывают рёбра, обводят острые плечи, вскользь касаются округлой груди и наконец-то снова давят на горло — схватить полностью не позволяет поза, но прижать линии пульса получается достаточно, чтобы Уэнсдей заметалась под ним. Она с готовностью целует в ответ, стоит только ткнуться губами в губы, грязно и мокро вылизывает его рот, кусает за язык, одну ладонь кладёт на затылок и удерживает силой, не позволяя отстраниться даже когда в лёгких до дна выгорает весь воздух.              Бормотание разобрать получается с трудом — слишком много чавканья, хлюпанья и стонов:              — Уэнс... Уэнс, Господи. Я близко, я так близко, я кончу.              Каким-то подсознанием она уже знает, что он имеет в виду. Хочет быть воспитанным, правильным, отстраниться, чтобы не сделать никаких глупостей в очередной раз. Или просто потешить своё самолюбие и снова услышать её позволение. В любом случае ей ничего не стоит определить границы допустимого одним коротким и ёмким:              — Внутрь.              Кажется, он с облегчением длинно выдыхает и ненадолго прикрывает глаза. Перестаёт двигаться, замирает в ней, смакуя ощущения и оттягивая собственный оргазм. Совершенно по-глупому широко улыбается и довольно шепчет, быстро целуя её между словами:              — Чёрт возьми, детка, я обожаю тебя, обожаю. Так хорошо. Тебе так нравится, когда я тебя трахаю, да? Тебе нравится мой член, тебе нравится, когда я наполняю тебя, ты так этого хочешь... Скажи, Уэнсдей, скажи это.              Милостивые оккультные силы, ну неужели ему обязательно просить её о таком унижении каждый раз? Как будто вся прежняя демонстрация разрушения и вожделения была недостаточной. Он воистину одержим похвалой. Аддамс запоминает это на будущее. Интригует.              В ожидании ответа Ксавье протискивает руку между их телами и накрывает её клитор, с нажимом потирая. Хмыкает, когда девушку под ним выгибает дугой.              Уэнсдей тяжело сопротивляться, все эти недостойные звуки летят из её горла, как рвущиеся на свободу птицы, до того стремительно, что вихрем поднимаются перья обрывистых хрипов:              — Да!              — Что «да», Уэнсдей? Что ты имеешь в виду? Скажи.              — М-мне нравится.              — Что именно? — Торп издевается неприкрыто, даже если смотрит на неё с благоговением. Хочет услышать от неё всё честно и прямо, и в качестве аргумента подаётся назад бёдрами, — Я мог бы кончить прямо сейчас на твой живот. Ты была бы такой красивой. Моя сперма уже внутри тебя, помнишь? Неужели ты хочешь больше? Жадная ненасытная ведьма...              Она стонет. Скрипуче, протяжно, откидывает назад голову и жмурится. Очередной грязный бред действует убийственно для её самообладания.              И добивает ещё больше, когда пальцы на клиторе замирают, лишая последней крупицы действия перед долгожданным экстазом. Аддамс недовольно и несогласно мычит, давит пятками на чужую поясницу и не даёт отстраниться.              Нервно облизывает губы. И выдаёт на одном дыхании, пока не передумала:              — Мне нравится твой член, мне нравится, когда он внутри меня, и мне нравится чувствовать тебя после. Ксавье, мне нужно... нужен... Ты. Сейчас же.              Она смотрит сквозь ресницы и видит лицо парня, поражённое и восхищённое, как будто только что сбылась его самая заветная мечта. Он выдыхает, беспомощно размыкая рот.              — Боже мой, Уэнсдей... — это такой слабый и нежный звук, что становится тошно. Хорошо, что Торп длинно моргает, берёт себя в руки и добавляет уже жёстче, рычаще, — Хорошая девочка.              Он возится, пытаясь найти удобное и устойчивое положение, при этом оставаясь прижатым к ней наибольшей поверхностью тела. Когда снова начинает двигаться, это получается рвано, но достаточно глубоко, чтобы новый оргазм начал подкатывать всё ближе и ближе.              Наверное, было бы легче, если бы он молчал. Но Ксавье не в состоянии заткнуться даже если они целуются, поэтому через сплетение языков всё равно прорывается надсадное:              — Я хочу, чтобы ты кончила ещё раз, Уэнс. Вот так, да, прямо на мой член, детка. Покажи мне, как тебе хорошо, давай, ну же. Сейчас.              Аддамс не в состоянии сопротивляться. Размашистые толчки продлевают импульс, когда она чувствует, как ноготь вонзает в её клитор. Вспышка боли раскурочивает только сильнее, от густого жгучего удовольствия перемалывает.              Её снова гнёт дугой, грубые хаотичные толчки не оставляют и шанса. Стон получается надрывным, сиплым, он перекатывается из её рта в рот Ксавье, когда он сам, втиснувшись плотнее некуда, замирает, ломая брови в трогательном ранимом изгибе.              Его тоже трясёт, острая похоть бьёт по нервам кнутом — член внутри пульсирует, выплёскивая то, о чём она так просила. Жидкость разливается теплом, наполняет приятной тяжестью.              В голове оглушающе пусто. В теле ослепительно хорошо.              Это как будто свободное падение, только в конце не разбиваешься на ошмётки. Великолепно.              Торп довольно урчит, продолжая блаженно улыбаться. Целует совсем по-другому, мягко и неторопливо, словно пробует любимое угощение. Уэнсдей едва находит в себе силы целовать в ответ — получается лениво и абсолютно непохоже на все те касания, что были между ними до, буквально пару минут назад. Она вздрагивает, когда парень вжимается своим лбом в её.              Ласка почти мимолётная — Ксавье держит контакт пару мгновений, проводит кончиком носа вдоль её переносицы и после наклоняется, пряча лицо в изгибе шеи. Придавливает всем телом, расслабляется, его вес ложится тяжело и ощущается... приемлемо. На редкость. В каком-то смысле даже приятно.              Они неподвижны какое-то время.              Уэнсдей сопит, переводя дыхание. Ксавье утыкается ей в кожу и часто дышит, тоже силясь успокоиться.              Его вздохи щекотные, а прикосновения лёгкие, рассеянные. Это немного сбивает с толку. Они никогда не оставались вот так — в послесвечении удовольствия, мутноватой дымке, мягкой и плотной.              Аддамс терпит эту близость достаточное количество времени, чтобы твёрдость вернулась в её кости. Порывается вывернуться из-под жара чужого тела, начинает елозить и возмущённо фыркает, когда Ксавье напрягается и не даёт ей пошевелиться, блокируя возможность двигаться. Он ворчит ей в шею, слегка прихватывая губами:              — Я знаю, о чём ты думаешь.              Остаётся только закатить глаза. Уэнсдей предпринимает ещё одну попытку выбраться, но неудача всё та же. Осторожно опускает и выпрямляет согнутые в коленях ноги, скользя ступнями по измятым простыням. Сложно сбежать, когда ты лежишь под прессом в виде живого человека, который больше тебя на целый фут.              Впрочем, Торп, явно считав её недовольство, возится сам и устраивается так, чтобы одновременно смотреть на неё и не отпускать. Подпирает голову одной рукой и мечтательно хмыкает, продолжая улыбаться. Пальцами другой проводит вдоль линии её челюсти, жмёт подушечкой большого на ямочку на подбородке, и осторожно убирает взмокшую чёлку, зачёсывая особенно длинную прядь за ухо.              Уэнсдей цепко следит за каждым его действием, хмурится, прислушивается к себе. Если совсем-совсем честно, если начистоту перед собой, то такие его прикосновения ей не неприятны. Даже наоборот. Смесь щемящей нежности и ласки ощущаются... интересно.              Однако это не спасает, когда Торп спрашивает с хрупкой надеждой:              — Может останешься?              Поперёк горла встаёт ком. Ей нужно отказать ему. Искренности становится слишком много, больше, чем она может вынести. Настолько оголять собственные чувства опасно. Она не готова. От неё требуется одно-единственное твёрдое «нет».              Уэнсдей шумно сглатывает и едва заметно кивает, не находя в себе силы воспользоваться голосом.              Трусость унизительна. Ей неведом страх, тем более — страх уничтожить чью-то веру. Но отчего-то искрящаяся обожанием лесная зелень радужек напротив лишает воли напрочь. Она даже не замечает, как сводит брови «домиком», когда Ксавье счастливо вздыхает.              Он подаётся к ней с быстрым поцелуем — просто коротко клюёт в губы. А потом такими же мелкими оттисками спускается на ключицы и грудь. Где-то между прикосновениями проскакивает быстрое и сбивчивое «моя», но Аддамс предпочитает игнорировать это. Делает вид, что не услышала, чтобы её глупое разошедшееся сердце не стучало ещё быстрее.              Хватает того, что она дёргается и коротко пищит, когда становящийся мягким член покидает её тело. И ещё раз — когда Ксавье сползает по постели ниже, ведёт широкую полоску языком от её пупка и звонко целует прямо в раскрасневшуюся истерзанную плоть. Сыто причмокивает губами и поднимается на ноги.              Оставляет её лежать, раскинув конечности, и небрежно бросает:              — Сейчас вернусь.              Не стесняясь своей наготы, босыми ногами шлёпает в сторону ванной, неплотно закрывая за собой дверь. Почти сразу же слышится звук льющейся воды.              Уэнсдей садится на постели, разминая ноющие мышцы шеи и рук. Потирает, разгоняя кровь и растерянно тянется к кромке сползших чёрных гольфов, подтягивая до полагающейся длины чуть выше колена. Оглядывается, осматривается, спотыкается вниманием о чужую домашнюю одежду, висящую на спинке стула, — всего лишь пара спортивных штанов и свободная светло-серая футболка. Встряхивает головой и чуть ёжится от мнимого холода.              Это её шанс.              Сбежать быстро и тихо. Никто не заметит. А когда заметит, будет уже поздно. Они не обязаны говорить и обсуждать что-то. По крайней мере, пока им в очередной раз не сорвёт крышу от желания и похоти.              Аддамс даже подхватывает чудом попавшееся на глаза скрученное бельё. От неосторожного движения между ног становится ещё более влажно и липко, она морщится и поджимает губы, не жалуясь даже в мыслях, — сама так захотела.              Наклоняется и поддевает чёрную кляксу платья, поднимает на уровень глаз за плечи и придирчиво осматривает. Остатки пуговиц издевательски болтаются на уцелевших нитках, ещё парочка с грохотом катятся по полу, выпадая из складок ткани. И вот в этом она...? Нет.              В уничтоженном платье, с текущими по ногам белёсыми густыми следами... Не то чтобы она не знала короткого пути между их общежитиями. Но показаться в таком виде за пределами этой комнаты? Ни за что.              Хватит и того, что Ксавье слишком часто видит её в таком разобранном состоянии.              Сам же Торп выходит из ванной аккурат в тот момент, когда девушка с отвращением отбрасывает испорченную одежду обратно на пол и зябко обнимает себя за плечи. Он выдыхает с таким облегчением, будто надолго задерживал дыхание. Наверное, думал, что она всё-таки уйдёт.              Укол совести удаётся проигнорировать. Ну, почти.              Аддамс наблюдает исподлобья, как Ксавье садится рядом с ней. Старается не слишком навязчиво смотреть вниз — он всё ещё обнажён полностью, голый как лягушонок, и чувствует себя более чем комфортно. С опозданием замечает в его руках два полотенца, одно сухое, а второе явно смочено водой.              И подавляет порыв дрожи, когда парень осторожно проводит тёплой мокрой тканью между её ног, убирая излишки их смешанной влаги. Ёрзает, подставляясь удобнее, и не находит, что сказать.              Даже благодарность вяжет в горле, когда Ксавье заботливо вытирает её насухо, будучи сосредоточенным настолько, что на лбу появляется глубокий залом. Она давится вдохом, стоит ему закончить и посмотреть на неё, так открыто, что становится не по себе.              Он хмыкает и уходит ещё на пару мгновений, наверное, чтобы бросить полотенца в раковину. Уэнсдей поспешно натягивает бельё, чувствуя потребность защититься.              И с какой-то капризной интонацией говорит, как только Торп возвращается:              — Мне нужна новая одежда.              Закусывает внутреннюю сторону щеки, чтобы никак не прокомментировать его довольный издевательский смешок. Буравит взглядом поджарую спину, пока Ксавье неспешно поднимает с пола свои трусы, надевает их, щёлкнув резинкой, и уходит к комоду с одеждой, начиная швыряться в ящиках.              Строго говоря, Уэнсдей уже всё решила. Она тянется к спинке стула и сдёргивает светло-серую футболку, когда парень поворачивается к ней с такой же, только чёрной. Требовательно сжимает мягкую ткань в кулаке и смотрит снизу вверх.              Ксавье непонимающе наклоняет голову к плечу и предупреждает, указывая на вещь в её руках:              — Я носил это...              — Я знаю.              Его запахом от ткани тянет даже сейчас. Невозможно устоять — соблазн слишком велик. В конце концов, он испортил столько её одежды, что конфискация одной единицы из его гардероба просто ничто.              Уэнсдей добавляет быстро и жёстко. Так, чтобы не продолжать этот разговор. И поспешно натягивает футболку на себя, старательно не замечая, что Торп в ту же секунду начинает едва ли не светиться от счастья и раздражающе улыбаться как блаженный.              — В этом и смысл.