Над гнездом кукушки

Я просыпаюсь с беззвучным криком. На улице светло, и охотника нигде не видно, к моему облегчению. Дверь, конечно же, снова заперта. Мой взгляд цепляется за брошенную книгу, которая вызывает во мне воспоминания вчерашнего. Я съеживаюсь и убираю ее подальше, ища что-нибудь другое почитать. В любом случае, мне ничего не остается, кроме как ждать.

***

Охотник снова возвращается вечером. В этот раз он в основном молчалив. Меня это устраивает. Он меняет повязку на голени и обрабатывает порез на горле, о котором я уже успела забыть. Он обматывает мне шею бинтом, легкое давление которого напоминает мне ошейник. На ужин снова рагу, от которого меня начинает подташнивать. Я гадаю, придется ли мне его есть всё время в течение заключения. Как долго он собирается держать меня здесь? Перебарывая себя, я спрашиваю его об этом, нарушая тягучую, напряженную тишину. — Пока твоя нога не заживет. Потом, ты будешь ходить на охоту, со мной. Я прикусываю язык, чтобы не огрызнуться, и пытаюсь дышать глубже. Хорошо-хорошо, пусть он продолжит верить в свои бредни. Так даже лучше для меня. Как только у меня появится выход наружу, я сразу же сбегу. А пока, надо ждать. Я продолжала успокаивать себя этой мыслью до тех пор, пока я не отключилась.

***

Так прошло несколько дней (недель, месяцев? Я не могла точно сказать). Было сложно следить за временем в изоляции без календаря и без часов. Я пыталась считать закаты и рассветы, но, в конце концов, я сбилась со счета. Охотник отсутствовал большую часть времени, а когда возвращался, то редко сам заводил разговоры. На ужин всегда было рагу. А затем сон. И так каждый. Чертов. День. Я стала чувствовать зуд напряжения под кожей, будто мои нервы пытались покинуть мое тело. Я стала более вспыльчивой и подозрительной, что не играло на руку моей роли «хорошей послушной жертвы». Мне нужно было срочно выйти на улицу, почувствовать ветер на лице, услышать шелест деревьев, ощутить снег под своими ногами, но как назло, рана на ноге заживала довольно медленно. Это сводило меня с ума. Сегодня я весь день ходила по хижине кругами, так как у меня не было ни сил, ни желания сосредоточиться на «местной литературе». Один раз я пыталась взломать замок на двери, в другой — я пробовала разбить окно табуретом, и всё, кончено, безуспешно. Я сгрызла все ногти в ожидании вечера (впервые я так сильно нуждалась в присутствии другой души, даже если она была самым настоящим кошмаром). Когда я услышала звук открывающейся двери, я сразу же подскочила к выходу, чем застала охотника врасплох. — П-привет, Мейсон, — мой язык сжался при звучании имени, которого я избегала произносить даже в своих самых глубоких мыслях. — Могу я выйти погулять? — я придвинулась вплотную к его телу, чувствуя дуновение свежего ветра из не до конца закрытой двери позади него. Я бы давно уже выбежала, если бы громадная фигура не перекрывала весь путь. — Пожалуйста? — я использую все остатки своей харизмы, чтобы выглядеть как можно более милой, невинной и послушной. Охотник скептически смотрит на меня. Он удерживает меня, когда я непроизвольно начинаю тянуться к выходу, и захлопывает дверь. Я готова закричать, когда ветер перестает касаться меня. — Твоя нога всё еще заживает, — голос возвращает меня в реальность. Охотник до сих пор меня настороженно приобнимает, словно я рванусь в любой момент к двери. Возможно, я бы так и сделала, если бы не знала, что он сразу меня поймает. — Но она зажила, видишь? — я чуть махаю ею и из-за всех сил стараюсь не скривиться от колючей боли. Это не особо убеждает охотника. Он чуть поворачивает меня, обращая внимание на большое пятно крови на задней части голени, которое я тщательно пыталась скрыть. Мое нервное метание по хижине днем заставило снова открыться рану. — Н-да, я вижу. Возвращайся в кровать. Я готова перегрызть ему горло, но вместо этого я встаю на цыпочки здоровой ноги, обхватываю его лицо руками и грубо целую с зубами. Это, кажется, застает его врасплох, но он быстро приходит в себя и отвечает на поцелуй, полностью обняв меня. — Пожалуйста, мне нужно это, пожалуйста-пожалуйста, — я шепчу между поцелуями. Охотник рычит, кусая, прежде чем неожиданно подхватывает меня и несет в сторону кровати, кидая меня поверх шкур и прижимаясь ко мне. Я чувствую его твердость у своего бедра, когда он покусывает мою шею. — С-стой, стой! — я извиваюсь, толкая его в плечи, но он не поддается, навалившись на меня всем весом. — Прекрати! Я не хочу! Он на секунду отрывается, чтобы посмотреть мне в глаза. — Правда? А мне казалось, тебе это нужно было. — На улицу! А не… это. — Но чтобы что-то получить — это надо заслужить, не так ли? — он ухмыляется. Я чувствую, как внутри моей груди нарастает дрожь предательства. Я знала, что довериться убийце — это гиблое дело, но за столько времени, проведенного здесь, когда меня кормили, заботились о моих ранах и, самое главное, не трогали, не требуя ничего взамен, я поверила, что, возможно, он не опустится до такого. Видимо, я ошибалась. Мои глаза были плотно закрыты, так что я не видела выражение лица охотника, когда он слез с моего дрожащего тела. Прошла минута, когда ничего не произошло, и я слишком боялась открыть глаза, чтобы посмотреть, в чем дело. Так что я продолжала лежать на кровати в неудобной и напряженной позе, практически не дыша. — Каждое действие имеет последствие… Поэтому не делай того, о чем ты бы стала жалеть. Я слышу, как шаги отдаляются, и судорожно выдыхаю. Я не чувствую облегчения. Это продолжало грызть меня, пока ночью, в конце концов, я не дала волю эмоциям. Я впервые плакала с тех пор, как оказалась в этом проклятом лесу. Я не плакала, когда к моему горлу был приставлен нож, я не плакала, когда я зарывалась лицом в его пах, я не плакала, когда медленно умирала на холоде от кровопотери. Интересно, что изменилось в этот раз. Я размышляла об этом до тех пор, пока не заснула, чувствуя горечь слез и мягкие поглаживания чужих пальцев, пытающихся успокоить меня.

***

— Собирайся. Придя снова вечером, охотник внезапно бросает мне одежду. Она другая — теплее, чем та, в которой я изначально оказалась в лесу. В этот раз я не спрашиваю, кому она принадлежала. Меньше знаю — крепче сплю. Я одеваюсь молча и без пререканий, хотя и не совсем понимаю, к чему всё это. Мысль выйти на улицу освежает, но настораживает из-за событий пары дней назад. Я замечаю, как охотник экипирует арбалет, и гадаю, не решил ли он избавиться от меня наконец. Где-то в глубине души я искренне надеюсь на это. Когда мы выходим, я глубоко вдыхаю холодный воздух — воздух свободы. Всё выглядело как давно забытый, но такой родной, желанный сон — скрип деревьев, дуновение ветра, журчание ручья где-то вдалеке, а если очень хорошо прислушаться, то можно было бы услышать даже белок, скребущих когтями по деревьям. Такое количество поступающей информации дезориентировало и захватывало одновременно. Никогда я еще не была рада пребыванию на улице. Эйфория утихает, когда охотник просит меня подойти к нему. Я подчиняюсь. К моему удивлению он поднимает меня на руки, и я вскрикиваю от неожиданности, вцепившись в его куртку. — Что ты делаешь?! Он весело хмыкает на мою реакцию. — Тебе нельзя перенапрягать ногу, не так ли? Так что успокойся, у нас долгий путь. Я не понимаю, что он задумал, и мне это не нравится. — Куда мы собираемся? Он обдумывает свой ответ несколько секунд, прежде чем заговорщицки улыбнуться мне. — Увидишь.

***

Пройдя лабиринт из деревьев, мы выходим к обрыву, который открывает вид на всю горную местность. Я не сдерживаю восхищенного вздоха, завороженная красными вечерними облаками. Охотник усаживает меня на поваленное бревно, и я только сейчас замечаю небольшой лагерь, явно приготовленный заранее. — Ты вывел меня на прогулку? — я морщусь с недоверием. — Ага, — он отвечает непринужденно, сосредоточившись в основном на разведении огня. Меня не устраивает такой ответ. — Почему? — я запинаюсь, — точнее, что ты захочешь от меня взамен? Он приподнимает брови и кидает на меня мимолетный удивленный взгляд. — Ничего. Теперь моя очередь удивляться. — Но ты ведь говорил… — Я знаю, что я говорил, — он перебивает меня. — Считай… что я человек большого сердца. Я смотрю на него несколько секунд, осмысливая сказанное. Моя растерянность сменяется недоверием, а затем чувством жгучей иронии. Я издаю несколько прерывистых, тявкающих смешков, наполненных сарказмом. — Смешно, — мой сухой голос заставляет охотника полностью оторваться от своего дела и прищуриться, глядя на меня. — Хорошо, — говорит он через мгновение. — Я передумал. Взамен я хочу, чтобы ты слушала меня во всем сегодня, — это напрягает меня. — Иди сюда, я покажу как разводить огонь. Мое напряжение снова сменяется растерянностью. Я приподнимаю одну бровь, затем хмурюсь. — Я знаю, как разводить огонь. Мне уже приходилось делать это множество раз, если ты забыл, — мой голос полон горечи. — С помощью огнива — да. Но у он не всегда будет под твоей рукой, так что в экстремальных случаях ты должна уметь это делать из подручных средств. Иди сюда. Я закатываю глаза, и подхожу к нему. Я пустыми глазами смотрю за тем, как он трет трутовик по дереву, объясняя что-то, что я не слушаю. Вместо этого я сосредоточена на мысли, что этот придурок до сих пор хочет превратить меня в кого-то вроде него. Я чувствую привкус желчи на языке, когда мне в руки внезапно вручают длинную ветку. — Вот, поддерживай огонь, пока я добуду что-нибудь поесть, — он встает, доставая свой арбалет. — Ах да, я надеюсь мне не стоит напоминать тебе, что я найду тебя, если ты решишь сбежать. И помни, действия имеют последствия. — Да-да-да, иди уже, — я закатываю глаза и махаю рукой. Он уходит, и я остаюсь одна. Я смотрю некоторое время на огонь, затем мой взгляд впивается вглубь леса. Впервые у меня появляется шанс сбежать. Но охотник прав — он поймает меня и точно не поблагодарит за это. Вероятно, он снова запрет меня в хижине, и больше никогда не даст мне шанса выйти на улицу. Я кусаю губу, продолжая пялиться в лес… Но, может, всё же у меня получится? Что если он единственный раз дает мне возможность быть снаружи и это мой последний шанс? Мои пальцы впиваются в землю подо мной. Я еще некоторое время всматриваюсь в деревья, прежде чем перевести взгляд обратно на огонь. Надо быть умнее, хитрее, и не бросаться в каждую попавшуюся возможность, которая может мне сделать только хуже. К тому же, последствия работают и в обратную сторону. Повысится ли его доверие ко мне, если я останусь? Даст ли он мне снова возможность выйти на улицу? Может, если я снова поплачу… Солнце довольно скоро садится за горизонт, и небо заволакивает тьма. В этот момент охотник возвращается с двумя зайцами в охапку. Он показывает, как снять с них кожу и подготовить к готовке. Затем он вручает мне вторую тушу, заставляя повторить. Я несколько секунд смотрю в глаза мертвого зайца, ничего не чувствуя. Возможно, это следствие эмоционального истощения, я думаю. Я повторяю действия охотника, хотя и выходит с неровностями. — Ты молодец, — он улыбается мне, когда я закончила, и помещает тушки на самодельный шампур. Я игнорирую его. Время готовки проходит в молчании. Это почти комфортно сидеть так на свежем воздухе около огня. Почти… Я стараюсь не давать плохим мыслям омрачить мое долгожданное времяпровождение снаружи. Мои глаза цепляются за белую точку на горизонте и я перевожу свой взгляд полностью на небо, беззвучно ахая. Звезды. Множество звезд, идеально видных на чистом небе, и одинокая Венера, медленно катящаяся к горизонту. Я завороженно смотрю на это. В городе никогда не было видно звезд из-за засвета, и лишь иногда я выбиралась подальше от него, чтобы посмотреть на них. Сейчас кажется, будто это было целую жизнь назад. Мое сердце сжимается от этого. Мои мысли прерывает толчок и я оглядываюсь, замечая протянутую готовую тушу. Я автоматически шепчу «спасибо», задумчиво глядя на нее. Я делаю пробный укус. Вкус, конечно, так себе без специй, но я слишком голодна и слишком устала от рагу, так что я активно вгрызаюсь в плоть. Мне не требуется много времени, чтобы прикончить мясо. Я чувствую тепло и удовлетворение от полного желудка. В голове пролетает мысль, что, возможно, что всё не так уж и плохо. Возможно, я могла бы жить с этим… Меня прерывает внезапная холодная дрожь в задней части шеи. Я оглядываюсь назад, в темную глубь леса, но ничего не вижу. Напряжение меня не покидает. — В чем дело? — охотник замечает мое переменившееся настроение. Я не отвечаю — не могу. Я продолжаю вглядываться темноту позади меня, словно парализованная. Если я обернусь, если отведу взгляд, то это будет стоить мне жизни — я чувствую это. Кажется, что воздух сгущается. Не слышно ни скрипа деревьев, ни треска сухих веток в костре. Мое дыхание прерывается, когда я слышу тяжелое дыхание. — М-Мейсон… Оно тяжелое и голодное. Очень голодное. Я слышу, как когти скребутся, готовые к скачку. — МЕЙСОН! Я кричу, вскакивая со своего места, которое через секунду оказывается разломанным огромной лапой. Еще одна секунда — и огромная фигура рычит в агонии, прежде чем тяжело свалиться на бок, скуля и, в конце концов, затихая. Это фигурой оказывается громадный медведь. Из одного глаза у него торчит арбалетная стрела, глубоко погрузившаяся внутрь. Я тяжело и неровно дышу, всё мое тело трясется. Я вздрагиваю, когда горячая рука ложится на мое плечо. Я оглядываюсь на Мейсона, который выглядит не менее взволнованным. — Ты в порядке? Я могу лишь прерывисто кивнуть. — Тогда время идти домой, — он коротко поглаживает мое плечо в утешении, прежде чем отпустить. Я молча с ним соглашаюсь.

***

После этого вечера мы пришли к некому негласному соглашению с Мейсоном. Он периодически выводит меня на прогулки — взамен я учусь каким-то охотничьим штукам. В целом, меня это устраивает. Ментальное здоровье мне важнее гордого одиночества в изоляции. К тому же мне понадобится здоровый ум и дух для побега. Говоря о последнем, каждую вылазку я анализировала местность и составляла карту, зарисовывая ее на страницах книг. Я составила примерный план действий, который поможет мне выбраться отсюда. Всё идет хорошо. Остается только дождаться заживления моей ноги, чтобы иметь полные силы для побега. Я не осознавала, сколько времени прошло, пока в одну из вылазок не замечаю подснежники. Я не могу поверить, что уже весна. Мои мысли прерываются криками. Я вскидываю голову, прислушиваясь, как и охотник, который сразу достал арбалет. Похоже, какое-то животное попало в ловушку… Нет, не животное. Человек. Во мне всё холодеет. Человек. Живой человек. Здесь. Мой пульс учащается. — Жди тут, — Мейсон опускает меня на землю и быстро уходит в сторону звука. Я понимаю, что кто бы не попался в ловушку, он долго не промучается. Я чувствую привкус разочарования из-за того, что ничем не могу помочь несчастному ублюдку. Я пытаюсь утешить себя тем, что такова жизнь — сильнейшие пожирают слабейших. Я слышу резкий щелчок взводимого курка за спиной. — Не двигайся. Руки вверх, — незнакомый знойный голос прорезает густой воздух. — Так мне не двигаться или поднять руки? — я стараюсь сохранять голос спокойным. — Заткнись! — что-то больно врезается в мою спину. — Подними руки, повторять не буду, — практически шипит. Я решаю не испытывать судьбу и подчиняюсь. Я слышу хруст снега, когда незнакомка встает передо мной. Она примерно моего возраста, и я гадаю, что она могла здесь забыть. В ее руках находится ружье. Она скептически осматривает меня, прежде чем насмешливо хмыкнуть. — Любимый питомец убийцы, беспомощный и беззащитный, полностью в моем распоряжении. Я хмурюсь. — Это должно быть недоразумение… — Я сказала тебе заткнуться! — она кричит, наставляя на меня дуло для убедительности, но я всё равно продолжаю. — Я не питомец. Незнакомка смеется почти истерически. — Так я и поверила. Конечно, он же всего лишь таскает тебя как какую-то принцессу по лесу. О! Или может у вас двоих есть более извращенное название для своих отношений? Можешь мне не говорить его, мне не интересно, — она кривится в отвращении. — Позволь мне объяснить… — Я не хочу слышать твои жалкие объяснения, ты… Ее перебивает второй незнакомый голос, более легкий и нежный. — Давай ее хотя бы выслушаем, Ретчи. Я стараюсь не оборачиваться, помня про направленное на меня дуло. — Ты быстро. Убийца тебя не заметил? — Нет, всё прошло отлично. — Хорошо, — взгляд незнакомки снова впивается в меня. Она дергает меня за одну из рук, толкая меня вперед, а затем снова дулом в спину. — Ты. Веди нас в ту берлогу, в которой ты живешь с этим ублюдком. Только быстро. И выкладывай всё, что знаешь. Я так и делаю. Я рассказала им практически всё, начиная с аукциона и заканчивая встречей с ними. Девушка со знойным голосом — Ретчи — отнеслась очень скептически к моему рассказу, но, по крайней мере, еще меня не застрелила. Другая девушка — Пилбоу, как она представилась — отнеслась ко мне с большим сочувствием. Она рассказала, что их было изначально трое и их тоже похитили для аукциона (я гадала, когда Мейсон успел еще закупиться и на какие деньги). Оказавшись в лесу, их подруга была убита практически сразу. Оставшись вдвоем, они смогли продержаться достаточно долго при поддержке друг друга. И заметив меня с охотником, они сразу же заприметили меня, как удобную мишень. Мои зубы сжались при этих словах, но я продолжала сохранять хладнокровие. Когда мы дошли до хижины, Ретчи снова ткнула дулом в мою спину. — Открывай. — Она закрыта. Я слышу раздраженное цыканье, прежде чем раздаётся оглушительный выстрел рядом с моим боком. Я отшатываюсь, когда вижу разрушенный замок, но меня сразу же заталкивают внутрь. — У нас не так много времени. Нам нужна карта, оружие, еда, в целом всё, что может пригодиться. Девушки заходят в дом, осматривают его, забирая всё, что нужно, и разрушая то, что не нужно. Я чувствую странную смесь раздражения и собственничества. В конце концов, на протяжении долгого времени это был мой дом тоже. Но я стараюсь стряхнуть это чувство. — Черт возьми, неужели у этого придурка нет никакой карты? — Ретчи рычит, роясь в шкафчике и бросая все книги из него на пол. — У меня есть зарисовки местности. — Так давай их сюда! Столько грубости и никакой благодарности. В голове мелькает мысль специально их задержать, чтобы Мейсон их обоих убил. Ну, может не обоих, лучше только Ретчи. Но я знаю, что он не пощадит Пилбоу, так что я откидываю эту мысль. Я направляюсь спокойным шагом к одной из книг, которая была так беспардонно брошена на пол, заляпанный грязью и снегом с ботинок девушек. Практически неосознанно я также подбираю свой карандаш, выпавший из книги, и прячу его под рукавом. — Держи, — Ретчи грубо вырывает книгу из моих рук и судорожно листает изрисованные страницы. — Н-да, очень скупо. Я даже вижу, как вообще оно нам помо… — Нашла! — Пилбоу радостно пищит, доставая ключи от машины из комода. — Молодец, мышка! — Ретчи скалится в улыбке. Я отстраненно наблюдаю за их счастьем. — Теперь нам надо найти его машину и свалить отсюда нахрен! — она переводит взгляд на меня, — ты же знаешь, где его машина, не так ли? — Нет, — я хладнокровно отвечаю. Повисает молчание. Довольное лицо Ретчи снова вытягивается в хмурости. — В смысле? Твой папочка не показывал тебе свою тачку? — Ретчи, это грубо. Она же одна из нас! — Пилбоу ее одергивает. Я морщусь от ее желания защитить меня. На моем лице расползается пустая улыбка, когда я сосредотачиваю внимание на Ретчи. — Нет, не показывал. Она рычит, дергая себя за волосы. Через несколько секунд она, кажется, успокаивается. — Хорошо-хорошо-хорошо! Мышка, иди пока на улицу, следи, если убийца объявится. А мы еще немного здесь поищем. Я слышу в ее голосе еле заметную наигранность. Пилбоу, однако, нет. Она выходит, закрывая дверь, и мы остаемся с Ретчи один на один. Какое-то мгновение она не двигается, смотря в пол. Затем, она резко поднимает глаза и дуло ружья на меня. Я не дергаюсь. — Ничего личного, приятельница, — она почти мило улыбается мне и качает головой. — Я просто априори не могу довериться тому, кто спит в одной кровати с убийцей, — она кивает в ее сторону. — Ну и в конце концов, не зря говорят «третий — лишний», хах? Время будто бы замедляется. Я слышу ее вдох, как она его задерживает, как ее липкий палец накрывает спусковой крючок, я слышу, как она отчитывает в своей голове, и когда счет подходит к концу, я сжимаю карандаш в своей руке и со всей силы вгоняю ей в глаз. Секунда. И Ретчи визжит в агонии, как животное, которым она является. Ружье выпадает из ее рук, но палец успевает нажать на крючок. Я слышу выстрел, но не чувствую его. Я наваливаюсь на неё, вгоняя карандаш ей в глаза, щеки, шею. Во мне бушует сила. Я разрываю ей кожу, оставляя колющие раны. Снова. И снова. И снова. И снова. И снова. Финальным ударом я всаживаю карандаш ей в лоб, ломая череп. Я делаю резкий вдох, откидываясь назад и только сейчас замечая, что весь пол вокруг меня залит кровью. Я растираю лицо руками, но понимаю, что растираю по нему кровь. И не только чужую. Я снова делаю глубокий вдох и, поднимая глаза, замечаю перед собой Пилбоу с широко раскрытыми слезящимися глазами, трясущимися руками, а в них — ружье, направленное на меня. Ну, видимо это конец, самый настоящий конец, не так ли? Я смиренно слежу за тем, как она кладет палец на крючок, когда внезапно через ее лоб пронзается арбалетная стрела. Тело падает, и я вижу Мейсона, стоящего в проходе. Я издаю смешок, скорее похожий на кашель, при мысли о том, насколько же я рада его видеть. Но затем меня пронзает режущая боль в боку и я падаю. Мейсон быстро подхватывает меня, отодвигая одежду от моей раны. — Ничего серьезного, выстрел ничего важного не задел, всё будет хорошо, всё будет в порядке — он прерывисто бормочет, а затем заглядывает мне в глаза. Он нежно гладит мое лицо, размазывая кровь по нему. — Только посмотри, какая ты красивая, — он улыбается, и я невольно улыбаюсь тоже. — Ты так идеально расправилась со своей добычей, мой любимый зверь. Видишь, ты такой же охотник, как и я, — он прижимается своим лбом к моему. Я чувствую головокружение при осознании того, что я сделала (или, может, это просто было из-за потери крови). Я убила человека. Живого человека. И я не чувствую раскаяния. Я чувствую только зуд под кожей, требующий еще. Я никогда не смогу вернуться в город и жить нормальной жизнью. Никогда. Никакой специалист не сможет исправить то, что было сделано со мной в этом лесу. Теперь я это понимаю. Я изменилась. Изменилась безвозвратно. Теперь я — охотник.

=

«…В целой стае три гуся

Летят в разные края,

Кто из дому, кто в дом,

Кто над кукушкиным гнездом…»

Считалка