The Fall of the Gaunts

      Холл тонул в полумраке. Тяжёлые старые портьеры почти не пропускали дневного света: внутрь просочились лишь две узкие полосы на стыке неплотно задёрнутой бархатной ткани.       Себастьян поёжился не то от могильного холода, не то от мучившего с самой ночи голода — он не ел уже сутки. От волнения. Однако при мысли о еде желудок скручивало ещё сильнее, чем от недавней аппарации, а прогорклый вкус во рту становился невыносимым. Глупость, конечно, так переживать. Наверняка это сказывалась усталость…       Они не успели дойти до парадной лестницы с протёртыми мраморными ступенями, как откуда-то эхом донеслись звонкие, неспешные шаги.       Себастьяну сделалось по-настоящему неуютно. Он напрягся всем телом, словно готовился отбить внезапную атаку со спины. Но позади громоздились высокие двустворчатые двери, а шаги приближались справа. Или слева. Или с широкой лестницы, ведущей наверх? Сколько бы он ни вслушивался, определить источник звука никак не удавалось.       Возможно ли, что холл был зачарован?..       — А, это ты? — раздался меланхоличный, малость раздосадованный голос. — Я думала, папа вернулся… — добавила «она» тише.       Она — луна. Так, во всяком случае, показалось Себастьяну. В темноте её молочная кожа и длинные белые волосы издавали лёгкое серебристое свечение. Под полуприкрытыми веками влажно поблёскивали неестественно-розоватые глаза.       — И я рад тебя видеть, Альхена, — спокойно поздоровался Оминис.       Альхена ничего не ответила. Возвращение младшего брата не пробудило в ней ни одной видимой эмоции. Себастьян мог бы решить, что она и не его сестра вовсе — до того они казались чуждыми и непохожими друг на друга, — вот только он наверняка знал, кто она такая. Постарался как можно более незаметно оглядеться — искал её брата-близнеца, но Альхена пришла сюда в одиночестве.       И в том же самом одиночестве продолжала пребывать, потому что присутствие Оминиса и Себастьяна, судя по всему, было для неё не значимее наличия мебели вокруг. На нежданного гостя она вроде как даже ни разу не взглянула. А то и не заметила его вовсе…       — Погоди, — Оминис шагнул вперёд, когда Альхена собралась уходить; она посмотрела на него с лёгким недоумением и… раздражением? Эмоции на её бескровном лице проступали весьма скупо. — Ты сказала, что ждала отца. Он в отъезде?       В глазах Альхены полыхнули алые искры, уголки губ дёрнулись, но, к сожалению, не сложились в улыбку. Она поправила приталенное платье цвета слоновой кости и так же скучающе, но уже чуть тоскливо обронила:       — Он ушёл позавчера. Не сказал, когда вернётся…       — Ясно, — вздохнул Оминис. — Я писал ему, что приеду не один. Это мой друг, Себастьян, я рассказывал о нём.       Альхена удостоила гостя секундным взглядом — и то не факт, что она не посмотрела куда-то сквозь него. Желая сгладить неловкую паузу, он намерился поздороваться, как полагалось, но Альхена, игнорируя формальности, изящно развернулась и бесстрастным призраком уплыла прочь.       — Она всегда такая… — снова вздохнул Оминис, когда её звонкие, неторопливые шаги совсем стихли. — Со всеми. Ты не…       Себастьян закатил глаза.       — Повторяю для особо внимательных: я не настолько ранимый.       Оминис неловко улыбнулся.       — Пойдём, покажу мою комнату.       Поместье Гонтов было поистине громадным. Намного больше и величественнее, чем представлял себе Себастьян. Но несмотря на высокие потолки, мраморные полы и лестницы, дом выглядел заброшенным. Стены кое-где казались слишком пустыми, с некоторых уже отходили поблёкшие шёлковые штофы, ковры затёрлись до дыр, поеденные молью панно выцвели. Царивший всюду полумрак не прибавлял уюта жилищу, а встречавшиеся порой изящные вазы, массивные люстры и обрамлённые позолоченными резными рамками зеркала почему-то отталкивали лишь сильнее.       Дом содержался в чистоте: Себастьян не заметил ни пыли, ни паутин, ни дурного запаха. Эльфы хорошо справлялись со своей работой, но будто бы тщетно… Запустение, точно грибок, мерно пожирало древнее пристанище чистокровных.       Спальня Оминиса располагалась на третьем этаже. В отличие от прочих комнат и зал, которые они успели пройти по пути сюда, здесь было значительно светлее. Прохладный воздух свободно проникал в распахнутые настежь окна. Широкая кровать застелена накрахмаленным бельём, а на обеих резных тумбочках из красного дерева стояли китайские вазы с букетиками из белых ирисов и лилейников.       Оминис замер подле них на долю мгновения, рефлекторно повёл носом, а затем, в последний момент, едва удержался от улыбки. Вместо этого на порядок бодрее и веселее сказал:       — Ну, располагайся. Уборная за дверью. Я пока не знаю, какую комнату подготовили для тебя.       Себастьян оставил поклажу у порога и, размяв плечи, принялся с учёным видом осматривать каждый закоулок спальни.       — Вот, значит, какова она — незапамятная обитель мрака… — ухмыльнулся он, беспардонно выдвигая первый попавшийся ящик комода. В нём аккуратнейшим образом хранились запонки, галстуки и носовые платки. — Я несколько разочарован, Оминис. Почему шпалеры голубые и в цветочек? Почему не пожирающие друг друга змеи? Или хотя бы спаривающиеся? В моих фантазиях были именно эти сюжеты.       — Странные у тебя фантазии, — фыркнул тот и, скинув пиджак и шарф, занялся пуговицами на жилете. — Поверь, жуткие сюжеты и статуэтки — не обязательное условие, чтобы считать это место отравленным болотом.       — Не говори глупостей. Как по мне, Гонтов дом дохнул на меня ароматом любви и дружелюбия, а сестрица твоя была очень мила. Уверен, остальные родственники примут долгожданного гостя не менее радушно. Сам Сэллоу, в конце концов, удостоил их чести собственным визитом!       Оминис не сдержал смешка, а Себастьян продолжил хаотично открывать все шкафы и комоды в поисках чего-нибудь криминального или запрещённого. Однако попадались ему одни лишь идеально выглаженные рубашки и отпаренное бельё.       — Н-да, дружище, — устало пропыхтел Себастьян, разваливаясь на небольшом кресле посреди комнаты, — ты полон разочаровывающих открытий. Хоть бы чем-то удивил.       — Это по части моей семьи, — грустно улыбнулся он. — А я и впредь предпочту оставаться невзрачным и скучным.       Себастьян собирался возразить, но его прервал неожиданно раздавшийся громкий стук. Оминис не успел дать разрешение войти — дверь распахнулась, и на пороге появилась девушка с таким же светло-каштановым оттенком волос, что и у брата.       — Ты вернулся! — с улыбкой воскликнула она и бросилась обнимать поднявшегося навстречу Оминиса; Себастьян тоже поднялся, но застыл на месте. — Смотри, как подрос! Почти выше меня!       — Я давно выше тебя, — справедливо заметил он, но сестра, игнорируя возмущения, расцеловала его в обе щёки так, как обычно целуют малых детей. Оминис покраснел и поспешил отстраниться от столь бурного и смущающего его степенную натуру проявления чувств. — Я приехал с другом, Аустра. Это Себастьян, я писал тебе о нём…       — Конечно, я помню, кто это, — радостно улыбнувшись Себастьяну, она подала руку. — Добро пожаловать, надеюсь, тебе здесь понравится. Это, конечно, вряд ли получится с таким ворчуном под боком — Оминис порой причитает похуже нашего покойного дедушки.       — Но ещё не покойную пра мне точно не переплюнуть, — кисло вставил он.       Аустра бросила в брата укоряющий взгляд и снова улыбнулась растерявшемуся Себастьяну, который лишь сейчас опомнился и выпустил её руку из своей.       — Он шутит, не принимай во внимание, Себастьян. Я ведь могу к тебе так обращаться? За ужином ты со всеми познакомишься сам. Братья ещё на работе, а малыши играют в саду, вот поэтому тут так мрачно и пусто…       По лицу Оминиса можно было легко угадать рвущуюся с его языка фразу: «Нет, совсем не поэтому», но он сказал только:       — Мы видели Альхену. Она думала, что вернулся отец.       Приветливое и радушное лицо Аустры перестало казаться таковым. Улыбка враз сделалась несколько натянутой и даже злой.       — Что ж… — судорожно выдохнула она, — ну, сестрица себе не изменяет.       — А отец…       — Вернётся к ужину, — резко оборвала его фразу Аустра. — Я попрошу подать вам чай через полчаса, а до тех пор вам обоим следует перевести дух и переодеться. Пойдём, Себастьян, я покажу твою комнату.       Ему ничего не оставалось кроме как адресовать Оминису неловкую улыбку — будто он мог её видеть! — и последовать за радушной — даже слишком радушной — хозяйкой. Поклажу он прихватил на ходу, и когда они покинули чужую спальню, Аустра нахмурилась.       — Милби!       Раздался хлопок, и посреди коридора упал на колени тощий, весь покрытый ожогами и струпьями домовик.       — Милби к вашим услугам, достопочтенная госпожа! — блеющим, отдающим восторженностью голосом пробормотал эльф. Длинные беспокойные пальцы были сцеплены в замок и немного подрагивали — так, словно он всеми силами старался сдерживать их на месте. Он не взглянул ни на Себастьяна, ни на Аустру — взор его непрерывно сверлил одну и ту же точку на стоптанном полинявшем ковре.       — Почему никто не встретил прибывших и не забрал багаж? Я говорила, что у нас будет гостить друг Оминиса?..       — Мистер Сэллоу… — промямлил домовик и отвесил ему поклон настолько низкий, что стукнулся лбом об пол, но в глаза так и не посмотрел, — для Милби большая честь встречать друга хозяина Оминиса…       — Ты должен был сказать ему это в тот момент, когда они переступили порог наших ворот, Милби, — сухо заметила Аустра.       — Милби виноват, милостивая госпожа. Милби поплатится за свою дерзость, Милби будет…       — Просто забери его чемодан, — велела Аустра.       — Да, хозяйка, Милби всё сделает ради вас и славного, величественного рода Гонт, Милби отдаст ради вас свою убогую, никчёмную жизнь, ведь Милби затем и существует, чтобы радовать своих незабвенных господ… — С этими словами и чемодан, и продолжавший лепетать себе под нос домовик исчезли с тем же приглушённым хлопком.       Себастьяна враз одолел дискомфорт и непонятное, вроде как беспричинное чувство вины.       — Он славный эльф, — будто заметив его смятение, непринуждённо сказала Аустра и продолжила путь. — Но забывчивый. Иногда приходится повторять одно и то же по несколько раз…       — Я… право, не стоило. Я мог и сам, мисс…       — Глупости. Эльфов на то и держат в доме, чтобы выполняли свою работу как положено, разве не так? И зови меня по имени, ты для нас почти что член семьи. Оминис с самого первого курса на каникулах только и делал, что болтал о тебе и твоей сестрёнке. Я хотела, чтобы однажды вы оба порадовали нас визитом… Мне жаль, что всё так сложилось.       Себастьян вынудил себя приподнять уголки губ и покосился на стену.       — Вы все… очень добры. Ваш отец… я обязан ему всем. Надеюсь, я не доставлю хлопот, и если потребуется моя помощь…       Аустра рассмеялась, чем вызвала немало недоумения.       — Ты славный, как и говорил Оминис. Но ни о чём не беспокойся, нам нет нужды просить тебя о помощи, а вот ты не стесняйся звать Милби, если что-то понадобится.       — А он не…       — Не болен? — беззастенчиво подсказала Аустра, поднимаясь по лестнице и мерно шурша юбками; Себастьян послушно следовал за ней. — Нет, но, как я и говорила, рассеян. Ты видел бедняжку, эти ожоги… Дедушка купил его уже таким, хотя даже гоблины разубеждали, представляешь? Он, мол, никуда не годится, всё забывает, всё валится из рук да и колдует плохо. Это правда: когда он помогал на кухне, случалось, проливал на себя кипяток или раскалённое масло, хватался за горячий металл и падал на ровном месте — с тех пор шрамы так и остались. Но дедушка — он у нас шибко сердобольный — не сдавался и в итоге обучил эльфа всему, что тот обязан знать. С памятью ничего не поделаешь, но в прочем он молодец. Внешность обманчива, Себастьян, не придавай ей большого значения. Ах, а вот и твоя комната, располагайся, пожалуйста.       Она открыла дверь в самом конце коридора и пропустила его внутрь.       — Ванну уже должны были подготовить, но ты звони в колокольчик, если что-то потребуется.       Аустра ребячески хихикнула, когда он поблагодарил её в который раз, и оставила Себастьяна в одиночестве. Ему и впрямь не мешало смыть дорожную пыль и привести себя в порядок к ужину. На голове творилось чёрт-те что — он заметил это лишь оказавшись перед высоким трельяжем. В покоях Оминиса зеркал, конечно же, не было, собственно, единственно этим — и цветом шпалер и штор — их комнаты и отличались.       Себастьян-то предполагал, что обиталище наследника Слизерина должно отличаться от спальни не столь родовитого, — и оттого и жалкого смертного, но то ли предубеждения против Гонтов засели слишком глубоко в мозгу, то ли Оминис попросту не считался достаточно значимым, чтобы семья отводила ему более роскошные интерьеры. Конечно, замаскированные изображения змей встречались тут и там: на ручках шкафов и комодов, на узоре ковра и одной единственной пустующей вазы; в виде змеиных голов, открывающихся при раскручивании, были выполнены краны в ванной, ну и подпоркой большинства мебели служили те же рептилии или когтистые лапы. Ничего примечательнее этих деталей Себастьян покамест так и не обнаружил.       Друг зашёл за ним через полчаса, когда оба успели переодеться и посвежеть после шести с лишним часов в поезде и двух малоприятных аппараций. Они выпили чай, перекусили сэндвичами и пирожными, и Оминис без шибкого энтузиазма предложил провести экскурсию.       Пускай Себастьян прекрасно ориентировался в Хогвартсе, к особняку Гонтов ещё предстояло привыкнуть. Это было большое четырёхэтажное здание с мансардой и внутренним двориком с неработающим, покрытым мхом фонтаном в виде — кто бы мог подумать — трёхглавой змеи — Себастьян приметил его из окна.       Весь первый этаж занимали нежилые помещения, самые грандиозные и роскошные в доме. Левая от парадной лестницы дверь выводила в маленький предбанник, за которым располагалась просторная и даже уютная гостиная, через неё они вышли в Обеденный зал, затем в Курительную и игровую комнату, потом — в громадную Библиотеку — впрочем, Себастьян заметил, что половина стеллажей пустовала. Библиотека же выводила в Большую столовую, ею, по словам Оминиса, не пользовались последние тридцать лет, ровно как и Главной залой, где они в конце концов и оказались. Тихо сказанные слова разносились эхом, а имеющийся здесь помост окончательно убедил в том, что превосходная акустика создавалась специально для музыкантов.       — При мне их не приглашали, — на его вопрос Оминис пожал плечами. — И зал тоже не использовали. Последнее пышное торжество тут провели ещё до рождения отца.       Это было похоже на правду. Тяжёлые хрустальные люстры и гигантские зеркала скрывала накинутая на них белая ткань. Лепнина на стенах и потолке потрескалась, где-то сильно облупилась, паркет потемнел и явно нуждался в лишней полировке. Если бы в воздухе летала пыль, Себастьян бы решил, что помещение полностью заброшено, но и в Главной зале, и в Большой столовой царил порядок. Видимо, нынешних возможностей Гонтов хватало только на поддержание чистоты, но обожаемые ими пиры навсегда остались в относительно недалёком прошлом…       Идентичный первому предбанник вывел обратно в холодный мрачный холл. Себастьян и Оминис поднялись на второй этаж. По обеим сторонам лестницы с извивающимися чешуйчатыми перилами располагались картинные галереи. Их Себастьян постарался пройти как можно скорее — бледные пращуры в резных позолоченных рамах не отличались особым радушием, и от их презрительных взглядов лучше не становилось. Один, впрочем, любезно осведомился о статусе крови гостя, и хотя фамилия Сэллоу его не особо впечатлила, он пожелал приятного дня и поднялся к надменной белокурой даме в чепце, висевшей рядом выше, и что-то заговорщицки шепнул ей на ушко.       Место между галереями занимала Малая гостиная, в которой они и остановились. Прочие комнаты на этаже отводились младшим брату и сестре Оминиса, на третьем жили все другие домочадцы, а вот на четвёртом, кроме самого Себастьяна и наследника семьи, не жил никто.       — Ригель любит уединение, — пояснил Оминис. — Он добился того, чтобы весь этаж принадлежал одному ему. Марволо и Серпенте вообще запрещено туда подниматься. Ну, справедливости ради замечу: никто его общества и не ищет.       Себастьян нервно улыбнулся.       — Меня специально подселили к нему? Признавайся, Гонт, это твой хитрый план, чтобы скорее от меня избавиться?       — Могу предложить тебе место в заброшенной конюшне. Что скажешь?       — Скажу, что я в тебе ошибался, а вот школьные слухи про твою тёмную и кровожадную натуру — сущая правда.       — Мне порой жаль, что это не так, — усмехнулся Оминис. — С подобными качествами я бы отлично тут прижился.       — Возьму на заметку и постараюсь выставить себя за бóльшего мерзавца, чем являюсь на самом деле. Авось сойду за своего. Твоя сестра, кстати, считает меня почти членом семьи. Может, чует во мне родную кровь? Надо покопаться в генеалогических древах, старина, вдруг у нас затесались общие предки?       Но как бы смешно ни шутил Себастьян, пытаясь успокоить и себя, и явно нервничающего Оминиса, когда он очутился за одним столом со всеми Гонтами, желудок свело до острых спазмов, а ком в горле распух так, что каждое сказанное слово произносилось с огромным трудом.       Гиперион Гонт, невысокий и широкоплечий мужчина шестидесяти лет, производил странное, двоякое впечатление. Крепкий телосложением, он, однако, имел заметно выпирающий живот; а правильные черты некогда привлекательного лица терялись на фоне извечно нахмуренных тёмных бровей и хищного, отдающего жестокостью взгляда. Его, наверное, можно было назвать красивым и статным лет двадцать пять назад, но годы и алкоголь наложили характерный, несмываемый отпечаток. Себастьян старался на него не смотреть, но против воли то и дело косился на отца семейства, восседающего во главе длинного стола.       По правую руку от него сидела Альхена в прелестном светло-голубом и отороченном кружевом платье. Она изредка перешёптывалась со своим братом-близнецом Мебсутом, таким же бледным и красноглазым, но, по мнению Себастьяна, до боли некрасивым. Он напоминал озлобленную белую крысу, недобро поглядывающую на всех, кто не являлся его отцом и Альхеной. Она же большей частью смотрела лишь на отца и беспрестанно подливала ему огневиски весь вечер.       Ригель, старший сын и наследник, позже всех присоединившийся к трапезе, занимал место слева от главы семейства. Примерно таким Себастьян и представлял Гипериона в молодости. Впрочем, Ригель выдался выше ростом и не столь широким в плечах, но черты лица, тёмные прямые волосы и глаза — всё досталось ему от родителя. Даже взирал он похоже: хищно, оценивающе, иногда — насмешливо. И, по правде, впечатление он производил не намного приятней своего отца или Мебсута…       Себастьян, которого, будто почётного гостя, посадили за противоположный от Гипериона конец стола, чувствовал себя загнанным в угол со всех сторон. Если Альхене он был не интересен, то взгляды прочих членов семьи зудом расползались по коже. Себастьян вежливо отвечал на вопросы и вступал в разговор, когда того требовали приличия, но в основном все его силы уходили на тщательное притворство в заинтересованности своей говядиной Веллингтон. Он кромсал её на мельчайшие куски лишь бы хоть чем-то занять взмокшие от волнения беспокойные руки.       — Так, значит, вы оба хорошо закрыли учебный год? — вновь раздался колючий, несколько лающий голос Гипериона.       — Скорее всего, сэр, — кашлянув в кулак, Себастьян в который раз за вечер постарался изобразить непринуждённость. Капля пота ужом скользнула за шиворот, и он еле удержался от того, чтобы раздражённо не повести плечами. — У меня, правда, вряд ли выйдут «Превосходно» по всем предметам, как то наверняка сложилось у Оминиса, но я надеюсь, что общей суммы баллов хватит.       — Хватит для чего? Для стажировки в Министерство?       — Да, сэр.       — Хочешь стать аврором, как твой дядя?       Себастьян почувствовал, как стремительно теплеют его щёки, а струйка пота скользит ниже, к пояснице.       — Нет, сэр. Я думал… признаться, я ещё не определился с департаментом, но Аврорат и Отдел Тайн точно не для меня.       Гиперион хрипло усмехнулся и в один шумный глоток осушил стакан; Альхена тут же поспешила его наполнить.       — Ну, с этим ещё можно работать, а? Что думаешь, Ригель?       — Думаю, что каждое лето в приёмных Министерства магии образуются толпы таких, как мистер Сэллоу, отец, — он по-кошачьи улыбнулся и не менее довольно пригубил вина. — Недостатка в желающих нет, зато есть конкуренция за любую — даже самую мелкую — должность.       — Не пугай Себастьяна, Ригель, — вмешалась Аустра, сидевшая между ним и Оминисом. — Не каждый выпускник Хогвартса может похвастаться хорошими оценками.       — А Оминис за все Ж.А.Б.А. получит «Превосходно», — восторженно, но почти неслышно пролепетала Серпента; совсем ещё крошка, настолько бледная, худая и невзрачная, что выглядела явно младше своих десяти.       — Ешь и помалкивай, — зашипел на неё Марволо; ему вроде как сравнялось одиннадцать, но на фоне сестры он казался уж больно взрослым.       Гиперион грубо хохотнул с непрожёванным куском мяса во рту и, залив его огневиски, оглушительно громко всё проглотил.       — Вот, глядите: растёт мужчина, — осклабился он, указав на гордо расправившего по-отцовски широкие плечи Марволо. — И я очень сомневаюсь, что он получит хоть одно треклятое «Превосходно». Вряд ли он даже прочитать сможет это слово — я уже махнул рукой на попытки эльфов научить его грамоте. Но так ли это всё важно? Скажи-ка, Себастьян, делают ли эти «Превосходно» из сопляка — мужчину?       — Сэр?..       — «Сэр-сэр», — драчливо передразнил его Гиперион. — Это твоё любимое слово, что ли? Ну да ладно. Я вот о чём толкую: мужская суть видна с рождения. Я называю это хваткой, — он недобро, но благо коротко поглядел на Оминиса и снова опустошил свой стакан. — У меня семеро детей, из них четверо — это сыновья. Не сложный счёт, можно подумать… Но я вот иногда забываю, трое их или всё-таки четверо…       Себастьяну не нужно было поворачиваться, чтобы заметить, какое отрешённое, бескровное лицо сделалось у Оминиса. Это заметила и забеспокоившаяся Аустра, и усмехнувшиеся Мебсут с Марволо. Альхена по-прежнему смотрела лишь на отца, Серпента — в свою тарелку. Кажется, один только Ригель не испытывал каких-либо эмоций от происходящего и продолжал непринуждённо есть сочную говяжью вырезку. В воцарившейся тишине слабое бряцанье и позвякивание орудуемых им приборов уравнивалось бою гонга над самым ухом.       — «Превосходно» по всем предметам… — презрительно фыркнул Гиперион и, вырвав у собиравшейся услужить ему Альхены графин, сам наполнил свой стакан до краёв. — Стало быть, и по Магловедению тоже? Эта дрянь так называется? Отвечай мне, Оминис. Сдавал ты экзамен по этому предмету или нет?       — Да, — сухо вымолвил он с просачивающимся упрямством. — У меня наверняка «Превосходно» и по Магловедению тоже — я отлично ответил на все вопросы.       Марволо, блеснув маленькими глубоко посаженными глазками, неприятно хихикнул.       — Нашёл чем хвастаться! — Гиперион скривил губы. — Где это видано, чтобы наследник Слизерина изучал повадки маглов, а?.. Напомни мне переговорить с этим прохвостом Блэком, — обратился он к Альхене. — Объявился тут директор! Я не хочу, чтобы моих детей и впредь пичкали всякой грязью! Пусть уж они учатся дома, нежели непонятно чему в этой треклятой, испорченной пошлой политикой школе. Но чёрт там с маглами. Дальше-то что? «Превосходно!» Помогут ли твои «Превосходно», Оминис, продвижению по карьерной лестнице? Думаешь, тебя там будут хвалить и гладить по голове за каждый каллиграфично исписанный листочек? Нужна хватка, Оминис. Мебсут с горем пополам окончил пять курсов, где ж там было взяться всяким «Превосходно»? Он поступил в Министерство с двумя или тремя сданными С.О.В. — во как! В репе пусто, зато чуйка, хватка, напор, связи, чёрт побери, — вот что важно. Прилизанные безродные подпевалы так и остаются до старости лет разносить сигары и кофе таким, как он, пусть хоть у них двенадцать «Превосходно»!       Мебсут усмехнулся, не забыв при этом одарить Оминиса почти сочувствующим, но по большей части насмешливым и липким взглядом.       — Ригель хорошо учился, отец, — снова вмешалась Аустра. — И, будем справедливы, добился лучшего места. Ты слишком строг.       Усмешка сползла с бледного лица Мебсута, и крысиные розоватые глаза недобро сузились.       — Не учи меня жизни, девчонка, — гаркнул Гиперион. Он снова выпил и с грохотом опустил полупустой стакан на стол. Альхена вздрогнула, но почему-то Себастьян решил, что сделанное Аустре замечание её порадовало. — Ригеля воспитал я! Мозги и хватка — хорошее сочетание, я не спорю. Но между ними я всегда буду выбирать второе… Убеждённость в собственной исключительности и в своём уме развращает. Если бы мои сыновья были в половину так трудолюбивы и настойчивы, как себялюбивы, проблем в моей жизни заметно бы поубавилось. Но они белоручки и к тому же непозволительно капризны для мужчин. Ригель особенно отличился. Впрочем, кощунственно жаловаться на сыновей — мои дочери ещё безнадёжнее. Одна тупа как тролль, но хотя бы красива и знает своё место, — он почти улыбнулся Альхене, а она покраснела то ли от обиды, то ли от комплимента. — Вторая — упрямая, точно гиппогриф, так вдобавок никчёмнее садовых гномов, — на Аустру он посмотрел без всякой теплоты или интереса во взгляде, но вот Серпенту в принципе не удостоил подобным вниманием. — Про третью и говорить нечего — овца овцой, только и умеет что блеять. Сидят втроём на моей шее, ни черта не делают, но требуют, требуют, требуют. Сплошные проблемы и головная боль — вот что значит иметь дочерей. Бесполезные, тщеславные создания. Видит Салазар, надо было остановиться ещё после первой…       Бедняжка Серпента затряслась и всеми силами старалась не заплакать. Получалось у неё откровенно плохо: глаза моментально наполнились слезами, и заметить это мог любой, кто удосужился бы на неё поглядеть — а таких за этим столом нашлось немного…       — У нас гость, отец, — порицательно напомнила Аустра. — Не обязательно доводить ребёнка…       — Ребёнка? — хохотнул он. — У неё через два года наступит брачный возраст, а вы носитесь с этой бестолочью, как с калекой — вот она и выучилась чуть что сразу плакать. То, что вы с Альхеной засиделись в девках, не значит, что я это одобряю.       Аустра вспыхнула, Серпента еле-еле сдерживала всхлипы.       — Природа вас создала для одних единственных целей, и что же? Выполнили свою задачу? Кажется, от вас не требуется ни работать, ни вести хозяйство. Каждая баба мечтает о том, чтобы вот так просто, ни о чём не беспокоясь, лечь и рожать. Но вы и на это не способны. Думаете, молодость — это навсегда? Того и гляди, желающих взобраться на старую мантикору окажется больше, чем на ворчливых наглых ведьм вроде вас.       — Отец!       — Ты что, пытаешься заткнуть мне рот, Аустра?!       Что-то в тоне его голоса заставило Себастьяна поёжиться. Оминис, до этого державшийся как каменное изваяние, ощутимо напрягся. Серпента тряслась и глотала сопли, но притихла настолько, насколько это было возможно в её состоянии. Даже Ригель неохотно отвлёкся от своей говядины и смерил изучающим взглядом сперва отца, а затем покосился и на сидящую рядом Аустру.       — Нет, папа… — покорно выцедила она.       — И правильно. Умного ты всё равно ничего не скажешь, так что лучше учись у старшей сестры и помалкивай. Тебя это тоже касается, Оминис — бери пример с братьев. Ты окончил школу, и я жду, что ты в кои-то веки начнёшь приносить пользу. Ригель узнает насчёт стажировки в Министерстве…       — Я не буду там работать, — заявил Оминис.       — Что ты сказал?       — Я сказал, что я не пойду на стажировку в Министерство. Мне это неинтересно.       Гиперион, не сводя холодных, колючих глаз с сына, поднёс к губам стакан, медленно отпил и так же медленно поставил его на стол.       — Надо же… — протянул он, откидываясь на высокую спинку обитого велюром стула, — нашему Оминису неинтересно. А я и понятия не имел, представляешь?       — Наверное, потому что ты никогда и не спрашивал, — сухо ответил Оминис.       Себастьян заметил, как Аустра ткнула его под бок, но друг не обратил на её предупреждение внимания.       Взгляды всех за столом скользили с главы семейства на Оминиса; про еду все будто окончательно забыли. Разве что Ригель спокойно продолжал жевать и всласть потягивать вино из бокала.       Сероватое, суровое лицо Гипериона тронула недобрая усмешка.       — Ну тогда спрошу сейчас: чем бы ты хотел заниматься?       — Я списывался со знакомым, он работает Ликвидатором в Гринготтсе, — чуть помолчав, объявил Оминис. — Им нужны хорошие специалисты по Чарам, чтобы совершенствовать охрану сейфов и…       — Ты хочешь работать на гоблинов? — процедил Гиперион. — Мой сын, потомок Величайшего волшебника Салазара Слизерина, собирается служить мерзкому скопищу длиннопалых уродцев?!       — В хранилищах этих уродцев маги по всему миру хранят свои деньги, — с нажимом произнёс Оминис. — Что плохого в том, если их сбережения будут защищены надёжнее?       — Чего ты сидишь, таращишься? — исступлённо рыкнул Гиперион на Альхену и резко поднёс трясущийся от злобы стакан к её лицу — так, что тот почти коснулся тонкого носа. — Тебя не учили ухаживать за отцом, бестолочь?!       Альхена в ужасе встрепенулась и, спешно схватив графин обеими руками, подлила отцу огневиски. Тот махом выплеснул себе в рот всё содержимое, но пара капель таки стекла по подбородку, и Альхена снова наполнила опустевший стакан, чудом ничего не расплескав. Гиперион же, яростно сощурившись, впился взглядом в сына.       — Думаешь, что умнее всех, Оминис? — выплюнул он. — Лучше всех нас? Больше знаешь? Считаешь себя вправе позорить нашу семью?       — Я никого не…       — Закрой рот и не смей меня перебивать, щенок! — взревел Гиперион, стукнув по столу так, что подпрыгнули все приборы и тарелки. Чей-то бокал вина вовсе перевернулся и залил белоснежную скатерть. — Я зря считал, что тупее моих дочерей никого не сыскать — должен признать, ошибался. Тебя интересует, что плохого в Гринготтсе, раз они хранят наши деньги? А я тебе отвечу: плохо то, что любой говорящей твари подкупные олухи из Министерства потворствуют и дают полный контроль над банком, контролировать который должны мы, волшебники! Не отребье, место которых — у нас на привязи. Может, ещё эльфам доверим палочки? Или кентавров посадим писать нам законы? Они все — паразиты на нашем теле. Ладно, кентавров, водяную и прочую тварь мы держим в узде, эльфы чётко знают своё место, но гоблины… Алчные, непокорные, падкие на золотишко существа наживаются на нас… За счёт кого они, по-твоему, безбедствуют и здравствуют, а, Оминис?! Думаешь, это их сородичи держат в Гринготтсе большинство хранилищ? Они платят Гринготтсу за обслуживание? Благодаря их заёмам и кредитам процветает банк? Он вырос на нашей крови, на нашем золоте, на наших комиссиях и процентах, на камнях и металлах, которые гоблины добывают для нас, для изделий, которые продают нам, но по-прежнему продолжают считать своими. И нет чтобы взять по праву своё — мы как законченные охламоны позволяем им богатеть. Ты видишь, что происходит? Видишь, как они смеют смотреть на нас? Как начинают верить в себя и высказывать недовольство? И вместо того, чтобы пойти, подобно братьям, в Министерство, прибавить свой голос к тем, кто хочет, чтобы всякую грязь держали в узде, ты собираешься идти и собственноручно помогать грязи процветать и пачкать всё вокруг? Пустить всё, чего добились твои предки, дракону под хвост?.. Твоя мечта — стать предателем? Предателем крови?!       — Отец, пожалуйста, — снова вмешалась Аустра, прежде чем Оминис успел что-либо ответить; судя по тому, как затуманились бельма его глаз, сказал бы он определённо лишнее. — Он же не имел в виду ничего такого…       — Я велел держать язык за зубами, Аустра! — рявкнул Гиперион, брызжа слюной. — Если, конечно, ты не считаешь, что зубы тебе не нужны! С чего ты вообще решила, что твоё мнение и жалкие попытки покрасоваться могут кого-то здесь заинтересовать? Или мы каким-то образом дали тебе понять, что нуждаемся в советах? Я спрашиваю, кого ты вздумала поучать, халда безмозглая?!       — Я не…       — Подумай дважды, прежде чем что-либо сказать, Аустра, — угрожающе прошипел он, по впечатлению Себастьяна, едва не перейдя на Парселтанг. — Потому что если ты опять вякнешь что-то бестолковое, продолжишь свой куриный галдёж, никто тебе не поможет. Даже не надейся, что за этим столом найдётся настолько же никчёмный и самонадеянный тупица, как ты. Вот и ты не лезь отвечать за других, я ясно выражаюсь?       К счастью, Аустра благоразумно промолчала — ответом отцу послужил деревянный кивок и поджатые в ниточку губы.       Но когда Гиперион после пары долгих секунд гробовой тишины в который раз опустошил свой стакан, то посмотрел не на неё, не на Оминиса, а на безотчётно таращившегося всё это время Себастьяна.       Мерлин правый… Лишь бы он снова ничего не спросил!       Ладони стали настолько влажными, что приборы уже откровенно заскользили в руках.       — Что, Себастьян? — насмешливо протянул Гиперион. — Думаешь, я слишком к ним строг? Следует быть мягче и не попрекать родную плоть? А я тебе скажу, что это обыкновенные кровопийцы. Стоит ослабить хватку — налетят, как смеркуты, до костей обглодают. Вот она — их благодарность за жизнь. Никакого почтения, один сплошной эгоизм и непроходимая глупость. Но это я-то небось кажусь тебе злодеем, а? Не они, паршивцы и лодыри, а я? Чего молчишь, Себастьян? Или ты со мной согласен? Правильно я их воспитываю, ну?       Видимо, его эмоции отразились и в лице, потому как Мебсут, до этого мерно попивающий огневиски, раскатисто расхохотался.       — Ты его пугаешь, отец!       Гипериона это только позабавило.       — Я начинаю понимать, почему Оминис выбрал тебя в друзья, — отхлебнув из стакана, он причмокнул с явным наслаждением. — Кем бы ты ни был, а законы мира неизменны: каждой твари — по паре.       — Отец имеет в виду, — любезно решил пояснить Ригель, только что благополучно доевший свой ужин, — что похожим друг на друга людям легче уживаться вместе, вот и всё.       — Не позволяй никому считать себя слабаком, Себастьян, — как ни в чём не бывало продолжил Гиперион. — Снисхождение, которым тебе пытаются угодить такие паразиты, как Аустра, ничем хорошим не закончится. Тем более, если ты мужчина. Им, женщинам, нравится сила и уверенность. Если ты всю жизнь будешь для них мальчишкой, которого требуется опекать, щадить чувства и утирать сопли, вскоре начнёшь вызывать отвращение. Оминис, увы, так этого и не понял, ну а ты на него не смотри — ничему толковому он тебя не научит. Защищай себя сам и не жди, пока это сделает старший брат или сестра. Они, — он кивком указал на Ригеля и Аустру, — не прочь с тобой поиграться и выкинуть, когда наскучишь. Я же ни с кем не ношусь и не собираюсь, в поддавки не играю. Мой дом — к твоим услугам. Живи, сколько будет нужно. Ешь со мной и с моего стола. Спи под моим кровом и считай мою семью — своей. Но, повторяю, не позволяй никому обращаться с тобой так, будто ты немой, глухой, тупой или беспомощный. Я с трудом терплю это от родной крови — что поделать? её не разбавишь, — но гостей в собственном доме я волен выбирать сам и трусов и сопляков не потерплю, — опрокинув в себя оставшийся в стакане огневиски, он поднялся из-за стола и впервые посмотрел на Себастьяна без насмешки и желания уколоть. — Я принял тебя потому, что считаю не безнадёжным. То, что ты сделал два года назад, карается пожизненным заключением в Азкабане, но доказывает, что хватка у тебя есть. Не разочаруй меня, Сэллоу, и я приму тебя, как четвёртого сына…       Если бы достопочтенный Гиперион Гонт и ждал какого-то ответа от Себастьяна, то не сумел бы его дождаться… Себастьяна словно огрели котлом по голове. Он и доселе не мог похвастаться особой болтливостью, но то, что он услышал…       Определённо, вызвало замешательство не у него одного. Мебсут и Марволо недоумевали, по-кошачьи хитрый до этого момента взгляд Ригеля сменился на откровенно недружеский; настороженность Аустры читалась и в позе, в которой она замерла, но хуже всего… хуже всего отреагировал Оминис.       Себастьян не знал, померещилась ли ему ярость в совсем затуманившихся глазах и плотно поджатых губах, но был почти уверен, что нет.       Мордред, за что всё это?..       «Ты убил родного дядю, парень», — не преминул вставить внутренний голос.       Да, но ни в одном из миров его деяние не должно вызывать у кого бы то ни было гордость и уважение…       «В моей семье, — однажды говорил ему Оминис, — всё не так, как у нормальных людей… Каждый раз, когда я туда возвращаюсь, всё переворачивается с ног на голову, и если ты пытаешься доказать, что там, снаружи, люди живут иначе, и пол на потолке — это что-то странное, то становишься уродом и еретиком. Законы своего дома всякий Гонт обязан ставить превыше прочих — вот единственно верная истина, которой все должны подчиняться».       Почему же Себастьян был столь наивен, раз полагал, что отец, вынуждавший одного своего ребёнка пытать другого, не одобрит использование Убивающего заклятья?..       «Ты кретин, Себастьян Сэллоу. Безнадёжный кретин», — и с этим утверждением Себастьян спорить не стал.       — Ну, раз все доели, — раздался чересчур непринуждённый голос Аустры, когда Гиперион, а вслед за ним и взволнованная Альхена в свинцовой тишине покинули столовую, — я предлагаю перейти к десертам.       Она позвонила в колокольчик, всё это время находившийся возле её тарелки, и еда, а с ней и грязная посуда, исчезли со столов. Вместо них, как и в Хогвартсе, с хлопком образовались блюда с пирожными и засахаренными фруктами, к которым тут же потянули руки и Марволо, и заплаканная Серпента.       — Я не голоден, — отрешённо объявил Оминис и встал из-за стола. — Увидимся завтра, Себастьян, я хочу отдохнуть. Спокойной всем ночи.       Никто не успел и слова вымолвить, как Ригель без спроса левитировал на все шесть тарелок горячий яблочно-ореховый штрудель с пломбиром.       — Эльфы очень старались, надеюсь, ты не откажешь им в любезности и отведаешь их лучшее лакомство?       — Это правда вкусно, Себастьян, — натянуто улыбнулась Аустра, придвинув к его чашке чая с молоком ещё и сахарницу. — Попробуй обязательно, а я пока проведаю Оминиса… Отец, конечно, был сегодня немного груб…       Аустра уже поднялась со стула, когда Ригель резким, почти неуловимым движением схватил её за запястье и вынудил сесть.       — Он же сказал, что устал. — Мягкость его тона казалась излишней; Ригель цедил свой сладкий яд сквозь зубы. — Ты разве не слышала, Аустра?       — Она и то, что сказал отец, не слышала, — хмыкнул сильно покрасневший от вина Мебсут. — Года идут, а всё равно нянчится с ним как с младенцем. Может, ещё пелёнки ему начнёшь менять?       — Не смей со мной так разговаривать, Мебсут! — высвободив руку из хватки Ригеля, угрожающе предупредила она.       — Не то что? Кому побежишь жаловаться? Отцу? Ты знаешь, чью сторону он примет. Или спрячешься за ним? — он кивнул на Ригеля. — Бегай сколько вздумается… пока можешь. — Мебсут неприятно улыбнулся, а красные пятна на белом презрительном лице расползлись ещё шире. — Но мы-то все понимаем, что скоро это закончится…       — Неужели? — по-прежнему обманчиво мягко протянул Ригель, сложив тонкие губы в любезную улыбку. — Или кто-то наивно полагает, что, вступив во взрослую жизнь, тотчас же становится сильнее или влиятельнее? Учись вежливости и терпению, Мебсут, — его голос враз потерял всякую мнимую теплоту, да и улыбка испарилась следом. — А ты, — так же строго обратился он к Аустре, — поменьше обращай на него внимание и не лезь куда не следует.       Мебсут скривился и, встав из-за стола и утянув початую бутылку вина, вышел вон.       Себастьян, до этого внимательно слушавший их пререкания, вдруг спохватился и принялся резать настойчиво отрекомендованный ему штрудель. Есть вообще не хотелось, но ещё больше не хотелось притягивать к себе их взгляды. Следовало как можно скорее расправиться с десертом и уйти, наконец, в свою комнату.       Проницательный Ригель не мог не заметить столь нелепой спешки.       — Вкусно, не так ли? — Он улыбнулся. — Серпента у нас главная сладкоежка, если её не останавливать, слопает и бочку мёда. Правда, малышка?       Серпента с чумазым от пломбира ртом засмущалась и покраснела, но ничего не ответила; Ригель, в общем, и не ждал её ответа — он толком на неё и не смотрел, а вот Себастьяна испытующим и демонстративным любопытством не обделял.       — У тебя ведь тоже есть сестра, я правильно помню, Себастьян?.. Да, конечно правильно. У меня неплохая память. Вроде как она чем-то болела, верно? То, что случилось с твоим дядей, нас всех поразило и глубоко опечалило. Но я понимаю, что сильнее прочих скорбели вы с сестрой. Аннабель, кажется?       — Ригель… — очень тихо одёрнула его Аустра.       — Точно, ты права, сестра, — благодарно кивнул он, и не помыслив смутиться. — Анна. Её зовут Анна. Верно? Так что же теперь с бедняжкой Анной? Я полагал, вы приедете вдвоём… Не мог же ты, в самом деле, оставить её наедине с горем от утраты единственного опекуна и одолевающей её неведомой, ужасающей и, к моему великому и искреннему сожалению, смертельной болезни?..       Кусок штруделя с подтаявшим пломбиром так и не протолкнулся вниз — застрял в горле. Себастьян не мог ни проглотить его, ни выплюнуть обратно, и просто… подавился. Раскашлялся. А недожёванный штрудель слюнявыми ошмётками разлетелся по столу.       — Мерлин! — вскричала Серпента; Марволо, тоже брызгая слюной и в возбуждении на дикарский манер тарабаня кулаками по столу, визгливо расхохотался.       Аустра подскочила с места и принялась хлопать Себастьяна по спине, и с горем пополам ему таки удалось избавиться от последнего застрявшего в горле острого куска. Чужие ладони мягко обхватили его лицо, и Аустра обеспокоенно заглянула ему в глаза.       — Ты как?!       — Прошу прощения… — сипло пробормотал он, пока щёки нагревались то ли от стыда, то ли от тепла рук. — Я в порядке…       Аустра подала ему стакан воды, который заботливо наполнила маленькая Серпента.       — Думаю, мне тоже стоит отдохнуть, — он сделал пару глотков и поставил стакан на стол, усиленно пытаясь избежать зрительного контакта с Ригелем. — Если вы не возражаете, я вернусь к себе.       — Разумеется, ты прав. Я тебя провожу.       — Аустра, — у Себастьяна волоски на теле встали дыбом от того, с какой интонацией её окликнул Ригель, — может, таки позволишь взрослому мальчику найти комнату самостоятельно и сядешь и выпьешь свой чёртов чай?! Со штруделем, конечно же… — добавил он на порядок ласковее.       — Он здесь первый день, Ригель! — злобно — так, что Себастьян мог и подпрыгнуть от неожиданности — огрызнулась Аустра. И, Салазар свидетель, лучше бы он удержал своё идиотское любопытство и не увидел полного холодной ярости взгляда её старшего брата, потому как Себастьян кожей чувствовал, что добрая доля этой ярости адресовалась и ему самому… — Молюсь, чтобы не последний, хотя и ты, и отец сделали всё возможное, чтобы это было не так. Идём, Себастьян!       Она не очень-то мягко подтолкнула его в спину, и вскоре они оказались в холле. Шаги Аустры эхом отражались от стен и лишний раз напоминали о крайней степени её недовольства.       — Я… э-э, всё было невероятно вкусно, кстати…       Едва ли его попытки сгладить углы нелепым комплиментом могли помочь ситуации, но Аустра улыбнулась. Вымучено, правда, но на большее рассчитывать и не приходилось.       — Ты очень добр, чего нельзя сказать о… — Она тяжело вздохнула и, подобрав подол платья, стала подниматься по лестнице, Себастьян шёл рядом. — Они не всегда такие, но иногда проскальзывает… Нужно привыкнуть. Неделю, может, или две… В любом случае я надеюсь, ты ни на кого не в обиде. Отец сразу дал согласие на твой приезд и поручил всё подготовить. Тебя здесь правда ждали…       Конечно, его ждали. Ждали, чтобы посмотреть на убийцу собственными глазами — на это неоднозначно намекнул Гиперион Гонт, перед тем как удалиться в свои покои.       И Себастьяну радости это совсем не приносило…       Но идти-то по-прежнему некуда.       Неделя, две или даже месяц — это время предстоит потратить на поиски работы и… жилья. А до тех пор он будет вежливым и благодарным. По крайней мере, несколько по-доброму отнёсшихся к нему людей в этом доме найдётся…