The Fall of the Gaunts

      — Помочь тебе? — тихо спросила Аустра, когда прикрыла дверь.       Ригель стоял напротив зеркала в своей комнате, а на уровне его плеч в воздухе парили пять шёлковых шейных платков. Любой бы сказал, что они одинаково чёрные, но это было не так.       Лакричная конфета, Гагат, Ночные джунгли, Оникс и совсем выбивающийся из сего многообразия Циннвальдитовый коричневый — помимо теплоты и глубины оттенков они отличались ещё и тем, как вели себя на свету.       Лакричная конфета блестела сильнее прочих, но казалась отвратительно бесцветной. Ригель выбирал этот шарф, когда был в скверном настроении. Или же намеревался испортить его кому другому. Гагат уходил в очень насыщенный, но строгий Старого бургундского. Аустра всегда проводила параллель с черносливом, но вслух, конечно же, столь пошлые ассоциации не озвучивала. Ночные джунгли на работу Ригель почти никогда не выбирал — считал, что слабо пробивающийся оттенок Драконьей зелени слишком экстравагантный и неуместный для повседневных задач и приемлем лишь для самых важных заседаний. Он надевал его три или пять раз в году: в ноябре, когда традиционно подводились итоги обязательных сессий в Министерстве, в конце декабря на празднование Рождества и летом в особо дождливые дни, если таковые случались. Оникс неприятно напоминал Лакричную конфету в помещении, но на дневном свету легко было различить бордовый с холодным отливом; он не воспринимался бесцветным. С Циннвальдитовым коричневым у Ригеля сложились непростые отношения. Сама Аустра признавала, что платок, несомненно, был не лишён коварства: в чётные дни месяца он чаще всего обличался в неприглядный бурый с оливковым отблеском на тонких волокнах, а в нечётные дни представал благородным Цветом морских водорослей в тени и Холодной умброй на свету. Поэтому в нечётные дни, когда платок, несмотря на ожидания, разочаровывал, Ригель в порыве сдерживаемого, но ощутимого раздражения указывал на цвет Лакричной конфеты и неизменно возвращался с работы в дурном расположении духа и заражал им окружающим. Зато в редчайшие чётные дни, когда Аустра и не надеялась на Циннвальдитовый, а он таки удивлял своей самобытностью, Ригель без колебаний выбирал его, что обеспечивало благоприятное настроение на весь грядущий вечер.       Разумеется, ничего из этого никто никому бы не рассказал. Брат не тратил время на обсуждение мелочной чепухи, а вздумай Аустра завести речь о его манере тщательно избирать платки, он бы позвал семейного целителя — подтвердить полную невменяемость. Поэтому-то она не смела никаким образом выражать недовольство, и если имелся хотя бы намёк на шанс исправить положение дел себе во благо, им следовало обязательно воспользоваться. В конце концов, не даром же за двадцать три года совместной жизни у Аустры выработалась привычка находить закономерности не только между настроением Ригеля и выбранным платком, но и по шагам определять, сколь придирчивым или, напротив, добродушным и ласковым он войдёт в комнату.       Сегодня гадать не пришлось.       Сталкивалась с ним даже в словесной перепалке Аустра крайне редко, а когда такое всё же происходило, они улаживали конфликт почти сразу. Но на сей раз она здорово разозлилась. Придирки со стороны отца к самой себе давно научилась не замечать, за что, кстати, порой горячо платилась. Однако он почём зря отругал Оминиса, а за семь лет его учёбы в Хогвартсе легко было отвыкнуть от особой неприязни к нему отца. Тем более так сразу накинуться после долгой разлуки, да ещё и при госте… Словом, ужин прошёл скверно.       Но пуще прочего своим отношением разочаровал Ригель, выставив Аустру неразумной и импульсивной девицей. Являться к нему ночью для разбирательств она не захотела. Предпочла провести время с Оминисом, которого не видела целый год, и ни о чём бы не пожалела, не реши Ригель игнорировать её существование за завтраком.       Что же, это было ожидаемо. Он делал так всякий раз, когда Аустра вольно или невольно чем-то особенно его гневала, а она страшно изводилась и, не выдерживая повисающего между ними напряжения, первая приходила с повинной. Затем её неделю грызла обида за саму себя, а в мыслях, точно мантры, повторялись обещания никогда более не сдаваться и стоять на своём до последнего.       Впрочем, нынче Аустра тянуть с примирением не решилась. Но не из-за переживаний или страха… Нет, вообще-то, именно поэтому и пришла. С поправкой, что переживала и боялась не за себя.       За исключением утреннего пренебрежения Ригеля, завтрак протёк относительно спокойно. Вероятнее всего, только потому что на него не явился Себастьян — тот, кто, по мнению брата, и запустил цепочку неурядиц и «неподобающего» поведения домочадцев.       А теперь Аустра опасалась дальнейших действий Ригеля. Он не должен был в отместку за её «дерзость» срывать злость на Оминисе или Себастьяне.       Терпеливо стояла у двери и вторую минуту ждала ответа, между тем нервно поглядывая на настенные часы. В отличие от отца и Мебсута, Ригель никогда не опаздывал и уходил из дома в одно и то же время. Он рассчитывал всё до секунды, и даже долгий ритуал с выбором платков и запанков был им учтён и запланирован в расписании.       Разница между хорошими и плохими днями заключалась ещё и в том, что Ригель или растягивал процесс до последнего, или же позволял Аустре без лишних размышлений и помех завязать Мордредов платок на шее, а в оставшиеся десять минут вознаграждал будничной, ничем не обременённой беседой.       Да, сегодня риск, что он провозится до самого конца и уйдёт в глухом молчании, был довольно велик. Но торопить Ригеля или иными путями пытаться обхитрить его значило обречь себя на провал.       Аустра ждала и почти не нервничала. Вернее, старалась быть спокойной. В последние месяцы утомление серыми однотипными буднями не покидало её, а с ним росло и раздражение. Она злилась из-за вчерашнего, и единственное, о чём сейчас думала — как бы совладать с чувствами и не выплеснуть собственное негодование и сим поспособствовать скорейшему выдворению Себастьяна из дома. Вместе с ним удёт и Оминис, а этого совершенно нельзя было допустить.       Пока нет.       Руки, сцепленные за спиной, так и норовили начать расковыривать ногти и отрывать заусенцы. Но Аустра держалась. Знала, что Ригель непременно обратит внимание на её возню и сделает замечание. Он не любил подобного самовредительства с её стороны. Говорил, что безобразность и неряшливость простительны бездомным или малышам, но, по правде, он и в детстве ругал за «цыганские руки».       Впервые это выражение она услышала от мамы, но из её уст оно не звучало ни оскорбительно, ни обидно.       В ту далёкую снежную зиму, напрочь пренебрегая перчатками, Аустра до талого проторчала в саду — играла с Мебсутом. Он случайно поскользнулся и упал, потом, конечно, обвинил её, а там уже и вправду сдали нервы, и она толкнула его охотно и намеренно. С воплями и визгами они сцепились, как дворовые собаки. Перекатывались друг через друга, окунали лицами в сугробы, заталкивали снег с грязью в рот, в нос, в уши и за шиворот. Но любые стычки с Мебсутом рано или поздно Аустра предсказуемо проигрывала. Собственное бессилие доводило до бешенства, и в такие моменты она колошматила по всему, до чего могла дотянуться. Это и стало её ошибкой. Удар окоченевших рук о металлические застёжки на мантии Мебсута оставил на костяшках болезненные кровавые следы, кожа стянулась и обветрилась, а дома высохла и превратилась в шероховатую красную корку. Именно тогда мама покачала головой и шутливо сказала: «руки как у цыганки».       Ну, а Ригель применял это выражение даже из-за тончайшего, полученного пергаментом пореза, мелкой царапины или дурацкого заусенца. Он покупал крема и масла, а Аустра щепетильно наносила их на кожу утром и вечером, а порой и в течение дня с тем же чувством, с каким раньше садилась за домашние задания.       Всё, чтобы избежать неудовольствия и, разумеется, «ради своего же блага».       Но если кому это «благо» и принадлежало, то определённо не ей самой.       Наконец, Ригель еле уловимо кивнул, хоть и не посмотрел на Аустру. Она неспешно, словно нисколько не волновалась о нехватке времени, подошла к зеркалу и парящим возле брата платкам.       К сожалению, сегодня был чётный день месяца, а Циннвальдитовый не блистал красотой. Ночные джунгли отметались ввиду солнечной и засушливой погоды, Лакричная конфета не вызывала ничего, кроме отвращения, поэтому выбор, по сути, состоял из двух приемлемых для Аустры вариантов.       Лишь бы не Лакричную конфету.       Но она знала, что предлагать желаемый вариант первым — плохая идея, а потому в притворной задумчивости взяла в руки Ониксовый платок.       — Он подойдёт и под твой жилет, и под туфли, — осторожно произнесла она, приложив край ткани к расшитому чёрными нитями тёмно-серому жилету.       Ригель в гробовом молчании накинул платок на шею и придирчиво оглянул себя в зеркале.       — Тебе не нравится? — Аустра встала позади; следила за его отражением и хотела, чтобы и Ригель обратил на неё внимание.       Однако он не сводил цепких глаз со своего выглаженного и идеально скроенного по фигуре костюма.       — Ты видишь, какая мантия висит перед гардеробной? — задал встречный вопрос брат, и Аустра без труда осознала, насколько было скверно его настроение.       Да, она совершила глупую ошибку.       Не заметила, что дверь в гардеробную была приоткрыта. Ригель закрывал её, когда заканчивал сборы; держал распахнутой, пока одевался; а оставлял приоткрытой лишь на финальной стадии туалета: когда брюки, рубашка и жилет с пиджаком уже были на нём. Своего часа дожидались аксессуары, при подборе которых следовало учитывать не только дату, погоду и основной костюм, но и верхнюю одежду — мантию, а зимой ещё и сюртук.       Оникс имел холодный подтон, а до невозможности вычищенная мантия на вешалке, несомненно, отдавала пурпурно-чёрным на свету.       Со дна желудка к горлу поднялся комок и перекрыл дыхательные пути. В просторной комнате враз стало жарко и тесно: стены напирали, потолок угрожающе закачался и навис в опасной близости от головы.       Тревожное наваждение схлынуло так же стремительно, как появилось. Аустра нервно сглотнула, но, придав лицу невозмутимое выражение, потянулась к омерзительной Лакричной конфете и Гагату.       Плохо.       Гагат и сам был преимущественно тёплым, но ближе к коричневому, чем к пурпурному-чёрному, а потому вступал в конфликт оттенков. Да, не слишком холодный, как Оникс, но и недостаточно нейтральный, чтобы подходить под эту мантию.       А всё же попытаться стоило.       — Будет мрачно, ты согласен? — сказала Аустра, приложив Лакричную конфету к груди Ригеля.       Он стянул с шеи отвергнутый платок, отдал Аустре, и накинул теперь на плечи заветный гагатовый.       Секунда, вторая, третья… на десятой уголки губ чуть было не дрогнули от ликования, но она удержалась от этой ребячливости.       — Завязать?.. — нарочито равнодушно осведомилась Аустра, и после медленного кивка аккуратно положила оба нежеланных варианта на комод.       Ригель наконец-то повернулся. С высоты своего роста наблюдал за Аустрой, пока она неторопливыми, но выверенными годами практики движениями сворачивала дорогую гладкую ткань. Перекинула её за шею, сверила нужную для узла длину концов, и как бы невзначай коротко глянула на брата.       Оценила, сколь расположенно он настроен для запланированного ею разговора.       — Я хотела извиниться за вчерашнее… — скрепя сердце, произнесла Аустра. Если она не сошла с ума, то лоб и рот Ригеля были вполне расслаблены и свидетельствовали об абсолютном спокойствии. — Мне не стоило так резко реагировать.       — Да, не стоило, — скучающе ответил он, безотрывно продолжая следить за выражением её лица.       Аустра кожей ощущала жёсткий взгляд, а потому и бровью не повела на его надменность — готовила себя ко всему с самого начала. Вот правда про руки совершенно забыла. Хоть и еле уловимо, но пальцы предательски дрогнули.       Он наверняка заметил.       — Что ж… — вздохнула она, стараясь не поддаться подбирающейся к ней злости. — Прости меня, пожалуйста. Однако…       Ригель испытующе изогнул брови как раз в тот момент, когда Аустра вновь на него посмотрела.       — Ты тоже повёл себя не слишком красиво по отношению ко мне.       — В самом деле?       — Да. — Аустра в три ловких и быстрых движения завязала его любимый узел. Поправила ткань, опустила ворот рубашки и, бегло оценив свою работу, отошла. — И был груб не со мной одной, но и с Себастьяном.       — Давно ты стала достаточно с ним близка, чтобы называть по имени? — невозмутимо поинтересовался Ригель, повернувшись к зеркалу. Пожалуй, он был доволен, потому как не начал придирчиво себя разглядывать.       А вот Аустру — да.       — Он лучший друг Оминиса…       — Оминиса, а не твой, — оборвал её Ригель. — Или я чего-то не знаю?       — Ты слышал, что сказал отец. Он принял его, а значит, и мы должны. А ещё никто не отменял банальную вежливость и гостеприимство.       — Тебе не кажется, Аустра, что быть вежливой и гостеприимной не то же самое, что жаться к другу брата и кормиться его вниманием? Понимаю, тебе страшно этого хочется, но со стороны выглядит крайне жалко.       — А твоя мелочность не выглядит жалко? — ощерилась она, более никак не пытаясь утаивать раздражения. — Цепляешься ко вчерашнему школьнику и самоутверждаешься за его счёт!       — Милая моя, если бы ты только знала, что в реальном мире, а не в теплице, в которой безоблачно живёшь ты, никто не посмотрит, школьник ли он или беззубый младенец, то не говорила бы сейчас подобных глупостей. Коли этот мальчишка не в состоянии принять очевидный факт, что в Министерстве с распростёртыми объятиями его никто не ждёт, и коли он не в силах даже ответить на закономерный и элементарный вопрос о самочувствии сестры, то впору бы ему вернуться в Хогвартс и не высовываться оттуда, пока не повзрослеет. Так в чём же заключалась моя грубость? В том, что я не подтираю ему сопли? Моё самолюбие не живёт за счёт внимания «вчерашнего школьника», чем твоё похвастаться явно не может.       Некогда уютная материнская спальня темнела и отдалялась с каждым новым словом. А чем дальше становились в фантазии речи Ригеля и он сам, тем явственнее и скорее хотелось и впрямь от него отстраниться.       — Спасибо за уделённое мне время, — бесцветным голосом отозвалась Аустра и, круто развернувшись, направилась к двери.       Надоело! Застряло в печёнках, рыбной костью вонзилось в гортань, приелось до рвотных позывов, до острой пульсации в висках и разодранной от непроходящего зуда кожи.       Быстрее бы всё это…       — Стой.       Ригель настиг Аустру в два шага и за локоть притянул к себе спиной. В нос ударил щекочущий запах ванили и перца. От него всегда необъяснимо клонило в сон и обволакивало теплом, но сейчас тепло превратилось в удушающий жар.       — Я ведь ещё не закончил, — мягко прошептал Ригель. Одна его рука легла на плечо Аустры, вторая беззастенчиво обхватила напряжённый живот. — Как же я справлюсь без твоей помощи?..       — Меня должно это волновать?       Он усмехнулся.       — Полагаю, что да, Аустра. Должно. Ты ведь такая… отзывчивая. Раз твоей неиссякаемой участливости — я бы даже сказал услужливости — достаточно для малолетних дураков, то и меня обделять будет неправильно. Не находишь?..       Ригель скользнул руками с живота выше, к рёбрам. Слегка усилил хватку и медленно прижал Аустру вплотную к своей груди.       — Нет, — поморщилась она, тщетно попытавшись вывернуться из настойчивых объятий. — Малолетние дураки хотя бы не обращаются со мной как с вещью. И даже не грубят.       — А твою светлую головушку не посещала мысль, — спокойно продолжил он, — что именно удобная услужливость и подбивает их мило улыбаться и пользоваться тобой дальше? Но ты, разумеется, обвинишь в собственничестве одного меня. Надо полагать, я ужасно тебя изматывал и цинично эксплуатировал с самых пелёнок, верно? Как же ты не сошла с ума от столь потребительского отношения?..       — Я не хочу это слышать, Ригель. — Аустра безжалостно впилась в мякоть собственных ладоней ногтями, чтобы хоть как-то унять охватывающую её дрожь. Давило всё: его отравляющая сейчас близость, тяжёлый парфюм, вызывающие смешанные чувства покои матери и тот невидимый, но ощутимый след, который она сохранила. — Мне нужно идти.       — Куда же? — он уже двумя руками стиснул её рёбра под самой грудью. Без особых усилий приподнял и развернул Аустру лицом к себе. С тем же скучающим выражением перехватил её запястья и вынудил разжать кулаки; на ладонях остались отметины-полумесяцы, при виде которых Ригель поджал губы. — Чего ты добиваешься?       Она не ответила и не собиралась. Толку спорить с ним и доказывать что-либо не было никакого. Он лишь распалит её до состояния невменяемости, а затем взглянет на часы и уйдёт на работу. Оставит наедине с собственным гневом и бессилием — и выплеснуть их будет не на кого. Вернее, под руку наверняка кто-то да попадётся, но ведь совершенно незаслуженно. А наказать хотелось именно его.       Именно сейчас.       Но она не могла.       Ригель устало вздохнул и огладил подушечками больших пальцев покрасневшие отпечатки ногтей.       — Мне некогда играть, Аустра. Ты прекрасно это понимаешь. У меня есть дела поважнее, чем нянчиться с каждым встречным желторотым юнцом. И я не собираюсь заниматься этим ради удовлетворения твоих сиюминутных прихотей. Если, конечно, ты не заменишь меня на работе — тогда и у меня появится уйма свободного времени, чтобы думать о легко ранимых чувствах бездомных сироток.       Рука Ригеля хозяйски легла на поясницу и подтолкнула Аустру сделать лишний шаг к нему. Горечь и сладость его духов стали совершенно невыносимы.       В неясной задумчивости Ригель подцепил указательным и средним пальцами несколько крупных локонов. Пряди волос захватили его внимание, погрузили в собственные глубокие думы и заставили напрочь позабыть о сестре.       Лучше так.       Пускай истечёт всё это ставшее враз мучительным и долгим время до его ухода. Затянувшаяся и неудачная беседа не приведёт ни к чему, кроме дополнительных проблем.       Тётка Лацерта неоднократно напоминала, что пристойным и воспитанным девицам положено молчать, и велела брать пример с Альхены, на что Аустра из раза в раз возмущённо фыркала. А теперь нашла в её словах и долю мудрости.       Ригель, Мебсут иль отец — всем им одинаково не нравилось слышать возражения. Прежде Аустра видела смысл демонстрировать протест и отстаивать позицию, но баранья упёртость была семейной чертой. Что уж, даже Оминис её проявлял, хоть и без ругани. А про Марволо лучше не вспоминать.       Ни про кого бы не вспоминать.       Словно прочитав мысли, Ригель посмотрел Аустре в глаза — точнее, пытался поймать её взгляд, — а она намеренно смотрела куда-то сквозь его плечо.       — Не надо отмалчиваться, — тихо произнёс он, зарывшись рукой и носом в её распущенные волосы. — Ты же знаешь, я не люблю это… Развлекайся сама, коли жаждешь почувствовать себя нужной, но не забывай, кому ты действительно важна.       Точно в безмолвной молитве, Аустра вскинула подбородок и прикрыла веки, когда Ригель, согревая кожу дыханием, медленно скользнул к шее. Сухие губы едва касались её, но таки насылали клятое оцепенение.       Сколь бы высоко Аустра ни тянулась на носочках, сколь бы ни вытягивала позвоночник, избежать прикосновения не удалось. Она, в общем-то, и не рассчитывала. Просто упрямость передалась по наследству и ей: можно ведь и в молчании выразить протест.       Дать понять, что она не согласна, что и видеть, и слушать, и быть рядом сейчас не желает.       Не после его несправедливых слов.       — Ты слишком капризная…       Аустра догадалась, что Ригель улыбнулся. Он часто так поступал, когда она атрачилась и пыталась стоять на своём. Якобы не воспринимал её всерьёз, а на деле принимал правила игры. Вернее, переиначивал их на свой лад, задавал ход, темп и всегда выигрывал. Наказывал собственной блестящей победой и вознаграждал унизительной жалостью к проигравшей, которую милостиво и благородно прощал. Аустра знала, что сейчас он поступит так же. И наверняка бы разволновалась перед предстоящими трудностями, но теперь чувствовала лишь раздражение.       Отныне всё будет иначе. У неё появился долгожданный и реальный шанс взять вожжи в свои руки, а потому подобные вещи её уже не задевали. Почти.        Что стоило потерпеть ещё немного, верно?..       Ригель шумно втянул носом запах её волос и, наконец отстранившись, окинул безэмоциональным взглядом.       — Мне пора идти. — Он медленно ослабил узел надетого на шею платка и приманил волшебной палочкой другой.       Цвета лакричной конфеты.       — Помоги мне, Аустра, — с непробиваемым спокойствием в голосе попросил Ригель и вложил в её руку выбранную им ткань. — И поцелуй на прощание.

***

      Оставшийся день, несмотря на утешительное присутствие Оминиса, прошёл весьма нервно.       Очередные проделки Марволо и слёзы Серпенты; Себастьян, который полчаса не отворял дверь, затем отец и Ригель, вызвавшие его на разговор, а позже и визит Антареса укрепили подозрения и тревогу.       Но окончательный клин в шаткое душевное равновесие вбил Мебсут. Незадолго до ужина, решив сменить платье и как раз направляясь к спальне, Аустра столкнулась с братом в коридоре. Он и прежде не грешил дружелюбием, а сегодня поглядел так, будто одновременно злился на сам факт её рождения и радовался готовящимся для неё пыткам.       — Что с тобой? — настороженно осведомилась Аустра, не зная, застыл он для того, чтобы о чём-то сообщить, или из приевшейся зловредности преградил путь.       Мебсут надменно улыбнулся и скрестил руки на широкой груди.       — Так ты ничего не знаешь? Ригель не посчитал нужным рассказать своей собачонке?       — И не надейся, Мебсут, что я сейчас начну тебя упрашивать поведать очередную невероятно захватывающую историю. Если не собираешься говорить, уйди с дороги.       Он недобро сузил глаза — единственное, что было в нём красиво, — и они влажно блеснули под белоснежными густыми ресницами.       — Не дерзи мне, Аустра. И сильно не обольщайся. Если понадобится, я тебя из-под земли достану, и ни Ригель, ни этот заносчивый урод не помогут.       — Ты про Антареса? — Она знала, что игнорировать угрозы Мебсута было даже опаснее откровенной над ними издёвки, но никогда не отказывала себе в удовольствии позлить его. — С чего бы ему мне помогать? Тем более Ригель пока что прекрасно справляется. Уж тебе-то это известно…       Пускай Аустра разучилась бояться Мебсута ещё в детстве, ей пришлось сделать усилие и не отступить по наитию, когда он навис над ней грозной тучей.       — Ты маленькая трусливая дрянь, — прошипел брат на Парселтанге, — зря думаешь, что он правда влюблён. Стоит высунуться за пределы дома, как тебя, сестрица, превратят в свиноматку.       У Аустры засосало под ложечкой. Тревога, мерно проклёвывающаяся со вчерашнего дня, стиснула желудок.       — Правильно, — Мебсут перешёл на английский и торжествующе улыбнулся, ошибочно посчитав, что проявившийся страх вызвал непосредственно он. — Ты приглянёшься только слепому, но пользу и из тебя можно выжать. Вот и не сомневайся, что этот ублюдок так и поступит. Поэтому ползи к отцу на коленях и моли изменить решение — мой тебе совет.       — Горгулью тебе на голову, Мебсут, — прорычала Аустра, — потрудись уже объяснить по-человечески! Зачем приходил Антарес? У отца проблемы?       Мебсут злорадно хохотнул.       — Это у тебя проблемы, дурочка, а не у отца. Готовься раздвинуть ноги перед свиньёй-полукровкой и рожать таких же мерзких поросят.       — Ты издев…       — Это не шутки, — с сальной усмешкой бросил он, а между тем в понизившийся хриплый голос вновь просочилась ярость. — Тебя продали Антаресу! Будешь теперь миссис Гринграсс, — выплюнул он с отвращением и скривил нос так, будто в коридоре резко завоняло тухлятиной.       Сердце сжалось в размерах до горошины, и Аустра едва не поморщилась от боли, когда сглотнула враз ставшую прогорклой слюну.       — Что за вздор… Ригель не…       — Твой «дьягацений Игель» и пальцем не шевельнул, — передразнил её Мебсут. — А ты вообще безмозглая, раз думала, что он станет возражать отцу. Я всегда говорил: думать — это не твоё. Что там давеча сказал отец? «Каждой твари по паре»? Вот и получишь тварь. Или он получит свою — это ещё как поглядеть.       — Что они обсуждали? — собравшись с духом, выдавила Аустра. Если она сейчас не сдержится и накинется на него с кулаками, правды не увидит. А ждать возвращения отца или идти к Ригелю… лучше уж было вытерпеть плоские оскорбления.       Не впервой.       — Что ты дефективная уродка, но с мешком на голове сношать тебя можно, — вопреки «гениальной» — как наверняка считал Мебсут — шутке, он не рассмеялся. Словно вся эта ситуация выводила его даже больше, чем саму Аустру. — Ну, ты довольна?! Вертихвостка поганая. Иначе стала бы так вызывающе ему улыбаться?       — Ты совсем спятил?! — тотчас же вскинулась она.       — Не надо отнекиваться. В отличие от тебя, блудня, Хена не то что словом, а даже взглядом его не удостоила. Вот он её и не выбрал. Хотя где ты, деревенщина, а где она!       — Что значит «выбрал»? — Аустра с подозрением сощурилась. — Отец позволил ему выбирать? Между нами?! Он никогда бы не…       — А почему нет? — чванливо скривился Мебсут, на пару секунд демонстративно посмотрел на свои ногти — опять набивал себе цену. Тянул гиппогрифа за хвост, чтобы разогнать панику. — Тебя не жалко пустить на корм и собакам. Не сомневаюсь, Хену или даже Серпенту отец бы не отдал. Но звёзды сошлись так, что вместе с чистой кровью Антаресу не достались и мозги. Собственно, как и тебе.       — Это… это всё? Окончательное решение? — глухо спросила Аустра, кажется, позабыв, как дышать. Его глупые оскорбление сами собой пролетели мимо ушей. — И когда?..       — Не знаю. Может, месяц, два… четыре. А может, вздумает взобраться на тебя и через неделю. Кто ж разберёт эту вымесь? Говорю же, дубина, ползи к отцу, пока не поздно. Умоляй пере…       Аустра стремительно теряла терпение.       — Что-то ты больно за меня беспокоишься, Мебсут.       Он вычурно сымитировал рвотный позыв.       — Не мечтай даже о такой чести, чучело.       — Нет? Ой… или для тебя тоже избрали нежеланную участь? — продолжила язвить она, посчитав, что более никакой полезной информации не получит. — Дай угадаю: подсунули тебе Шаулу? И что же, ты не рад? Наша милейшая кузина куда чистокровнее Антареса, верно? Предвкушаешь небось, сколь славными будут поросячьи рыльца у ваших детей?       Мебсут схватил Аустру за плечо и с силой впечатал спиной в стену. Лопатку прошибла тупая боль, но, по правде, вместе с невольным охом из груди выбило и мерзкую тревогу.       — Прикуси свой поганый язык, Аустра! — опять зашипел он на Парселтанге. — Я придушу эту грязную суку в первую же брачную ночь, а ты будешь до смерти рожать Гринграсских ублюдков.       — Богатых ублюдков, — поправила она и крайне заносчиво вскинула брови. — А как долго вам хватит вырученных за меня денег? Отец снова проиграется. В итоге продадут и Серпенту, и твою ненаглядную Хену. Кто там побогаче? Хм… Альхена Роули. Неплохо звучит? А может, сразу Малфой?.. Ригель как-то справится, когда отец всё потратит, Оминис тоже, ты же подохнешь один в полной нищете, а я…       Это было ожидаемо, но от того не менее больно. Мебсут сдавил горло Аустры и плотнее вжал в стену.       — А ты подохнешь прямо сейчас, — проскрежетал он, приблизившись так, что без труда можно было сосчитать тонкие морщинки в уголках алеющих глаз. — Позорище. И мечтать не смей разбазаривать то, что тебе не принадлежит, слышишь, мерзавка вонючая?! Я этому уроду брошу твой труп, дабы вы не наплодили ещё больше высокомерной грязи. Или лучше сразу вырвать твоё чрево? А? Станешь ли ты тогда нужна своему Анта-а-аресу?!       Аустра зажмурилась не столько от головокружения, сколько от мерзких капель слюны, попавших на её скулу. Пальцы дёрнулись в намерении оторвать его руку от шеи, но вместо этого стиснули ткань платья.       — Давай, — с трудом прохрипела Аустра, мучаясь от слишком громкого шума в ушах. — Если не боишься того, что с тобой потом сделает Ригель…       Краснеющее от ярости лицо Мебсута стоило даже жжения в горле и бешеной пульсации в висках.       — Шваль подзаборная, — выдохнул он, страшно раздувая ноздри. — Надеешься, что я спущу тебе это с рук? Ригель не будет рядом постоянно, а я, Салазар свидетель, однажды проучу его ручную собачонку. Ты меня поняла?       Ответа Мебсут не ждал. Выучился, должно быть, относительно вовремя останавливаться. Вот и швырнул Аустру на пол так же, как швырял домовиков. Напоследок обозвал потаскухой и, якобы ненарочно задев ногой плечо, покинул коридор.       Мебсут знал, что она не станет бегать к Ригелю по несколько раз в день с жалобами, ведь вечно занятому наследнику было слишком затратно и муторно реагировать на каждую выходку младшего брата. На самом же деле Аустра не ябедничала из никому, кроме неё, не нужной гордости. Ей и на серьёзные побои не нравилось доносить, но разве их скроешь? Тем более собственноручно отомстить она чаще всего не могла — мелкие пакости не шли ни в какое сравнение с тем, что вытворял с ней Мебсут.       В последние годы он обходился колкостями, оскорблениями, порой толчками и щипками, но всегда существовал риск, что брат не сдержит буйный нрав и пересечёт черту «дозволенного». Это происходило, когда он выпивал, но благо пил он пока что намного реже отца.       Было сложно не замечать, сколь сильно злила Мебсута необходимость ограничивать самого себя в любимейшем хобби из детства — кому-то досаждать. Ригеля тронуть он не мог, ведь был слабее и тупее, неприкосновенная Хена даже не рассматривалась, поэтому выбор сам собой пал на Аустру. К моменту, когда родился Оминис, Мебсуту исполнилось шесть, а мучить слепого младенца… нет, не низко, ибо моральные соображения никого не волновали. Всего лишь не так весело, как уже отработанную мишень. Мебсут брался за Оминиса, чтобы позлить и вовлечь Аустру — и это, к сожалению, неуклонно срабатывало.       С возрастом число подобных стычкек поубавилось. В последний раз он сломал Аустре нос девять лет назад. Тётушка Ноктуа выбила у Министерства Магии разрешение сделать исключение для Оминиса и купила ему волшебную палочку ещё до поступления в Хогвартс. Стоило взрослым оказаться вне поля зрения, как Мебсут тотчас же её отнял, а дальше всё произошло само собой.       Но Оминис рос куда более способным и смышлённым, и, вопреки регулярным оскорблениям, колотить его перестали на третьем курсе. Поэтому Аустра не волновалась, что Мебсут сорвёт гнев на нём и Себастьяне.       Просто потёрла виски, когда на лестницах стихли чужие шаги. Да, к провокационным выходкам она привыкла. В порывах злости, случалось, отвечала не выдающейся грубой силой, а когда хотела отомстить по-настоящему, делала это посредством Ригеля.       Ему не приходилось стараться, чтобы что-то кому-то доказать. Он не прикладывал усилий к воспитанию младших — все слушались его и так. Даже к наказаниям он приступал, словно к будничным, ничем не интересным или обременяющим обязанностям.       Ригелю легко давалась любая дисциплина, наука или работа. Чистка зубов, подготовка к С.О.В., квартальный отчёт — каждая задача, вне зависимости от важности, выполнялась им безупречно и внимательно. От его глаз не ускользало ничто, и даже в минуты крайней занятости он всё помнил в деталях, тщательно планировал и везде успевал.       А после ухода Антареса у него имелась уйма времени, чтобы позвать Аустру к себе. Но Ригель не спешил. И ведь не мог не знать, что исполненный агрессией Мебсут проболтается и безотлагательно решит поиздеваться. А следовательно, допустил это Ригель намеренно. Не поставил в известность в наказание за утренний разговор. Окончательно выбил почву из-под ног в ожидании, что Аустра, предсказуемая и послушная, тотчас же нагрянет к нему в гневе, страхе и мольбах всё исправить.       Если так, то Ригель просчитался.       Настолько, что Аустра не просто не пошла к нему, а вовсе не явилась на ужин. Заперлась в своей комнате и предпочла скоротать вечер в ванной.       Маленькая демонстрация сама по себе ничего не значила, но когда их накапливалось порядочно…       Неважно. Уже неважно.       Да и в отсутствие отца жизнь течёт спокойнее, и хотя от нападок Ригеля никто не мог быть защищён, Аустра не нашла в себе достаточно смиренности, чтобы опять поступиться принципами. А если и найдёт, то взорвётся ещё быстрее. Сделает хуже.       Лучше обезопасить и их, и себя. Пользы Оминису и Себастьяну крики и битая ею посуда не принесут — Ригель не из тех, кто спускал истерики с рук.       Перспектива проигнорировать и завтрак рисовалась крайне соблазнительной, однако если до него удосужится сойти отец — что случалось редко и неизбежно заставало врасплох — то Аустре не поздоровится по-настоящему. Конечно, его волновала отнюдь не сытость детей, а странная потребность видеть их подле себя за столом. Уходить раньше него тоже было нельзя, а ненадолго опаздывать дозволялось лишь Ригелю и Мебсуту после работы. Даже болезни не служили оправданием для неявки, когда кушать изволил глава семьи; им не раз приходилось глотать сопли и мучиться от жара вместо спокойного времяпрепровождения в кровати.       На завтрак придётся спуститься непременно, но даже если на нём не будет отца… Ну, Мебсут и на ужине мог затронуть последние новости. Хене так точно успел доложить, но сестрицу подобные мелочи не интересовали.       А если расскажет Оминису…       Он озадачился не меньше самой Аустры, когда отец потребовал Себастьяна к себе. Да и второй за неделю визит Антареса, которого не допускали в дом годами, определённо дал лишний повод для раздумий.       Ох, как бы не случилось беды… Отовсюду будто сыпались и сыпались проблемы и трудности, а вычленить среди них наиболее важную не получалось.       Соляная ванна, увы, не особенно-то расслабила, не прогнала опротивевшее смятение, не подарила ответы на жужжащие над головой вопросы.       Аустра обессиленно села на край кровати и раздражённо смахнула с лица мокрые волосы. Верх сорочки намок и лип к плечам и груди, а ночной ветер, врывающийся в комнату через распахнутую балконную дверь, неприятно холодил кожу.       Рассеянный взгляд упал на тумбочку: при тусклом лунном свете на маленьком подносе слабо поблёскивала серебристая окаймовка чашки и блюдца. Стебли аконита, изящно переплетённые меж собой, напоминали тонкую цепь. В пространной задумчивости Аустра взяла в руки блюдце, и узор медленно стал оживать: распускались цветы и приходили в движение извилистые стебли, на деле являющиеся крохотными змейками. Они неспешно плыли по кругу, и то тут, то там от бутонов отпадали лепестки и в плавном полёте по всей поверхности фарфора превращались в таких же змеек.       Аустра вздохнула и отпила чай. Лаванда, ромашка, липовый мёд, растопырник и немного шалфея. Без этого порой кажущегося отвратительным на вкус и запах отвара невозможно было успокоиться и заснуть.       Но славное находилось и здесь.       Мамин любимый сервиз, доставшийся сперва ей в качестве приданого, а затем и самой Аустре по наследству. Они часто втроём с Ноктуа пили чай на заднем дворе; в ту пору сад ещё не так беспорядочно разросся, а Лацерта старательно ухаживала за розарием. Эти воспоминания всегда провоцировали щемящую тоску в груди, и Аустра не позволяла себе лишний раз им предаваться. Правда, и от привычки использовать именно этот сервиз не могла и не хотела избавляться.       Двадцать три года в (само)запретах и безропотном смирении. Если отказаться от всего, что навевало неудобные для остальных чувства, легко было навеки потерять себя.       Терпкий напиток обжёг язык и нёбо. Переборов отвращение и игнорируя боль, Аустра двумя глотками осушила чашку и, морща нос, с неприязненной поспешностью поставила её и блюдце на тумбочку. А заодно и спрятала пустые склянки из-под зелий в верхний ящик.       Руки по привычке потянулись к подаренному Ригелем крему, но стоило пальцам коснуться фарфоровой баночки, как Аустра, точно ошпарившись, встрепенулась и громко захлопнула проклятый ящик со всем его содержимым.       Мерлин.       Если после утреннего и отнюдь не обнадёживающего разговора — а его вообще можно было так назвать? — с Ригелем решимость Аустры только возросла и окрепла, то сейчас испарилась неведомо куда.       Надо ли пойти к нему, попросить помощи?..       Нет. Если он, как и сказал Мебсут, ничего не предпринял для предотвращения этого кошмара, то и теперь не пошевелит и пальцем. А ежели Ригель скурпулёзно создавал видимость безучастности наказания ради, то и без унизительных мольб о спасении не продаст Аустру Гринграссам.       Она слишком хорошо знала и его, и их с Антаресом отношения. Каждое слово кузена раздражало Ригеля до мозга костей. Сейчас он, несомненно, в ярости, пускай и не меняется от этого в лице. А значит, на спокойную жизнь не осталось и крохотного лучика надежды.       Вероятно, даже если Себастьяну удастся уговорить Оминиса не делать глупостей, ничего не изменится — Ригель имел обыкновение браться за всех, когда был недоволен кем-то одним. А уж когда этот «один» — Антарес…       Нет, он, пожалуй, не единственный. Неуступчивость Оминиса, присутствие в доме Себастьяна и в придачу ссора с ней, Аустрой, да и проигрыш отца…       Воистину, всё оказалось хуже некуда.       Когда в последний раз у Ригеля появлялось так много поводов для гнева единовременно? Незадолго до смерти мамы?.. Но он был школьником и ничего толком не мог. Сейчас же в его руках находились они все.       Даже упрямый отец. И если вдруг Ригель вздумает…       Аустра вздрогнула от раздавшегося позади стука и, вскочив на ноги, резко обернулась.       — Прости, не хотел тебя пугать. — Оминис замер в дверном проёме их общего балкона и слабо улыбнулся. — Можно войти?       Она сердито фыркнула и приложила руку к груди, будто могла тем самым утихомирить грохочущее сердце.       — Зачем ты каждый раз спрашиваешь одно и то же?!       — Я уважаю личное пространство людей, — невозмутимо отозвался он всё с той же улыбкой. — Ты, видимо, от такого отвыкла.       — Не болтай ерунды. И закрой, наконец, дверь.       — Тебе холодно? — осведомился Оминис уже после того, как выполнил просьбу и вошёл внутрь.       — Нет.       Аустра снова села на кровать, но уже полубоком, и с любопытством посмотрела на брата. Он был без палочки, а всё же уверенно ориентировался в пространстве. Прошёл мимо кресла и жардиньерок с ирисами и лилейниками, что были расставлены между окон, и встал с противоположной стороны кровати.       — Без приглашения ты, значит, не сядешь?! — нахмурилась Аустра.       Затем забралась с ногами на постель и, подавшись вперёд, потянула Оминиса за рукав льняного светло-серого халата. Он не воспротивился. Осторожно опустился на самый край и мягко перехватил её запястье.       — Ты ледяная, — неодобрительно резюмировал он, и Аустре невольно — чтобы не стоять вот так на четвереньках — пришлось к нему придвинуться. Оминис тотчас же этим воспользовался и зажал между своих тёплых рук обе её ладони. — Зачем обманываешь?       — Ты пришёл меня отчитывать?       — Узнать, почему ты не появилась на ужине.       — Я была не голодна.       — Снова обманываешь.       Аустра хихикнула.       — Ну так что? — продолжал упорствовать Оминис, и, похоже, на него капнула вода, раз он вдруг дотронулся до её мокрых волос, а потом положил руку на не менее мокрую ночную рубашку. — Ты заболеешь.       — Ты упоминал, что Себастьян неплохо разбирается в Целительстве?       Шутку Оминис не оценил. С бесстрастным лицом снял халат и накинул на плечи Аустры. По телу тотчас же растеклось убаюкивающее тепло, и она, довольно улыбнувшись, положила голову на колени брата. Он забавно поморщился, когда стала намокать и его пижама.       — Если заболеем оба, то мне не будет обидно, правда?       — Ты бессовестная, — цыкнул Оминис, тем не менее осторожно запустив пальцы в рассыпашиеся по его ногам и кровати волосы. — Но если встанешь, я схожу за палочкой и высушу тебя…       — Именно поэтому я и не встану, глупый, — снова рассмеялась Аустра и едва не замурлыкала от того, какими приятными и расслабляющими были массирующие движения его пальцев по коже головы.       Она уже не помнила, когда открыла в Оминисе редкий талант успокаивать и умиротворять лёгкими ненавязчивыми прикосновениями. Будто бы он умел это с самого детства. Сперва из колыбели слабо тянул за волосы, затем играл с ними, пока лежал у Аустры на руках, а после на нетвёрдых ещё ногах приносил ей сорванные цветы и нелепо вплетал в косы. И всегда эта возня была бережной и чуткой, а оттого даже на дурацкие причёски злиться не получалось.       Влажные пряди скользили меж ловких пальцев, и Аустра могла поклясться, что скопленное за день напряжение испарялось аж из корней волос.       — Я так скучала! — блаженно протянула она, когда очередная волна мурашек прокатилась вдоль обмякшего тела.       — По мне? — Губы Оминиса изогнулись в кривой усмешке. — Или по массажу?       — А разве это не идёт только в комплекте?.. Что ты… Эй!       Аустра взвизгнула от щекотки под рёбрами, метнулась, хохоча и крича, к противоположному краю кровати, но далеко отстраниться не удалось. Обе руки Оминиса теперь мучали бока, подбивая извиваться лишь пуще.       — Ах ты!.. — Слёзы от захватившей истерики загораживали обзор, но Аустра, таки умудрившись вывернуться, добралась до рёбер Оминиса.       Он вздрогнул, а от того, что стоял на кровати на коленях, вдобавок пошатнулся.       — Ну, получай! — мстительно сказала она, прежде чем воспользовалась его нетвёрдой позицией и, защекотав активнее, уронила Оминиса на постель.       Наконец, он не выдержал и рассмеялся. Однако сам буянить не перестал. Выгибаясь, точно уж, Аустра путалась в своей ночной сорочке, халат каким-то образом обмотался вокруг ног, а Оминис, второй рукой пытаясь отбиться от её атак, доводил щекоткой до колик в животе.       — Прекрати! — завопила Аустра, когда от смеха уже почти не могла дышать, а затем, добравшись до шеи, скинула брата с себя.       Сквозь пелену из слёз она заметила, как сильно покраснел Оминис, и мигом взбодрилась.       — Аустра! — сердито фыркнул он, не прекращая смеяться.       — Ты первый начал!       Преимущество не задержалось надолго; он снова навис над Аустрой, словил и отвёл в сторону её запястье, а свободной рукой стал щекотать живот, рёбра, бока, под мышками, опять живот, а иногда и шею.       — Я тебя убью! — Безумно хохоча, рыдая и метаясь в отчаянных попытках вырваться, она могла только надеяться отпихнуть его, но никак не отплатить той же монетой. — Отпусти-и-и!       Едва ли через её всхлипы и визги Оминис что-либо расслышал или разобрал, а потому, собрав всю волю, Аустра вдруг затихла и замерла.       Как и ожидалось, он тут же остановился. Напрягся и телом, и лицом, в очевидном желании понять, не сделал ли больно.       Порой бесчисленные драки с Мебсутом приносили плоды: за годы противостояний Аустра нашла более-менее действенный способ освободиться из плена — хитрость была в том, чтобы правильно подгадать момент. Мебсут, конечно, таких возможностей почти не предоставлял, поскольку мало заботился тем, причинял ли боль. А вернее, именно это и служило первостепенным намерением.       Но Оминис — совсем другой разговор.       — Попался!       Аустра сделала ловкий трюк ногами, ощутимо ткнула брата в грудь, навалилась всем весом и опрокинула на кровать. Не медля ни секунды, оседлала и стиснула его бёдра своими.       И принялась пытать.       Оминис, почти не сдерживая смеха, выгнулся дугой; на мгновение Аустре показалось, что он вот-вот скинет её с себя, но этого не произошло. Не желая повторно уступить, она сжала ноги сильнее, пролезла пальцами под ворот его ночной рубашки и стала щекотать ещё безжалостней.       — Сдаюсь! Сдаюсь! — пыхча и морщась, взмолился он, а заодно вцепился в её талию. — Аустра! Хватит!       — Признай, что ты был не прав, — склонившись над его лицом, сурово приказала она. А для пущей убедительности провела, слегка царапая, ногтями по его ключицам.       — Я был не прав, — простонал Оминис. — Ты победила. Довольна?       Аустра не убирала холодные пальцы с его шеи; хотела погреться — недаром же он, явно мучаясь от жара, громко и хрипловато дышал.       — В следующий раз пощады не жди, ясно? И не смей вот так на меня нападать.       — Понял я, понял. Извини.       Грудь Оминиса тяжело вздымалась, и даже не прислоняясь к ней, можно было без труда услышать дикое биение сердца и почувствовать исходящее от кожи тепло.       — То-то же, — самодовольно хмыкнула Аустра и, медленно отстранившись, выпрямилась и немного ослабила хватку бёдер.       Оминис в ответ отпустил её талию и в демонстративном изнеможении спрятал красное лицо в ладонях.       — Не строй из себя неженку. Мне досталось больше, чем тебе.       — Неправда. Просто я не умею так громко кричать.       — Кто ж тебе мешает? — не без издёвки протянула Аустра и коснулась пальцами его рёбер. Он слабо вздрогнул в опасении, что она продолжит поясничать. — Я что, по-твоему, совсем подлая?       — Понятия не имею… — нарочито равнодушно сказал Оминис, раскинув руки в стороны. — Ты же мне не говоришь, почему пропустила ужин. А раз имеешь какие-то тайны, я и не представляю, что от тебя ожидать…       Аустра весело рассмеялась.       — Ну, грубиян, и где ты научился подобным манипуляциям? Достойный наследник Слизерина, я тобой горжусь.       — Не достойнее тебя, сестра. Плетёшь тут интриги наравне со всеми, а я за бортом.       — Опять болтаешь ерунду, — отмахнулась она. — Ты ещё успеешь наслушаться гадостей, а вот если не расскажешь сейчас о школе, воспоминания поблекнут, и я останусь ни с чем. Несправедливо ведь.       Оминис задумчиво пожевал губу и повёл головой в сторону балкона.       — Ты прочитала всё в письмах. Поверь, мои учебные будни не отличались разнообразием и событийностью, — отстранённо пробормотал он. — Блэк как терроризировал студентов, так и продолжает. Они отвечают тем же. Пивз помогает обеим фракциям с равным рвением и самоотдачей. Но, полагаю, наиболее содержательную и детальную хронику войн вёл Себастьян. Попроси его — он с радостью поделится всеми сплетнями.       Аустра прищурилась.       — Правда? Даже о тебе какая-нибудь найдётся?       — А теперь ерунду болтаешь ты, — скривился он. — Я никуда не лез, о чём и сейчас не жалею.       — Ну и дурак, — вздохнула она и случайно заметила, сколь неудобно скомкался подол её ночной рубашки. — Второго шанса вернуться в Хогвартс у тебя не будет. Если, конечно, ты не собираешься там преподавать — а как по мне, это отличная иде…       — Мерлин! — Оминис дёрнулся и с силой стиснул колено Аустры, когда она привстала, чтобы поправить сорочку.       — Что? Я сделала больно?..       Она недоумённо моргнула. Хотела было сменить положение, но, словно угадав её мысли, Оминис намертво схватил и вторую ногу, пригвоздив тем самым к кровати и к себе.       — Не двигайся!.. И вообще, слезь с меня, — с непривычной злобой прошипел он, а потом вдруг одним ловким движением сместил руки на талию и осторожно, но очень поспешно скинул с себя Аустру.       — Оминис?.. Ты в порядке?..       Он сел на кровати и, мрачно ссутулившись, ущипнул себя за переносицу.       — Зачем приходил Антарес?..       — Почём мне знать?! — Её тон вышел слишком порывистым, может, даже агрессивным.       Что вообще на него нашло?! Внезапная, отчасти нервная перемена настроения и темы.       Помешался на дурацком ужине, а теперь ещё вспомнил того, о ком Аустра старалась не думать. Однако его напрягшиеся плечи всколыхнули лёгкое чувство вины.       — Он пришёл к отцу, — тихо и неохотно произнесла она. — Ригель и Мебсут тоже там были. Наверное, обсуждали долги.       — Как они планируют расплачиваться?       — Оминис, я не знаю. Меня не посвящают в детали. Тем более отец сразу… ну, куда он мог отправиться? Играть, пить, зарабатывать неприятности.       — Мы окажемся на улице, — он поморщился и, наконец, придвинулся чуть ближе. Опёрся спиной об изголовье кровати и повернулся к Аустре.       — Ну, по крайней мере, ты тогда точно станешь свободным.       Оминис усмехнулся и довольно быстро нащупал её руку своей.       — Ты меня упрекаешь?       — Только за то, что летишь впереди метлы. Почему ты не слушаешь? Я ведь желаю тебе добра!       — Я понимаю, но… Аустра, ты пытаешься отсрочить неизбежное. Никогда не наступит тот самый идеальный момент для моего ухода. Всегда найдутся причины остаться, подождать подольше. А сколько? Я увязну здесь и сойду с ума. Прошло два дня, а я уже ощущаю… омерзение.       Аустра поёжилась от пробежавшего вдоль позвонков холодка. Нельзя было поддаться порыву взаправду отчитать Оминиса, как в детстве.       Ну почему её окружали одни самодуры, готовые отмахнуться от всех неудобных для них слов?       Что Ригель, вечно убеждённый в своей правоте, что Мебсут с примитивной страстью пакостить ради самих пакостей, а теперь ещё и Оминис.       Пускай отец и говорил, что все сыновья получились абы как, Аустра ясно видела — в той или иной степени, но они очень на него походили в этой сводящей с ума твердолобости. И потому она порой их всех ненавидела.       — Почему ты молчишь?       — А что мне сказать, Оминис? Продолжить тебя упрашивать?       Он сжал её руку чуть крепче.       — Мой уход ведь не единственная тема для разговоров, разве нет? — Оминис иронично изогнул брови, а пленчатые бельма будто бы стали светлее. — Ты расстроена, причём я уже застал тебя такой. Что случилось? Это связано с визитом Антареса?       Аустра скрипнула зубами. С невероятным усилием сглотнула рвущиеся ругательства и скривилась от того, насколько те оцарапали горло.       Оминис нахмурился. Он всегда удивительно чутко реагировал на малейшие изменения её настроения, а потому Аустре приходилось особенно непросто скрывать то, что знать ему не полагалось.       Теперь она намеренно медлила с ответом. Раз Оминис учуял беспокойство, убеждать его в обратном смысла не было, а вот сместить внимание…       — Антарес… там что-то связано с драконами и Лестрейнджем. Отец проиграл. Я думаю, он заложил всё. Но меня это не волнует. Когда он продал лондонский дом, я заранее попрощалась и с поместьем. Может, это даже хорошо, если его унаследует Антарес? Он однозначно распорядится имуществом ответственнее отца.       — Скорее, Ригель сожжёт здесь всё дотла, чем отдаст Гринграссам, — со странным весельем произнёс Оминис.       — Это не смешно. Ты ведь знаешь, как много…       — …Ригель делает для семьи, — закончил за неё он тем же небрежным тоном. — Но стоит ли оно того?.. Так отчаянно цепляться за прошлое в надежде вернуть то, чего давно уже не существует…       Аустра придвинулась и отпустила Оминису хороший подзатыльник.       — Не смей даже снова заводить эти угрюмые речи! Если бы все были такими беззаботными бунтарями и хулиганами, то мир давно бы рухнул.       — А что плохого?.. Эу!       За очередную шутку Оминис получил щелчок по уху и, потирая ушибленное место, рассмеялся.       — Балда! Я надеюсь, ты не травишь Себастьяна подобными заявлениями. Ещё чего и он свою жизнь решит загубить.       Оминис криво усмехнулся.       — Пф, кто кого пор… ладно, я понял, не надо меня больше бить! Ты сегодня такая злая, потому что голодная?       — Я просто устала, — честно призналась Аустра. — Отец чересчур раздражительный в последнее время. Надеюсь, он задержится в своих кабаках. Не хочу его видеть.       — Но меня за то же самое осуждаешь?       Оминис спровоцировал гневный выдох и желание дать ему уже по губам, но Аустра сдержалась.       — Помимо него, у тебя…       — …братья и сёстры, да, — язвительно закончил он. — А по сути мы друг другу чужаки. Ты ведь и сама понимаешь, что Мебсуту и Альхене нет дела до остальных, и это взаимно. Ригеля заботит только сохранность наследства, с младших спросу нет, я всех ненавижу, а ты…       — Раз уж начал, говори, — Аустра обречённо покачала головой и, чтобы немного отвлечься, принялась поправлять подушки.       Напасть какая-то.       Порой она ощущала себя дряхлой столетней старухой; иссохшей, потерявшей надежду и рассудок, а потому и бессильной.       Но ведь так не может длиться вечно?..       — Ты пытаешься всё и всех идеализировать, — бойко продолжил Оминис, — тратишь на это силы и время и совсем не думаешь о себе. Неужели тебя никогда не посещала мысль и ни на секунду не одолевала мечта просто взять и уйти?       Его запальчивое воодушевлённое побуждение, встревоженное, охваченное озарением лицо и взбудораженный окрылённый голос вызвали лишь улыбку.       Ах, как всё-таки он был мил! И юн…       Именно поэтому Аустра никогда не могла на него положиться, ведь любил идеализировать именно он. С оговоркой, что адресатом служила не семья, а жизнь за её пределами; далеко за окружавшим поместье лесом, возможно, и не в этой стране.       Поиски, поиски, поиски.       Оминис готов был прошерстить каждый уголок света в намерении найти и понять своё место и счастье, но ни за что не смирился бы с предложением начать с глубин родной души. Вот куда следовало окунуться.       Однако он не мог. Вернее, не хотел и страшно боялся наткнуться на нежеланные, но честные ответы.       Когда-нибудь, несомненно, он их найдёт. Столкнётся с неприглядной для себя правдой, но то был сугубо личный путь, и Аустра знала, что торопить его бессмысленно.       Хотя и лелеяла эгоистичную мечту отсрочить уход Оминиса в никуда, который не принесёт ему ничего кроме разочарования. Ведь и в школе, полной возможностей и поводов для счастья, он остался чужим — таким же окажется и во внешнем мире.       — Кому не приходило в голову сбежать из дома? — Аустра мягко рассмеялась, забираясь под одеяло.       Раздражение её улетучилось; вдруг страшно захотелось обнять Оминиса из последних сил и горячо расцеловать в обе бледные щёки. Как славно было потешаться над его мальчишескими смущением и протестом!       — Но со временем я поняла, что моё место здесь. Я дорожу им, боюсь потерять, а если это таки случится, по-прежнему буду пытаться сохранить тот максимум от нашего наследия, какой сумею. Хоть даже мамин сервиз или книгу. У всех имеется призвание и долг, Оминис. Мои долг и призвание пересеклись, и я исполню данное мне предназначение. А вот твои друг с другом конфликтуют. Поэтому… смело отправляйся на поиски своей истины, когда будешь готов. Я верю, что у тебя всё получится.       Оминис повернулся полубоком; на его лице застыло лёгкое замешательство. Это до боли знакомое выражение пробудило отголоски далёкого прошлого.       Да, пожалуй, сейчас он выглядел точь как в детстве: забавный и невинный в своей растерянности, в незнании, куда себя деть и что сказать; дозволено ли ему пойти хвостом за Аустрой или надобно остаться, плакать или смеяться, притихнуть или кричать. Казалось, Оминис выучился «ловить» её реакции быстрее, чем говорить, а подражать им стал задолго до первого неуклюжего шага.       Давно. Как же это было давно.       Но ведь не обязательно бросать всё в прошлом прямо сейчас?..       — Останешься со мной?..       — Без палочки я не смогу почитать тебе, — предупредил он после недолго молчания и кивнул на тумбочку, где обычно лежала «История Хогвартса».       — Ну, одну ночь я уж переживу, — фыркнула Аустра, призывно поправив вторую подушку.       Поколебавшись с секунду, Оминис неторопливо забрался под одеяло и лёг к ней лицом. Спокойный, не по годам умный, но непримиримый. Держать его в узде было глупой и бесплодной затеей, и тем ценнее для Аустры становились краткосрочные моменты их близости.       Каждое лето пролетало неумолимо быстро. Он возвращался в Хогвартс и не приезжал на Рождество.       А теперь не вернётся никогда.       Он переплёл пальцы своей руки с её, и на душе впервые за долгие месяцы настал безграничный покой.       — Я скучала по тебе, Оминис… — едва слышно произнесла Аустра спустя десять минут умиротворяющей и нежной тишины. Её разбивало только его размеренное дыхание да далёкий шелест листвы за окном.       — И я по тебе скучал, — ласково отозвался Оминис, а затем придвинулся, позволяя себя обнять.       Он пах свежестью и чистотой. Отголоском кипариса и лимона. Он сам был воплощением свежести и чистоты.       Молодой, наивный, но сильный и стойкий. Перед ним расстилались все дороги и ожидали двери в конце пути. Аустра не сомневалась, что он откроет каждую. Несгибаемый и стремящийся далеко ввысь, игнорирующий законы и ограничения, Оминис олицетворял их лес.       Обитель тайн, различных тварей и детская площадка давно забытых игр. Светлые воспоминания переплетались с непроходимой мрачной чащей, и если Аустра чего-то боялась — как бы он, её бесценный младший брат, совсем в себе не заплутал…       — Поклянись, что не уйдёшь, не попрощавшись.       Его ладонь мягко скользнула по её скуле, аккуратно откинула влажные пряди с лица и опустилась на спину.       — Клянусь, — прошептал он, невесомо поцеловав в макушку. — Спокойной ночи, Аустра.       Тепло чужого тела окутало, точно второе пуховое одеяло. Потяжелевшие веки слиплись под действием приторного чая, и осталось неясно, смогла ли Аустра пожелать спокойной ночи в ответ или так и заснула на полуслове в его долгожданных и трепетных объятиях…