The Fall of the Gaunts

      Ригель хмуро посмотрел на карманные часы и снова перевёл взор на залитый солнечным светом двор.       День выдался сухим и душным во всех возможных смыслах. Словно нечто планомерно высасывало силы и выпаривало живительную влагу отовсюду: из осунувшихся министерских работников, из раскалённого гравия и потрескавшейся земли, из всех деревьев и кустов, а заодно и из воздуха.       Тем не менее сам Ригель не ощущал ни упадка энергии, ни каких бы то ни было утомления или апатии. Им вот уже четвёртый десяток двигала возложенная на плечи ответственность, и если он позволит себе праздное уныние, мир покачнётся. Да, не весь — Ригель трезво оценивал степень своего влияния и мнительностью не отличался. Его волновал один единственный мир.       Собственный.       Нет, не департамент, хотя, чего таить, вышколенным им коллегам пришлось бы тяжко без умелого управленчества и наведённого порядка. На деле Ригелю все эти люди были безразличны. Он относился к ним как к полезным — или не очень — инструментам. Вовсе не из циничности и тщеславия, а из трезвого взгляда на жизнь. Работа есть работа — не больше и не меньше. Это средство, а люди, с которыми приходилось сотрудничать, — лишь прутики в метле, ворсинки в ковре или составляющие зелья. Для кого-то вышестоящего и сам Ригель представлялся частью чего-то целого — или к целому стремившегося, — и он с этим не спорил ввиду того самого отсутствующего у него тщеславия. Возможно, его польза и значимость были выше на фоне серых масс, но исключительно обоснованно и заслужено — недаром же прошли полные упорства и стараний годы.       Ну а своим миром Ригель считал этот дом. Эту семью со всем её величественным прошлым, затруднительным настоящим и туманным будущим. Целиком и без остатка она принадлежала ему одному.       Поэтому, невзирая на то, что от сегодняшней жары физически он не мучился, был ею как минимум недоволен. Если дурное самочувствие министерских «прутиков» совершенно не трогало, то факт, что отовсюду испарялась целительная влага, Ригеля глубоко возмущал.       Гравий, деревья, все кусты и мраморные горгульи — даже стены и спёкшаяся крыша дома! — а также прилегающие территории и хвойный лес страдали от засухи, а Ригель их страдания явственно чувствовал.       Беспощадное солнце нагло воровало то, что ему не принадлежало. Как воровал своё и проливной дождь, порой затапливающий подвалы дома и размывающий убранства материнской могилы. Да, редко, но и ветер наносил урон, выбивая стёкла из окон, выкорчёвывая растения и разнося песок и гальку, что царапала и без того щербатые колонны.       Слиться с родом и самим домом, его олицетворяющим, — таково было незавидное бремя Наследника. Эта тонкая, а вместе с тем нерушимая связь образовалась ещё в тёплой утробе; второй бесплотной пуповиной соединила душу Ригеля с достоянием Гонтов, и перерезать её было нельзя.       Попросту невозможно.       Следовательно, хотел он или нет, но ощущал себя одним целым со стенами, потолками и полом; со всеми комнатами, предметами интерьера и портретами предков; с запущенным садом и разбитым фонтаном во дворе — и совершенно не мог абстрагироваться от их безмолвных криков о помощи.       Скорбные плачи живого имения ранили душу. Оставляли на Хозяйском сердце такие же зазубрины и впадины, как от принесённых дикими порывами песка и пыли. Медленно, но верно, грозя сточить до основания, различные невзгоды и проблемы терзали наследие, а вместе с ним и Ригеля.       Раны, в свою очередь, покрывались рубцами. Одна, вторая, пятая… тридцатая, сорок седьмая, сто первая и далее до бесконечности — шрам соединялся с новым шрамом, переползал и перекрывал следующий, вздувался, а затем грубел. Снова и снова. Год за годом.       В итоге вокруг Ригеля выросла непробиваемая броня, прочность которой не уступила бы доспехам гоблинской работы.       Мать учила принимать всё с благодарностью и смирением, в любом человеке искать хорошее и благодарить за подаренный опыт. Как верный и преданный сын, Ригель уважал и ценил её мнение, но если бы взаправду следовал её советам…       Словом, благодарить он никого не собирался, да и искать хорошее в бесчестных подлецах тоже. Эти шрамы — исключительно его заслуга. Слабый человек давно сломался бы под тяжестью судьбы и долга, трус — сбежал, а дурак… ну, текущая ситуация целиком и полностью являла собой результат дурных решений дурных людей. В том, что ничего не рухнуло, была заслуга Ригеля, и более никого.       Поэтому, если бы он и решил кого-то отблагодарить, то послал бы цветы и бутылку хорошего эльфийского «Шато-Марго» разве что самому себе. Опять же, не из безосновательной, взявшейся на ровном месте гордыни.       Ригель смотрел на вещи незатуманенным, зорким оком, да и на людей тоже. Он доподлинно знал свои и чужие достоинства и недостатки. Не поддавался искушениям, так как знал, чем это чревато. И презирал тех, кто не умел совладать с собственными пороками.       Несовершенство лежало в основе каждого живого существа — в этом факте ничего зазорного не было. Его следовало принять к сведению и продолжить — или в кои-то веки начать — кропотливую, но необходимую каждому работу над собой. Однако большинство людей, слепых и ничтожных, кидались в омут из соблазнов с головой и по итогу так оттуда и не выплывали.       Подобных примеров на своём пути Ригель повстречал, к великому сожалению — и разочарованию тоже, — немало. А потому предвидел исход каждого жадного до впечатлений, власти, наживы, удовольствия или любого другого проявления безвольности и малодушия инфантила.       Впрочем, и среди них попадались выдающиеся в безнравственности и погрязшие в безобразном разврате личности. Они отличались некоторой смекалистостью и, как любил выражаться отец, «цепкой хваткой».       Пожалуй, слишком цепкой. Слишком бесстыдной, слишком дерзкой и слишком провоцирующей на ответные меры.       Внешность, привычки, манера одеваться и общаться, жесты, слова и истинные мысли, отражавшиеся на лице, — всё в Антаресе было отвратительным и ничтожным.       Ригель понял это в далёком детстве: разглядел лживую, научившуюся мимикрировать гнилую сущность за маской открытости и радушия.       Антарес был таким с малых лет. И ничего не изменилось и поныне.       То, что отец не любил его, знали все. Но отцу это чести не делало, ведь не любил он многих. И жён, и детей, и сестёр, и кредиторов с гоблинами и банковскими работниками, и старых «друзей», и новых собутыльников, и букмекеров, и почти всех людей, так или иначе мелькавших в его жизни. Да, Антареса, ввиду злости на его мать и постыдного гринграсского происхождения, он не выносил особенно сильно. До поры до времени. До сегодняшнего дня, когда добровольно призвал племянника в свой дом. В их дом.       В дом, который наследовал Ригель и который они могли потерять.       День за днём он делал всё, что было в его силах. С раннего возраста трудился во благо семьи и их утекающего сквозь пальцы наследия. Ещё в двенадцать пообещал отцу, что всё решит и исправит. Он не лгал. Он стал лучшим на курсе, уверенно поднялся по карьерной лестнице в Министерстве, завёл множество полезных знакомств, благодаря которым уладил не одну созданную отцом или дедом проблему. Он был близок к тому, чтобы погасить главный их долг у гоблинов, — оставалось подождать всего полгода до нужной суммы, но отец…       Всё кровью заработанное Ригелем и даже те крохи, что приносил Мебсут, поставил на Гологлазого дракона, а не на Хвосторогую. И сам факт того, что галлеоны ушли на столь глупое, созданное для последних болванов дело, и то, что подобный выбор, несмотря на внушительную череду побед Непальского и юный возраст Венгерской, не сделал бы и школьник, всё в равной степени провоцировало у Ригеля такую ярость, что хотелось нещадно карать каждого встречного.       Пальцы ловко перекручивали карманные часы, вдавливались подушечками в острые выступы драгоценных камней, и, видит Мерлин, всё оно рассыпалось бы в труху, если бы Ригель хоть на мгновение потерял контроль.       Что задумал Антарес? Его слова и действия не могли быть незапланированными и случайными. Он просчитывал всё, а потому и представлял угрозу куда бо́льшую, чем любой из многочисленных недругов их семьи. Вот и сейчас, с широкой улыбкой ведя разговор с Сэллоу, он, несомненно, прикидывал, как использовать олуха в своих подлых планах.       Как глупо.       Губы Ригеля изогнулись в презрительной усмешке.       Если припомнить, отец вскользь обмолвился о некоем неоднозначном и любопытном поступке Себастьяна, но представлялось решительно невозможным, чтобы даже самому опытному дельцу удалось выжать скудную каплю выгоды из людей такой породы. Пустоголовый и жалкий мальчишка. Чем он мог услужить?       Разумеется, Ригель не стал возражать против отцовской инициативы попытаться использовать нового иждивенца, но лишь потому, что из этого, несомненно, вышла бы отменная забава. Не пустые потуги Сэллоу вразумить упрямого братца, конечно же, а реакция самого Оминиса. Любо поглядеть, как скоро закадычная дружба останется у сопливых голубков позади.       Бесполезность этой лебезящей посредственности по имени Себастьян, на чьей деревенской веснушчатой роже легко угадывались и страх, и неуважение к ним, Гонтам, позволила не утруждать себя какими-либо опасениями из-за расчётливости Антареса. Пусть попробует использовать его, если захочет. Кузен только развяжет Ригелю руки, и он тотчас же прихлопнет обоих мерзавцев.       Однако ухмылка медленно начала сползать, когда со стороны сада вышла на свет женская фигура.       Смердящий шакал.       Наигранная любезность, не сходящая с похотливого лица улыбка, ужимки и невероятная настойчивость, с которой он лез к Аустре с самого детства, не оставляли ему и шанса на искупление.       Обычно Ригель не вмешивался. Предпочитал наблюдать со стороны за тщетными попытками ублюдка подобраться к его сестре. Она была достаточно умна и — что куда важнее — научена Ригелем никому не доверять, а потому он не беспокоился. Напротив, даже испытывал холодное удовлетворение, когда видел озлобленность в крысиных глазах Антареса. Оба они понимали, кому истинно и навечно была предана Аустра, и оба знали, что это уже неподвластно изменить и самим небесам.       Антарес всегда завидовал. Всегда жаждал заполучить чужое. Присвоить все заслуги, качества и вещи Ригеля. И каждое новое поражение — а Антарес предсказуемо во всём проигрывал — лишь разжигало неуёмные аппетиты. И чем сильнее ощущался его зловонный голод, тем приятнее было Ригелю снова и снова разбивать кузена в пух и прах.       Зародившееся десятки лет назад противостояние могло бы длиться вечно. Если бы не одно «но».       Если бы не легкомыслие отца к наследию Ригеля.       Да, Антарес надеялся на победу. На сей раз шансы его оказались непростительно высоки, а потому и допустить малейшую ошибку значило в мгновение ока потерять всё. Стать никем. Перестать быть собой.       Невозможно.       Антарес не победит. Ригель не проиграет.       Пока в груди гулко билось сердце, руки ни за что не отпустят по праву принадлежащее им, а если Фортуна повернётся спиной, Ригель утащит за собой на дно любого, кто посмеет посягнуть на его собственность.       И её саму заодно.       Потому что столько, сколько сделал Ригель, для этой семьи не сделал никто. Без него всё погибнет. А раз так, он сам решит, когда всему настанет конец.       Но наступления конца он не ждал. Напротив, всячески старался избежать. Мешали вредители. Мешали такие, как Антарес. Они были опасны тем, что чётко сознавали свои желания, имели намерения, строили планы. Но мешали и такие, как Сэллоу. Слепые, точно щенки, пока не способные самостоятельно питаться и жить, однако, стоит им вырасти, как захотят оттяпать кусок побольше с хозяйского стола. Обернутся волком поздней ночью. Принесут хаос и раздор.       Но всех вредителей объединяла необходимость их скорейшего истребления.       Тем более если они решат действовать сообща.       Аустра, наконец, отбилась от пиявки и увела вторую — то есть Себастьяна — играться обратно в сады. Дети. Они всё ещё дети. И он, и Оминис, этот непокорный дурак. А порой и Аустра.       Да, только порой.       Потому что с возвращением Оминиса она вновь взяла на себя лишнее. Почти перешла границы дозволенного. А с появлением Себастьяна грозилась совсем выбиться из рук и забыть все преподанные ей уроки.       Что же, это поправимо.       Доселе не было ситуации, с которой Ригель не мог совладать. Как не было ни одного человека, способного без последствий бросить ему вызов и безнаказанно воспротивиться.       Не желая смотреть за царственной походкой Антареса, наверняка со слюнями воображающего, что их имение уже его, Ригель в раздражении отвернулся от окна.       Отец, как повелось, сидел в своём любимом кресле. Забавный, но показательный нюанс. Он принимал гостей исключительно здесь. Личный кабинет был ему неинтересен, а позже и вовсе передан Ригелю. Отцу нравилось, что гости вынуждены были стоять — ведь иной мебели, на которую можно опуститься, тут попросту не имелось. Не проситься же, в самом деле, на кровать.       Столь ничтожный способ для самоутверждения Ригеля обычно веселил, но не сегодня — ввиду на редкость скверного настроения.       «Совсем как мальчишка», — устало подумал он, а вслух сказал:       — Пришёл.       Отец нервно зыркнул в окно. Со своего места ничего, кроме неба, он видеть не мог, но лицо его, однако, сморщилось так, будто прямо со двора в комнату настырно лез Антарес.       — Сучье племя! Преподать бы ему урок.       — Как можно, — пропустив в голос ровно столько ехидства, сколько не мог заметить отец, покачал головой Ригель. — Наше уязвлённое положение…       «…в котором виноват лично ты…»       — Драконью кучу я клал на это положение, — гаркнул отец, со злобой отряхнул штанину от невидимой пыли и закинул ногу на ногу. — Ничего, он своё получит…       Мрачное обещание подразумевало скорую расплату, но Ригель знал, что на деле за ним ничего не стояло. А потому фраза «получит своё» приняла совершенно иное значение.       И оно не понравилось.       Цирк. Шоу. Представления. Отец это обожал: громко орать, стучать и грозить кулаками, скалиться и причитать. А толку?       Вот и теперь он захотел произвести на племянника впечатление. Неужто правда верил, что на Антареса это подействует? Ни на кого бы не подействовало.       Боятся должники, а не должников.       Но Ригель знал и то, что идти напролом — удел нетерпеливых дураков. Лучше проиграть сражение, но не битву. Впрочем, сегодня — да и по жизни тоже — он не собирался сдаваться. Лишь позволит Антаресу на миг вкусить запах ложной победы. Пускай расслабится, поверит, что всё в его руках, — так легче будет вырвать то, что он успел забрать. А за то, на что он положил глаз, впору оторвать и сами липкие ручонки.       Раньше Ригель мог бы задаться вопросом, для чего весь этот фарс, но вопрос уже давно закрыл. Для отца это способ выплеснуть злость, для Антареса — возможность покрасоваться и пощеголять мнимым остроумием всем назло.       Что же касалось Ригеля, то он точно не получал от происходящего удовольствия и просто вынужден был работать с неприглядной действительностью и незрелыми, охочими до праздных забав людьми.       Его успокаивало одно: все представления рано или поздно заканчивались, а с ними заканчивались и треклятые актёришки. Зрители же продолжали жить свои жизни за пределами тесных, полных аляпистой бутафории и дешёвых декораций сцен, в то время как для артистов это было смыслом существования. Лишить их его — и все пустые, выстроенные и сформированные на чужом внимании личности рассыплются и рассеятся на ветру.       Ригель этого и ждал. Более того, он собирался поспособствовать скорейшему завершению развернувшейся помпезной нелепицы.       Что же.       В дверь постучали, и шоу началось.       — Войдите, — буркнул отец после того, как обменялся с Ригелем взглядом.       Дубовая дверь отворилась с тихим скрипом. Широко улыбаясь, порог переступил Антарес Гринграсс.       — Дядюшка, — вежливо поклонился он, а затем кивнул Ригелю, — милый братец! Рад вас снова видеть. Надеюсь, не заставил ждать?       — Заставил, — скривился отец.       — Ах… да, признаюсь, виноват, — Антарес состроил скорбную мину, стянув уголки губ вниз. — Я имел удовольствие повстречаться с самим воплощением очарования — с ma cousine Аустрой. Будем честны: вы не можете — и не посмеете! — винить меня за то, чему не в силах противостоять ни один мужчина!       — Аустра, значит… — задумчиво постукивая пальцем по подлокотнику, протянул отец тоном, не предвещающим ничего хорошего.       Ригель метнул в отца предостерегающий взгляд, но тот предсказуемо проигнорировал призыв к благоразумию и посмотрел на Антареса с неприсущей ему заинтересованностью.       — Вы с ней неплохо ладите, а? — спросил отец.       Антарес вскинул брови. Неопределённо помявшись, он прикрыл за собой дверь, оттянул ворот мантии, словно тот сдавливал ему шею, и стыдливо улыбнулся.       Ригель наблюдал за шутовскими кривляниями и посекундно преисполнялся бо́льшим презрением. И всё же было любопытно, что предпримет наглый таракан дальше…       Разделял ли отец это любопытство? Или его волновала лишь выгода?.. К несчастью, Ригель и здесь знал правильный ответ.       — Ну-с, дядюшка, — вздохнул Антарес, — лгу я неумело и скажу как есть: Аустра меня недолюбливает. Почему? Сам не знаю. Смею предположить, — он кинул беглый взгляд на Ригеля, — что её неприязнь ко мне передалась по наследству… или с воспитанием… а может, с молоком матери, кто ж его разберёт? Ха-ха-ха. Но как бы там ни было, кузину я люблю всем сердцем, такой вот я безнадёжный дурак… Вы ей этого не говорите, но я… м-м, даже умиляюсь детской вредности. Забавно, ха-ха, наблюдать…       — Ты много болтаешь, Антарес, — брезгливо фыркнул отец. — Этот поток слов можно было сократить вдвое, если не втрое. Но ладно, я тебя понял. Аустра — дура. Это всем ясно…       — Ну что вы, дядюшка…       — Не перебивай. Аустра — дура. Я уж знаю своих детей, да получше многих! Даже лучше них самих. Но положительные качества и у неё есть, так-то. В хозяйстве нет-нет да разбирается, хоть и паршиво. Что там дальше? Характер скверный, но переучить можно. Бабу ещё никогда не было лишним поколотить как следует. Ну и недурна девка, да, всё остальное наживное. Что скажешь про Альхену?       — Услада для глаз, дядюшка, — мечтательно улыбнулся Антарес.       — Это правда, — согласился Ригель. — Все, кто её видел, не могут упомнить ведьмы красивее на своём веку.       Отец устроился в кресле поудобнее. Подпёр кулаком подбородок и, не мигая, воззрился на племянника.       — Я тоже из их числа, дорогой кузен! — защебетал Антарес и сделал два шага ближе к центру комнаты. — Альхена — луна, чистый снег января и нежность лепестка белой розы… И всё же она так холодна… Не обессудьте, дядюшка, но Аустра — моя любимица из кузин. Шипастая, конечно, но зато сияет как солнечный зайчик! Да, сияет не для меня, но от беглого — и, смею заверить, очень скромного! — взгляда на неё расцветает и поёт бренная душа вашего верного слуги.       Лоб отца медленно разглаживался по мере того, как говорил Антарес. Зато зубы Ригеля сжимались всё сильнее.       — Альхена тупа, а не холодна. Но ум у женщин встречается крайне редко. Ну, Салазар им судья… Я ищу дочерям мужей, Антарес, — чуть помолчав, объявил отец. — Со швалью родниться не хочу и не буду. Ты меня понимаешь?       Антарес растерянно заозирался по сторонам — точно ждал, что некие другие присутствующие, видимые ему одному, как-то прояснят ситуацию.       Какая безвкусица — пытаться играть столь пошлую наивность, когда все трое знали, зачем и почему здесь собрались.       — Вы хотите, дядюшка, чтобы я вам кого-то порекомендовал?.. — едва не промурлыкал Антарес, в пустые глаза которого понемногу просачивался животный голод. — У мистера Крауча подрастает сын, Мабон, если не путаю, он чуть младше кузин, но человек редких талантов и…       — Я сказал, что шваль меня не интересует. Все, кто не нашей крови, шваль. Ты собираешься жениться, Антарес? Если так, то чище и достойнее моих дочерей тебе не найти. Выбирай любую. Разве что Серпенту ещё года два подождать придётся…       Повисла вязкая тишина.       Антарес побледнел, посерел, а затем залился румянцем.       Крыса. Подлец. Что он о себе возомнил?!       Пальцы Ригеля дрогнули в несокрушимом желании схватиться за волшебную палочку и четвертовать ублюдка прямо тут.       — Ах, дядюшка… — Антарес неторопливо вынул из нагрудного кармана расшитый цветочным узором платок и в напускной растерянности промокнул им взмокший лоб. — Вы меня убиваете…       Жаль, не взаправду.       — Прекрати обезьянничать, — гаркнул отец. — Я задал тебе вопрос: хочешь ты жениться или нет? Если да, то на ком?       — Хочу, дядюшка, безусловно и безоговорочно хочу… О, нет — мечтаю! — примирительно улыбнулся Антарес. — Для меня была бы честь взять в жёны Аустру…       — Превосходно, — приторно улыбнулся ему Ригель в ответ. — Но с нашей стороны было бы в высшей степени бесчестно умолчать о её…       — Это неважно, — отмахнулся отец. — Любовь всё стерпит. Не так ли, Антарес?       Он уж открыл рот и собирался было что-то сказать, но дверь позади кузена распахнулась после короткого стука и на пороге показался Мебсут.       Весьма кстати.       — Ты опоздал, — отец бросил на него сердитый взгляд и, плеснув себе огневиски, недовольно опустошил стакан. — Только и можете, что воровать моё время, олухи.       — Не моя вина. Задержали в Министерстве, — спокойно ответил Мебсут, прикрыв за собой дверь. Затем бегло осмотрелся и занял место напротив Ригеля; облокотился о комод, откуда открывался не менее удобный вид на всех присутствующих. — Что я пропустил?       — Сватовство, братец, — сощурился Ригель. — Нашу дорогую Аустру хотят взять в жёны. Ты не рад?       — О чём ты? — Брови Мебсута в недоумении сошлись к переносице. — Мы давно с ней обручены.       — Это уже устаревшая информация, — непринуждённо продолжил Ригель, сцепив пальцы за спиной. — Твоя бывшая невеста приглянулась более видному жениху, поэтому можешь пожелать им счастья. Это будет очень благородно с твоей стороны, а в наши нелёгкие времена сильно недостаёт бескорыстных людей, великодушно готовых меняться возлюбленными.       — Довольно, я не желаю выслушивать провокационный бред, Ригель!       — Нет, отец, — предсказуемо побагровевший от злости Мебсут не позволил ему вот так просто замять неудобную ситуацию. — Это что, значит, правда? Почему я слышу об этом лишь сейчас? Вы всё решили без меня?       — Как неловко, — опечаленно проговорил Антарес, приложив руку к груди. Будто у него имелось сердце. — Право, я не думал, что стану причиной семейной неурядицы…       — Никакая это не неурядица, — огрызнулся Мебсут. — Ты это с самого начала спланировал, признавайся!       — Не имею ни малейшего понятия, о чём ты, милый мой кузен, — невинно отбился Антарес и смиренно опустил обе ладони на свою нелепую трость. — Я узнал о желании дядюшки породниться минутой раньше тебя. Это преступление?       — Кто мы такие, чтобы осуждать любовь? — усмехнулся Ригель. — Не серчай на него, Мебсут. Антарес не виноват, что положил глаз на Аустру, а не на Альхену. Хотя, признаюсь, выбор весьма… специфичный.       — И вправду… — насупившись сильнее, пробормотал Мебсут. — Как ты мог не выбрать Хену? Красивее неё не родилось пока никого. Аустра и в подмётки ей не годится, не говоря уже о том, что она порченая сука.       — Как грубо! — придушенным голосом ужаснулся Антарес.       — Я тебе, — поверх его возмущения разразился ругательствами и отец, — язык оторву, Мебсут, за то, что говоришь такое о невес-с… сестре!       — Ты и сам так выражался.       — Закрой рот, щенок! — Отец с силой ударил по подлокотнику кресла. — Я её породил, я её и ругаю, и хвалю, коли заслужит. Вот когда наделаешь своих детей, хоть розгами их попинай — меня не касается.       — Справедливое замечание, — степенно кивнул Ригель. — И всё же мы вернулись к тому, на чём остановились. Недостаток Аустры, который, разумеется, нисколько не портит её как потенциальную жену, может быть вопросом принципа для уважаемого и чистокровного мага. Мы ведь не собираемся нагло обманывать Антареса? Всё-таки он не чужой человек, а уже член семьи…       — Ты ведь знаешь, — сказал Мебсут, крайне недоверчиво прожигая дыру в нелюбимом всеми госте.       — Прошу прощения? — вежливо справился тот.       — Про Аустру. И ты готов закрыть на это глаза?!       — А, вон оно что, — Антарес понимающе улыбнулся. — Но ведь и ты, брат, готов закрыть на это глаза, иначе почему так возмущаешься моему выбору?       — Я — другое дело! — процедил Мебсут, угрожающе шагнув ему навстречу. — У меня не было возможности отказаться…       Каков кретин.       — Но теперь-то возможность у тебя появилась, — Антарес ожидаемо воспользовался чужой глупостью. — А ты всё ещё недоволен…       — Альхена… — Мебсут уже пыхтел от злости и негодования. Умные мысли и прежде посещали его не шибко часто, а в подобных ситуациях он напрочь лишался скудных остатков мозгов. — Альхена, она… она…       — Красива, нежна, да-да-да, — не без иронии закончил за него Антарес. Наконец, толстая маска дала новую трещину, и сквозь неё отчётливо просочилась в комнату омерзительная вонь. Таким было всё его начало. — Но, дорогой мой Мебсут, — с той же сахарно-ядовитой интонацией продолжил он, — я ценю в дамах не только внешность. Увы, пускай меня сочтут законченным хамом, но вяленая рыба выступит куда лучшим собеседником, чем наша прекрасная Альхена.       — Ты, сукин сын! — вскричал Мебсут, молниеносно направив остриё каштановой палочки на кузена. — Повтори-ка!       Антаресу не пришлось уворачиваться. Он, впрочем, и не собирался. И бровью не повёл, когда ненадолго оказался под прицелом. Зато отец, еле уловимо взмахнув рукой со своего места, отточенным, будто плеть, невидимым ударом по щеке сбил Мебсута с ног.       — Я велел тебе заткнуться, — в раздражении крикнул отец, на лице которого, вразрез с интонацией, проступило довольство. — И успокоиться. Не реви, точно девка. Я не собирался тебя обделять, сын.       Мебсут, держась за краснеющую щёку, стиснул зубы и медленно поднимался на ноги.       — Чего?.. — хрипло спросил он, обведя всех непонимающими и подозрительными глазами, от злости ставшими из розовых красными.       — Антарес… — Отец отпил из стакана и задумчиво прищурился. — Как поживает Шаула?       — Вашими молитвами, дядюшка, цветёт и горя не знает. Просила передать вам глубочайшее почтение. Сожалеет, что так редко видится с дражайшей семьёй.       — Неужто? — фыркнул повеселевший отец. — Ну, мы могли бы это исправить. Ей ведь пока не подобрали жениха?       — Нет, дядюшка.       — Как думаешь, понравится ей Мебсут, а?       — Вы шутите… — пропыхтел тот, сместив яростный взгляд с отца на кузена.       — Какая прелестная мысль! Почему бы и нет? — словно не услышав чужого негодования, беззаботно улыбнулся Антарес. — Узнают друг друга получше и сами примут решение!       — Ну, что, Мебсут? — спросил отец, выразительно изогнув бровь. — Хочешь себе Шаулу в невесты? Покраше Аустры будет.       Ригель испытующе слегка склонил голову набок, когда брат ошалело на него посмотрел. Похоже, новостей за раз на Мебсута свалилось многовато, и тот едва мог их переварить.       — Не лети впереди метлы, — добродушно посоветовал ему Антарес. — Я не тот человек, который насильно заставит родную и горячо любимую сестру выйти за того, кого не любит она и кто не любит её. К чему такая жестокость?.. Проведите немного времени вместе, пообщайтесь. Если не понравитесь друг другу, так тому и быть. Поэтому ничего не бойся.       — Я и не боюсь, — рыкнул Мебсут. Однако лицо его, несмотря на распухшую щёку, чуть расслабилось. — Но это… это…       — Рискованно, — закончил за него Ригель. — Мебсута можно понять. Что ему делать, если Аустра уже выйдет замуж, а с Шаулой ничего не получится? Остаться холостяком до конца жизни? Расточительно по отношению к нашей крови.       — О, ну я не смею никого торопить в столь щекотливой, требующей такта и внимательности ситуации. Нам, джентльменам, сродни преступлению ранить неотёсанным вероломством нежных дам. Лично я за такое добровольно заключил бы себя в Азкабан до конца дней! Предоставлю право моему дорогому кузену выбрать первым. Пускай погостит месяц-другой у нас. Умница Шаула выходила сад. Он, разумеется, не столь широк, как ваш, но прекрасен. Любому понравится.       — Я не собираюсь никуда уезжать из дома!       — Почему бы и нет? — Ригелю пришлось вмешаться, когда он понял, к чему вёл хитрый жук. — Если Шаула — да даже Аустра — станет твоей женой, Мебсут, надобно обновить супружеские покои. На это уйдёт время.       — Я вовсе не…       — Или пускай Шаула переедет к нам, — басом прервал их спор отец. — Не вижу никаких проблем.       Идиот.       Сделал буквально то, чего хотел Антарес.       — Ах, замечательная идея, mon cher oncle! — немедля воскликнул тот. — Уверен, Шаула будет в восторге от возможности вдоволь насладиться обществом не только потенциального жениха, но и дорогих кузин.       — Вот и порешили, — торжественно заявил отец, поднявшись с кресла.       Антарес подлетел к нему и, ловко стянув перчатки, горячо пожал обеими руками руку отца. А заодно и вручил призывно звякнувший золотом бархатный мешочек.       — Вы не представляете, какой приятный сюрприз мне сделали, дядюшка!       — Да-да, — прорычал он, с брезгливой поспешностью высвободившись из хватки Антареса. — Детали обсудим позже. Все вон. И без того задержали меня, охломоны.       Мебсут удалился первым, не забыв одарить кузена неприязненным взглядом. Тот, впрочем, совершенно не обратил на него внимания и на секунду застыл в проёме.       — A bientôt, дядюшка!       Отец ничего не ответил; приманил мантию и стал одеваться. То ли в очередной кабак, то ли на какие-нибудь игры. Вероятно, всё сразу.       Антарес, наконец, выпорхнул из комнаты, и Ригель, не дойдя до двери, вопросительно посмотрел на отца.       — Потом поговорим, — небрежно бросил он и засунул мешок во внутренний карман мантии. — Мне некогда, Ригель. Каков он, а! Ну, ничего. Помяни моё слово, сын: сегодня они у меня попляшут! Черти носатые. Обобрать вздумали, ха!       — Хорошего вечера, отец. — Ригель скривил рот в улыбке, которую видеть никто не мог, и покинул комнату в особом раздражении.       Сплошь и рядом. Тупые люди сплошь и рядом.       Мерзость.       Кстати о ней… Антарес уже спускался на второй этаж, когда Ригель, не сильно, в общем-то, спеша, нагнал его.       — Ба! Это ты, брат! Вышел меня проводить?       — Я похож на дворецкого? — холодно осведомился Ригель.       — Ну что ты, mon ami, — заливисто рассмеялся Антарес, на слишком раскрепощённый манер спускаясь по лестницам. — Скорее, на радушного и гостеприимного хозяина! Надеюсь и самому однажды таким стать.       Не в этом доме.       — Вижу, ты уже упражняешься.       Отыгрывая святую простоту, Антарес удивлённо вскинул брови.       — Mon cher frère, ты мне льстишь, неприлично льстишь! Тем паче что ранее я проявил вопиющую бестактность. Я, представляешь, имел удовольствие познакомиться с другом нашего Оми. Какой приятный юноша этот Себастьян, скажи? Очень, очень приятный. А я не сообразил позвать их в гости. Боюсь, с Марви и Сенни мы с Шаулой не справимся — слишком уж они заводные. А вот Оминиса, Себастьяна и мою дорогую Аустру я бы охотно пригласил на чай. Эти трое так хорошо ладят! — мечтательно пролепетал Антарес; они как раз дошли до холла, когда он вдруг остановился у подножия лестницы и, заговорщицки заозиравшись по сторонам, озабоченно нахмурился и понизил голос. — Правда, должен признать, что соседство такого завидного парня с моей возможной невестой не может не волновать… Что поделать, брат, я не слишком в себе уверен! Как считаешь, стоит мне беспокоиться? Развей же мои страхи, не томи!       Ригель выслушал этот поток фарса с непроницаемым лицом. Внешнее спокойствие не сильно отличалось от внутреннего. Столь дешёвая провокация с его стороны показалась даже несколько оскорбительной. Неужто это говорящее насекомое всерьёз понадеялось вызвать ревность к вшивой дворняге?       Мог постараться получше.       — О чём речь, Антарес? Ты сомневаешься в порядочности моей сестры? Полагаешь, она опустится до того, что предпочтёт порченую кровь истинно чистой?       Несмотря на ту же притворно радушную улыбку, Ригель без труда заметил проблеск ярости в стеклянных бездушных глазах.       Всего лишь наполовину.       Гонт наполовину, но мнил себя равным им.       Нет ничего преступного в грязи, если она знала своё место — пускай лежит. Но если, уверовав в свою безнаказанность, она вздумает сделать поползновение в чужой дом…       — Безусловно, ты прав, брат! — с великим облегчением вздохнул Антарес и похлопал себя по широкой груди. Затем похлопал уже по карманам мантии, вынул оттуда маленький железный коробок с конфетами и протянул Ригелю. — Зря, зря… — Он покачал головой на отказ. — А может, и нет… я их как попробовал — так и не отвык. Представляешь, даже дырку в зубе заработал!.. Что я там говорил? А, точно! Да, я, как и ты, не вижу в ma cousine и тени недостатка. Но ведь искренняя молодая влюблённость не порок! Сердцу не прикажешь… тем более девичьему. А уж когда под боком такой парень!       Он закинул одну лимонную конфету себе в рот и захрустел ею, аки плебей.       Прямо как в детстве.       — Ты переоцениваешь мистера Сэллоу, — тем же пренебрежительным тоном ответил Ригель, начиная раздражаться. — В любом случае он гость моего брата. Я не вправе его выпроваживать даже ради твоего спокойствия, Антарес.       — Ну что ты! — едва не подпрыгнул тот. — Как бы я посмел… такая дерзость… нет, я же не деспот. Какой хороший брак начинается с запретов и ограничений? Я, по секрету, тот ещё романтик… Верю и надеюсь, что, когда мы начнём больше времени проводить avec ma chère Аустрой, она мне откроется. А там уж свет, цветы и счастье, брат! Ради жены хоть дракона свалю!       — Да… драконы, — медленно кивнул Ригель, намеренно проигнорировав очередную вызывающую чушь, и едва не поморщился от распространившегося повсюду сахарного запаха лимона. — Слышал, славный получился поединок. И Непальский Гологлазый дракон был весьма хорош, не так ли?       Антарес, продолжая самозабвенно хрустеть леденцом, поудобнее опёрся на трость, а вторую руку, с зажатым в нею коробком, упёр в бок.       — О! Не то слово! Трибуны вопили! От страха или восторга — гриндилоу разберёт, но я чуть не оглох… А propos, я и не знал, что ты интересуешься такими вещами.       Как тут не интересоваться, когда почти всё семейное состояние ушло на чёртовы ставки? И этот шут, сверх необходимого введённый в курс дела, имел дерзость невинно хлопать ресницами!       — Я тоже не знал, что твой близкий друг — Корвус Лестрейндж — курирует все бои… — одними лишь уголками губ улыбнулся Ригель. — Не сомневаюсь, что и для него стала шоком победа Хвостороги.       — Э-э, брат, я здесь, увы, не советник, — сказал он, дожевав, наконец, конфету. И сразу закинул в ненасытную пасть вторую. — Однако посмею заметить, что свирепее Хвосторог драконов не сыскать.       — Воистину, это так. Но ведь она юна и вполовину пока не выросла, как должна… — с напускной задумчивостью отозвался Ригель. — Не будь Гологлазый в самом расцвете сил, подкреплённый опытом и дюжиной овец, я и сам бы поставил на Хвосторогу. Признаться, нахожу её победу весьма… необычной… Тем более ты знаешь, мимо моего отдела нередко пролетают разного рода слухи. Дескать, в страну завезли ужасное по свойствам вещество… одна единственная капля которого намертво свалит и гурга великанов. Интересно, сколько капель потребуется, чтобы замедлить реакцию и рефлексы дракона?.. Как считаешь, Антарес?       Снова. Мелкий, почти призрачный жест — его крупные пальцы чуть плотнее сжали набалдашник уродливой и безвкусной трости.       Ригель заметил это, даже не опуская взгляда — настолько Антарес был бездарным, хоть и чрезвычайно энергичным и старательным актёром.       — Ну, брат, повторю: ты мне льстишь, задавая такие узкоспециализированные вопросы. Разве я могу владеть той информацией, коей не владеешь ты?.. Я уж молчу про твои обширные связи. К слову, я наведывался в «Боргин и Бёркс» на прошлой неделе. Они тепло о тебе отзывались. Прости уж мою сердобольность, но я был так горд… Заверил, что обязательно передам тебе их почтение и благодарности! Рад знать, что ты не покидаешь своих старых товарищей — нынче верность редкое дело. А что касается этого загадочного вещества, полагаю, стоит поинтересоваться как раз у них. Уж малыш Боргин не откажет своему спасителю! Но если ты хочешь обсудить это лично с Корвусом…       — Нет нужды, — сощурился Ригель. — Это входит в обязанности нашего доблестного Аврората, а не в мои. Если я ничего не напутал, то Мебсут упоминал о ведущихся там расследованиях…       — Неужели? — Голубые глаза Антареса в изумлении округлились и стали походить на два хрустальных и искушающе хрупких шара. — Впрочем, учитывая, как неспокойно нынче в Лютном, да и Спиральной тоже, это неудивительно. Страшные вещи творятся на улицах. А сколько гадостей гуляет по рукам и продаётся тут и там… Уповаю, что виновника сих злодеяний покарают. Ну, а Корвус всенепременно окажет следствию максимальную поддержку. Честнее него человека не найти на всех Островах!       — Хотелось бы верить, — усмехнулся Ригель, плавным жестом призвав Антареса следовать за ним. А точнее — убираться восвояси. — Как поживает его красавица-жена? Давно о ней ничего не было слышно…       Как и ожидалось, кузен прикинулся святой овцой.       — Ах, и вправду… — Теперь с причмокиванием упоённо посасывая конфету за щекой, Антарес покорной, но неспешной походкой направился за Ригелем к двери. — Увы, она слаба здоровьем, а наш беспощадный к нежным созданиям климат… Могу понять, почему она предпочитает средиземноморский! Светлейшая женщина…       — Да, имел честь завести с ней знакомство. Ну, буду надеяться, что муж оказывает ей все полагающиеся почести. Толки ходят разные. Я, разумеется, наобум не ставлю под сомнение чью-либо порядочность, однако общественность… м-м… не слишком доверяет порой излишне вспыльчивому гоблинскому ставленнику…       — В самом деле? — Антарес озадаченно покачал головой. — Удивлён, удивлён. Ага-а! Могу предположить, почему так сложилось… ха-ха! Внешность у Корвуса, чего таить, примечательная. Я и сам его поначалу побаивался. Экая челюсть! Волевая — ух! А взгляд! Чем не бык?! Но если серьёзно, брат, то меня печалит повальная мода на неприязнь к нашим милым маленьким друзьям…       Ещё бы не печалила — ни в одном достойном доме Гринготтский советник желанным гостем не будет.       — Твоим друзьям, Антарес, — мягко поправил Ригель, остановившись в десяти футах от входной двери. — Но я рад, что ты так избирателен в своих предпочтениях касательно выбора… э-э, как бы точнее выразиться, круга общения. Весьма полезные связи, стоит отметить. Букмекеры, гоблины… в наши дни незаменимые люди… и не люди тоже… Что ж, вижу, ты уже уходишь.       — Как всегда проницателен, mon cher! — Антарес расплылся в отвратной улыбке и звонко хрустнул в последний раз проклятым леденцом. — Рад был повидаться! Молю, не забывай — я рядом. Подставлю крепкое плечо! С моими верными друзьями мне всё не помеха! Ах, да. Будь так добр, поцелуй Аустру вместо меня. Несчастное моё сердце… я видел её полчаса назад, а кажется, прошла целая вечность! Ну, удаляюсь, удаляюсь. Но не прощаюсь надолго! Ха-ха-ха!       Антарес воздушной походкой вылетел во двор, и массивная дверь закрылась за ним с тихим щелчком, заглушив скрип стиснутых Ригелем зубов.       Лживая обезьяна и её скользкие дружки. Вся эта нелепая братия — Лестрейнджи, Краучи, Роули и Малфои.       Упрямство отца обходилось дорого, но, Салазар свидетель, и Ригель не отдал бы сестёр и дочерей мерзким ублюдкам. Спелись меж собой, оскорблённые отказами. А их алчность росла как на волшебных дрожжах.       Ещё вчера находившиеся на грани разорения Лестрейнджи сговорились с гоблинами и присвоили содержимое чьих-то гробниц на далёком континенте, а теперь, приплачивая браконьерам, подмяли под себя все игровые дома; Краучи, спаивая Европу, вовсю разливали по бочкам вино и коньяк; Роули оккупировали самые плодородные земли Уэльса и его окрестностей; ну а Малфои… Были хуже них всех вместе взятых. Вчерашние дружки магловских королей, присосавшиеся к золотой казне и разбогатевшие на спекуляции с валютой.       Пожалуй, стоило пошевелить Фоули с их потешной опекой над зверятами и подкинуть идей для расследований — Корвуса за его выходку с Гологлазым надлежало покарать первее прочих, ну а они… однажды дождутся своего часа.       Настоящий Змей обглодает разожравшиеся туши до самых костей. Нет, даже их не оставит — раздробит сперва в щепки, а после сотрёт в порошок.       Но до тех пор следовало набраться терпения. А заодно разузнать кое-что о бледной, но непростительно назойливой моли.       Она поселилась в доме, который принадлежал Ригелю и который он обязан был защитить. Любой грызун иль самый мелкий жук — всех без исключения ждал один исход.       Бесславный, но справедливый. Жестокий, но заслуженный.       А главное — единственно верный.