The Fall of the Gaunts

      Скрутившиеся после аппарации органы так и остались висеть тяжёлым узлом внизу живота. Себастьян сглотнул подступивший к горлу желудочный сок и, как он надеялся, незаметно поморщился.       Тошнота преследовала с самого утра. Ощутимо усилилась по прибытии на Кингс-Кросс поздно вечером и с тех пор росла будто на волшебных дрожжах. По крайней мере, к великому облегчению Себастьяна, их никто не стал встречать. Так что и он сам отсрочивал момент истины как умел. Намеренно медленно искал «затерявшийся» кошель в купе, хотя ничего не терял и мог использовать Акцио, растягивал прощание со всеми знакомыми студентами и их родителями на перроне, затем долго силился вспомнить, куда идти от вокзала, но когда «вспомнил», полчаса искал «более подходящую» безлюдную подворотню. А после ещё забалтывал покорно ожидающего его Оминиса, чтобы аппарировать сколь можно позже.       Но всё оно осталось позади. Вот уж как пять минут Себастьян бесцельно топтался перед высокими чугунными воротами с остро заточенными, местами поржавевшими пиками. И всё потому, что Себастьян никак не решался войти.       Оминис не торопил: он, точно безмолвный страж, стоял, повернувшись в противоположную от собственного дома сторону. Там простирался бескрайний хвойный лес, куда он любил убегать ещё мальчишкой — сам рассказывал, — и эта привычка осталась с ним до сих пор. Оминис отшучивался, говорил, что сбегать от проблем — то, что получается у него лучше всего.       Но Себастьян знал, что самый настоящий и профессиональный беглец только он сам.       Трусливо сбежал от правосудия, скрывался все полтора года в школе, прошлое лето пропил в Лютном, а теперь решил спрятаться за стенами чужого дома.       Правда, от одного лишь вида мрачного и неприветливого особняка, крыша и верхние два этажа которого виднелись с их места, скопившаяся в горле кислота норовила вырваться на волю. Если бы Себастьяна спросили, в чём дело, он непременно бы сослался на последствия аппарации — в конце концов, это крайне малоприятное занятие. Но его никто не спрашивал. А если единственный присутствующий здесь задаст вопрос, соврать ему Себастьян не решится. Сжав кисти в кулаки, он переступил с ноги на ногу, вскинул голову и посмотрел на безразличное серое небо.       Ни туч, ни облаков, ни солнца. Ровным счётом ничего.       Прямо как в его душе.       Губы тронула недобрая усмешка. Чем дольше он тут стоял, тем больше хотелось послать всё к инферналам — нет, лучше о них не вспоминать! — и Оминиса заодно.       Да, это низко. Но Себастьян и так по уши погряз в собственных зловонных нечистотах. Настолько, что окружающие не могли этого не обнаружить. Оминис и вовсе гнилой душок учуял раньше прочих — и это одна из причин, по которой Себастьян так злился.       Оминис предупреждал. Оминис бегал за ним и беспрерывно напоминал. Оминис отгораживал. Ставил условия. Пытался шантажировать. Умолять. Мерлин знает к чему проклятый Оминис не прибегал, разве что не окропил слезами новорождённого единорога, дабы отвадить от дурных привычек, от тупорылого упрямства, от непроходимой глупости и слепоты — да, именно слепоты, настоящей, а не такой, как у Оминиса.       Мордред сущий!       Почему надо было рождаться… таким? Себастьян сам не знал, каким конкретно, но, по всей видимости, безмозглым.       Его падение в Тартарары началось четыре с лишним года назад, и всё это время Оминис пытался его поймать. Нёсся следом в самое пекло, хватал за руки, за ноги, за волосы, даже за горло, и за причинное место бы ухватил, представься возможность, но Себастьян брыкался. Посылал его ко всем дракклам и мантикорам, велил не вмешиваться, а до этого и вовсе пытался уговорить нырнуть в прорубь с подводным течением вместе с ним.       Парное самоумерщвление и парное гниение после — вот что предлагал Себастьян за попытки его спасти.       А теперь жалел, что не слушал. И самую малость стыдился того, что по его вине довелось пережить Оминису. Самую малость — потому, что для более благородного и обширного чувства вины было далеко, — и так паскудно, чтобы взваливать на себя ответственность за чувства других.       Даже самых близких.       Да, Себастьян — эгоист. Полгода назад он бы дерзнул поотпираться, что-то там нелепое возразить, поспорить, а затем оскорбиться и уйти. Но сейчас это принял. Он эгоист, и это неизлечимо. Совсем как болезнь Анны, его дорогой — видимо, не слишком, раз он прикончил их дядю и заставил её страдать ещё больше, — и единственной сестры.       Обе болезни близнецов оказались разрушительны.       Проклятье Анны навсегда изменило Себастьяна, вынудило его позабыть обо всём, кроме нелепой, нужной одному ему надежды. Если бы он, по заветам дядюшки Соломона, не утопал всё глубже в изучении Тёмных искусств, если бы был достаточно смел, чтобы принять неизбежное — скорую кончину сестры, то они могли бы провести оставшееся время вместе… хотя бы ненадолго восстановить в памяти счастливые и ничем не обременённые дни.       Но эгоизм победил. Эгоизм вынудил стоять на своём, не слушать, не видеть — и не говорить — правды. Эгоизм убил Соломона, убил связь с родной сестрой, да и её саму — тоже.       Рядом остался только Оминис. Понимающий, молчаливый, снисходительный. Но и он — Себастьян был уверен — хотел бы вычеркнуть из своей жизни такой большой кусок дерьма. Хотел бы, но не стал.       Что же служило причиной? Слабость, боязнь отказать, сделать решительный шаг? Тогда он удостаивался лишь презрения.       Но нет, дело не в этом. Или не только в этом.       Оминис жаждал помочь, и его предложение погостить у себя — крайне великодушный, благородный жест.       Себастьяну некуда идти — и это неоспоримый факт. Однако пребывание в доме Гонтов едва ли представлялось привлекательнее ночлега в пещере с колонией оголодавших акромантулов.       «Дарёному пегасу перья не считают», — говорила ему мама, но, Святой Салазар, как же не хотелось переступать порог этих ворот!       Может, стоило отказаться? Выдумать что-нибудь про имевшиеся в запасе деньги, оставленные после смерти родителей и продажи их дома, убедить Оминиса в том, что всё под колпаком, под контролем, а силы так и прут и подмывают устроиться батрачить за погрызанные кнаты в какой-нибудь дыре Лютного?.. Но Себастьян знал, что это плохой план. И не только потому, что «от» и «до» являлся ложью и он, скорее, издохнет пьяным в сточной канаве близ Лондона, чем заставит себя работать в нынешнем состоянии, но и потому, что со связями Гонтов был шанс успешно пройти стажировку в Министерстве и попытаться наладить собственную жизнь…       Раньше за него мог поручиться Соломон, но Соломона больше нет, а Себастьян не настолько ублюдок, чтобы без зазрения совести смотреть в глаза бывшим коллегам дяди в Аврорате и проситься на должность. Они авось и поверят, и оценят способности — которые у него, между прочим, имелись, притом неплохие, — но видеть их каждый день и давить улыбку он не сможет. Нет. В пекло! Лучше уж он будет левитировать кофе по отделам или соскребать отовсюду совиный помёт, чем продолжит врать.       «Больше никакой лжи», — попросил его Оминис после смерти Соломона. «Больше никакой лжи», — обещал ему Себастьян. И, наверное, он был слишком наивен и оптимистичен (хах, смешно!), но всеми правдами и (не)правдами намеревался сдержать своё слово. Хотя бы пока живёт у него.       Да, никакой больше лжи. В том числе и самому себе.       Себастьян глубоко вздохнул, собираясь с силами.       Гонты, конечно, специфические люди, но не станут же они его пытать с порога… Да и, кстати, не ему их сторониться: он, вообще-то, убийца, и им впору бояться его… пусть даже они об этом никогда не узнают.       — Идём, — сказал Себастьян, прочистив горло. Он расправил плечи, поднял с земли свою небольшую поклажу и решительно свёл брови к переносице.       — Уверен? — тихо спросил Оминис, но тоже взял свой саквояж. — Можем ещё подождать, если ты не…       — Я в порядке, — твёрдо заявил он и попытался улыбнуться. Вышло паршиво — хорошо, что Оминис этого не видел. Хотя, наверное, почувствовал.       Оминис кашлянул и навёл палочку на герб в виде трёхлгавой змеи в центре ворот, но отворять их не спешил — колебался.       — Тоже переживаешь? — усмехнулся Себастьян. — Это, знаешь ли, всё равно что знакомить родичей с дамой сердца — волнительное дело для всех сторон.       — Замолкни, — фыркнул тот, но в голосе мелькнула доля веселья, а напряжённые плечи чуть опустились. — Впрочем, что-то есть, да. Ты уже наслышан, какие они… поэтому, если будут вопросы, а они обязательно будут, не принимай близко к сердцу… — Оминис резко помрачнел и пожевал губу, прежде чем продолжить: — Я постараюсь сдерживать их, но порой… они ведут себя непредсказуемо, так что…       — Спокойно, дружище, — мягко одёрнул его Себастьян и хлопнул по плечу. — Не сахарный я человек. И к тому же после того, что мне наговорила Анна… — Он кашлянул, когда понял, что его рвущаяся с языка реплика совсем не поспособствует общему успокоению. — Давай, не томи, отворяй эту ржавую калитку и покажи мне хвалёный серпентарий Гонтов, хвосторога тебя подери! Я в предвкушении.       Оминис снова фыркнул, на этот раз насмешливо, и ворота — а это были именно ворота: тяжёлые, о чём говорил протяжный заунывный скрип, высокие — больше десяти футов, — и даже устрашающие, — слабо затряслись. Трёхглавая змея с герба превратилась в полноценные три тельца, что расползлись в стороны, а вместе с ними стали раздвигаться оплетённые тонкими железными лозами прутья, образуя здоровую дыру.       Они прошли магический барьер Гонт-холла и ступили на вымощенную гравием широкую тропу. Вдоль неё на заплесневелых обрушенных колоннах с зубоскалящими горгульями вился плющ, а впереди их ждало пристанище последних наследников Салазара Слизерина.