Лето в аду

Дни в деревне протекали медленно, спокойно. Если жизнь в городе ощущается как купание в океане — в огромном, глубоком, где морские течения, цунами, ураганы, люди, словно роившиеся облака пчёл; то коротание времени здесь, в деревне — это теплая вода в маленькой тихой и такой прозрачнойреке, что можно посчитать каждый камень и водоросль на дне; это перебирание трав и цветков, сидя возле берега и подставляя лицо румяному небу; легкий и быстрый завтрак; чтение бабушкиных книг (в основном это был Рембо или Гёссе, и Хао уже знал несколько стихотворений Рембо наизусть, до такой степени зачитывался); думы о городской жизни, кормление котов и иногда мысли о парне у озера. События того вечера до сих пор не оставляли Хао, возвращались снова и снова, словно старые близкие друзья, о которых ты вспоминаешь с ностальгией и теплыми чувствами (воспоминания о разодранных в кровь коленях и выпитого стакана воды посреди игры, так хорошо и до боли ломающей кости приятно). А может, наоборот, как нежеланные гости, перед которыми ты не можешь закрыть дверь. Утром, когда солнце еще не успевало окончательно проснуться и начать нещадяще обжигать кожу, почти как пирография, где вместо дерева Хао, а вместо огня длинные и цепкие, ползучие и сжигающие лучи солнца, он просыпался: ставил босые ноги на прохладный от вошедшего через окно ветра пол; быстро, будто, если он выйдет на пару секунд позже, от приятного утреннего ветра не останется и следа, застилал кровать; шире прежнего открывал окно и, почти сбивая с двери сухие бабушкины цветы, осыпавшиеся пряной пыльцой и путая волосы, бегом направлялся к ней на помощь. Он чувствовал себя как в детстве, все туда же к разодранным коленкам и бокалу теплого топленого молока по вечерам. Роса щекотала ноги, ветер легко перебирал пряди волос на голове, солнце приятно оставляло румяные поцелуи на подбородке. Таз с абрикосами, которые они только что собрали с бабушкой, стоял совсем рядом и касался бедра, Хао потянулся к фрукту и повертев его несколько секунд в руках, сделал укус. – Ну и не скучно тебе здесь со мной целыми днями время коротать? Хао на миг замер, он никогда не задумывался о скуке здесь, времяпровождение в деревне рядом с бабушкой было его отдушиной, возможностью не утонуть в глубоком океане, где тебя растерзают хищные акулы, возможностью не попасть к сети-призракам в лапы, которые свяжут руки и ноги без малейшего воздуха даже для небольшого вдоха, оставив задыхаться на дне, где вода только кажется небом с лучами поблескивающего солнца, слишком легко перепутать. — Нет, бабуль, я так отдыхаю. — Хао сделал еще один укус абрикоса, а потом подумав, решил добавить: — А кстати, мне вчера удалось поговорить не только с утками. Сок абрикоса хитрой змейкой пробрался под рукав рубашки Хао, оставив неприятное и липкое ощущение на коже. — Там был ещё какой-то парень, уронил своей велосипед и спугнул мне птицу, представляешь, — Хао по-доброму возмущался, поэтому конец предложения он произнес на тон выше. Ну как так, думал Хао. Сначала утку спугнул, потом еще сидел и улыбался донельзя красиво. Хао аж захотелось топнуть ногой как в детстве. Бабушка, у которой, сколько Хао ее помнит, улыбка не сходила с лица, и сейчас стояла щурилась глазами. — Ну а я что говорила! Есть деньги, есть вино — и друзья найдутся. — Да ладно тебе, бабуль. Какие еще друзья, скажешь тоже. Отмахнулся. Женщина рассмеялась и потрепала по голове, прямо как в детстве. Друзья у Хао были, это уже не друзья детства, с которыми в любую секунду, в любую погоду можно пойти исследовать берега рек и озер; делить одну булку на всех, отламывая уже не совсем мягкие, но все еще пряно пахнущие куски слегка зелеными от отравы и пыльцы пальцами, закидывая в рот набегу; ступать на мокрую от росы траву босыми ногами, не обращая внимания на колючие листы какой-нибудь овсяницы, которая впивается в жесткую кожу на пятах — это друзья взрослой жизни, где даже, чтобы погонять мяч по траве, людям нужно выстраивать график, обводя свободные дни и минуты. С Рики они познакомились на первом курсе университета, когда тот пытался купить у Хао сделанную домашку и ответы по всем предметам, где цифры встречаются больше одного раза. — Ну, пожалуйста. Блондин сжал плечо Хао. — Нет, что пристал-то, я же сказал, мне лень. — Хао дернул плечом, в надежде сбросить руку, как надоедливую букашку с волос. — Да ладно тебе, я даже заплачу! Хао понял, что блондинчик и правда был в отчаянье, казалось, он вот-вот может расплакаться. Хао испугался, что его водная история, начавшаяся с самого утра, когда он попал под дождь, продолжится сейчас, еще и успокаивать придется, а чужих слез он боится, да и вообще, кто в здравом уме откажется от лёгких денег, поэтому решил согласиться. Так их взаимовыгодные отношения превратились в то, что они стали собираться в выходные поиграть в приставку. Однажды Рики притащил с собой еще одного парня, честно говоря, тот выглядел как самый очаровательный щенок, которого правда хозяева не стригли никогда в жизни, с беспорядком на голове и глазами-бусинами, оказалось, это парень Рики. Хао в целом дорожил своими друзьями, но уставал, поэтому и сбегал сюда, ближе к ромашкам, голубому небу, теплым тихим вечерам, холодной россе по утрам и, возможно, к незнакомцам. Рики в это время кидал как будто все мемы, которые только попадались ему на глаза. Одним днем, в момент, когда Хао как будто бы перечитал уже все возможные книги Рембо на бабушкиных полках, он решил добраться до того озера снова. Какие-то глупые мысли и надежды на то, что он встретит там того самого Ханбина, крутились у него в голове, Хао честно, честно пытался убедить себя, что глупо думать, вспоминать и тем более надеяться на еще одну встречу с рандомным человеком у озера, но, кажется, логичные решения все же не его сильная сторона. В этот раз Хао было слишком трудно крутить педали, он ехал слишком медленно, собирая ногами пыльцу с травы и, возможно, насекомых, которые не выдержав ветра, скользили обратно на землю. Спертый, горячий воздух, солнце уже было на последнем вздохе, перед тем как окончательно провалиться в сон, оставив после себя лишь висячую в воздухе духоту, которую сотрет собой вечерний ветер и серебренное пятно, укравшее все голубые и светлые цвета на небе. Хао аккуратно бросил свой велосипед под деревом и принялся проверять свои карманы (нужно было убедиться, что печенье, которые он опять взял с собой, не вывалилось из карманов), нащупав вкусности, он спустился вниз. Первая мысль Хао, посетившая его, как только он дошел до нужного места, что он сошел с ума и слишком много вспоминал про того наглого и красиво улыбающегося паренька, так много, что сейчас он мерещится ему. Хао убавил скорость шагов, ему казалось, что это мираж, который исчезнет в мгновенье, как только подойдешь ближе, но медленно не значит тихо. Ханбин повернулся на шум: удивился, улыбнулся. Это происходит снова и снова, Хао почему-то почувствовал, как его сердце начало биться немного чаще (скорее всего из-за того, что он последние минуты слишком активно начал крутить педали, чтобы быстрее добраться). — Чжанхао! Ханбин помахал ему рукой. — Ого, ну и память на имена! — Не на все. — Ханбин улыбнулся, опустив голову, а потом, замолчав на секунду, сказал какую-то уж слишком ужасную вещь (сердце Хао почему-то сделало небольшой переворот, когда его об этом никто не просил): — Но твоё запомнил. Приятно. До тепла по всему телу, осевшему на кончиках пальцах нежными порывами ветра. Если бы Ханбин был глубоким океаном с бушующими волнами и цунами, Хао готов был рискнуть. — Не ожидал тебя здесь увидеть. — Хао приземлился рядом и по привычке, завернув штанины, окунул ноги в прохладную воду, которая тут же начала вылизывать босые ноги, обдавая легкими брызгами почти до самых колен. Ханбин как будто наблюдал за каждым действием, ловил малейшее движение пальцами и, может, даже взмахи ресницами. Чхао стало даже немного неловко, но он делал тоже самое — ведь ресницы Ханбина такие длинные (ну и зачем ему такие, — думал Хао, начиная раздражаться, если говорить честно, он сам не понимал, почему) Хао они напомнили крылья бабочек, которые обитали в саду бабушки и не давали ей никакого покоя, пытаясь постоянно прилипнуть к какой-нибудь одной из тысячи виноградных ветвь. Возможно, с этой секунды он полностью понимает бабушку. — Не ожидал? Но думал об этом? Обо мне — два слова, которые Ханбин готов был озвучить, просто повисли в воздухе и ускользнули вместе с пролетающей стрекозой, которая чуть не задев гладь озера, упорхнула в неизвестном направлении, сверкая пару секунд крыльями на цепких лучах солнца. Сегодня Хао казалось, что Ханбин сидит слишком близко, смотрит слишком внимательно, улыбается слишком красиво и действует на нервы слишком сильно (да так, что Хао только и хочется, что фыркать, вздыхать, цокать и топать ногой) — все это для Хао чересчур. Мог бы и помолчать, покормить рыб лучше, подумал, но озвучивать не стал. Хао чувствует себя стаканом воды, оставленным под краном, где забыли выключить воду, и она начинает литься через край, но отрицать смысла не было. Хао сейчас не просто открытая книга, он азбука, которую может прочитать буквально каждый носитель языка и сложить буквы в столь очевидное слово. — Да. — Хао пытался говорить тише, слова осели на кончике языка и превратились в крадущуюся кошку, которая пытается остаться незамеченной, сжаться до размера пылинки. Как же бесит своими глупыми вопросами, — Хао мотнул ногой в воде, окончательно спугнув любую живность в радиусе, возможно, всех тридцати сантиметров, пару секунд наблюдая за вибрациями и разводами на поверхности. Ханбин задержав взгляд на Хао дольше, чем нужно, улыбнулся и принялся разглядывать проплывающий мимо по воде лист с таким усердием, будто кто-то оставил на нем послание (было бы очень кстати, если бы там действительно было послание со словами: держи себя в руках). Ханбин честно пытался не пялиться, но это первый раз, когда проигрыш был победой. Хао заметил, какими красными стали кончики его ушей, цвета самого сильного заката, перед жарким днем. Значит, не такой уж Ханбин и бесстыдный, сделал вывод Хао. — Я тоже. Я тоже думал о тебе в эти дни. Хао поклялся Богом, что в этот момент он готов был подняться на ноги и скинуть парня, сидящего рядом, в воду. — А я и не говорил, что думал о Тебе. Ханбин подумал, что Хао слишком упрямый, может, даже чересчур. Ему захотелось довести Хао до еще большего раздражения; до смущения, когда кожа начинает гореть и покалывать словно под пирографией; заставить пульс — колотиться в висках, посылая вибрации, как от самых сильных раскатов грома, а руки — слабеть; возможно, выбить воздух из легких словами, скользящими с языка так беспрекословно и легко подобно утренней холодной росе на листьях кислицы. Ханбин может быть на одну крупицу счастлив, ведь последнее он уже сделал. Хао все еще не понимал, почему сердце начинает ускоряться с каждым словом так, что хочется задержать дыхание, поставить его на секунду на паузу, остановить насовсем, подождать, пока оно отобьет свои последние секунды. Слово «еще» горело ярким пламенем. Оно было последним пазлом в мозаичной картине; последней фишкой домино перед катастрофой; последним лепестком ромашки в руках гадающего; последней каплей заканчивающегося дождя; красной нитью, ведущей к своей судьбе и всем ответам. Хао был уверен, что ответ находится где-то между небом и землей, где-то в глубине и на поверхности, только пока он не может за это ухватиться. Хао думает, что это волнение перед малознакомым человеком. Чхао посчитал, что фырканье послужит идеальным дополнением к ответу, потому что казалось, что губы отказывались шевелиться, словно Хао провел весь день в холодной воде, и они просто замерзли, стали неподвижными подобноглиняной статуе. — Искупаемся? — Ханбин встал и теперь смотрел на Хао сверху вниз, прикрывая лицо рукой от больно жарящего солнца и улыбаясь ярче этого лимонно-желтого пятна на небе. Это место всегда называли озером в здешнем кругу, но, честно говоря, Хао думал, что это река, неглубокая теплая река –небольшое течение все же пробиралось змеей сквозь камни, заросшие желтоцветным скипетром и кипреем, а сама вода, хоть и была под тенью ивы, прогревалась до такой степени, что купаться можно было днями и ночами напролет. Обычно для купания Хао выбирал более привычные и людные места, где солнце ярче, песок горячее, река глубже, вода теплее, а главное, там, где нет Сон Ханбина. Мальчика, наверняка поглотившего и укравшеговсе яркие оттенкижёлтого у солнца, оставив его зиять бледным прохладным пятном, а может, даже дырой в забвении молочных облаков на его фоне; заставив нагреться песок до температуры пустынь высокогорий где-нибудь в Андах или срединной Азии; обмелеть реку, ведь даже если Хао выпьет всю воду оттуда, его горло все ещё будет суше Сахары, пока Ханбин находится здесь. Здесь — то есть в пределах вселенной, галактик, планеты, здесь, то есть в трёх шагах от Хао. Идея Ханбина показалась Хао глупой, о чем он сразу и сказал, ещё и с трудом удержался от того, чтобы покрутить у виска. Но Хао почему-то представил, как Ханбин сбрасывает свою рубаху (он уже видит, как та лежит на траве среди горечавки и ветер наперегонки с замыленными лучами солнца ныряет в её рукава), скидывает теннисные туфли вместе со штанами и погружается в воду, со всех сторон окруженную малиновыми отсветами. Он даже может почувствовать, как вода обласкала всё его тело, начиная с кончиков пальцев на ногах, постепенно поднимаясь своими языками тихих волн дальше. — Можешь нырять один, там грязно. С воды потянуло сыростью водорослей. Ханбин продолжал изучать лицо Хао, словно он совместил в себе все загадки вселенной, все картины мира, все звезды неба. — Да ладно тебе, никакая здешняя птица не будет плавать в грязной воде. – Смотри. Ханбин слегка подвернул рукава своей рубахи, зачерпнул воду в ладони, и разливая половину сквозь пальцы, окуная рухнувшие рукава обратно обмокать, показал Хао. — Видишь? — Нет там ничего, ты все разлил. — Так подойди и посмотри сам. – Чего ты от меня хочешь? Хао казалось, будто Ханбин ведет какую-ту игру, о которой он не знает, разыгрывает одностороннюю пантомиму, в которой Хао простозритель на самых дальних и пыльных рядах, где стулья прогибаются и скрепят от малейшего вздоха, где душно, громко, где каждая пылинка в воздухе заставляет задыхаться. Это бесит, раздражает, вызывает желание делать все наоборот, встать, столкнуть его в реку, кинуть одежду в воду, чтобы каждый сантиметр ткани пропитался сначала маленькими мокрыми пятнами, а потом постепенно швом за швомстал одним тяжелым сырым мешком. А, может, даже наоборот — прыгнуть самому в воду, чтобы течение унесло его далеко за пределы; мелкие воронки высосали все навязчивые мысли из головы, утаскивая их с собой на самое дно, закручивая быстрее самой быстрой карусели во всем мире, а еще лучше скормить эти глупые мысли рыбам. В тех самых мыслях улыбка Ханбина всё ещё сияет ярче солнца. — Всего лишь искупаться, поговорить, подружиться. Хао усмехнулся. Ну ничего себе, всего лишь, подумал. – Это больше, чем всего лишь. – Это лишь малая часть того, что я хочу, поэтому…- Ханбин на секунду замолчал и посмотрел на Хао. Ему нравилось, что Хао слился со всеми малиновыми отсветами воды и солнца то ли от смущения, то ли от злости, это не важно — потому что выглядел он подобно самому прекрасному и разрушающему миражу, Ханбин на секунду побоялся даже сделать вдох. Продолжил: — Ну что? –Что, если я откажусь? Ханбин пожал плечами, с которых через пару секунд слетела рубашка. Хао показалось, что вместо течения его уносила земля под ногами, он был абсолютно не против –ведь то, о чем он думал секундами, может, минутами, возможно даже часами раньше, сбылось. Ханбин стоял уже без своей рубашки. Она затерялась где-то среди зеленого озера и теперь трава пытается незаметно скинуть свои листья на белоснежную ткань не без помощи ветра. Хао на секунду захотелось ослепнуть от пыльных лучей солнца. Его взгляд наткнулся на одну очень интересную вещь на теле Ханбина (само словосочетание тело Ханбина заставило Хао испытать желание стать пылью в воздухе без сознания, мыслей, эмоций и чувств). Это было тату — казалось бы, что такого в черной краске на чьей-то коже, но эти плавные, извилистые линии, объединяющиеся во что-то красивое, были не на чьей-то коже, они были выгравированы, выжжены, отпечатаны на Ханбиновой коже. Хао казалось, что он горел от сильно жарящего солнца; от тепла и сырости воды; от горячего песка (который все-таки умудрялся показываться сквозь густую траву) под своими ладонями, каждая крапинка вонзалась до вмятин, до следов на молочной коже, Хао ещё сильнее сжимал песок под ладонями, теперь песчинки были даже под ногтями; от взгляда Ханбина на него. Он понял. Ханбин все понял, все знал. Хао искренне ненавидел и не хотел это осознавать, больше всего его раздражало то, что Ханбин промолчал, не пустил какую-ту глупую самоуверенную шутку, он улыбнулся и промолчал. Хао понимал — нужно что-то сказать, что-то сделать, возможно прыгнуть в воду и утонуть, он продолжал смотреть еще несколько секунд, а потом отпустив сжимающий в ладонях песок, перевел взгляд на них и тихо произнес: — Что означает? — Хао кивнул головой на тату, стряхнул последнюю песчинку с ладони и пробурчал. — Только не делай вид, что не понял. Хао почти закатил глаза, ничего не мог поделать — привычка. Это единственная вещь, которую он мог делать в моменты, когда ему хотелось накричать на мать. — Ничего особенного, на самом деле. Просто все, что я люблю находится здесь. Ханбин, передумав нырять, сел рядом с Хао. Он все еще был без рубашки, она покоилась где-то на куске зеленого озера, пока ветер нырял в ее рукава. Хао снова закатывает глаза и выдыхает, воздух в грудной клеткегорячий и тяжелый, будто раскаленный метал, он почти ломает легкие, ребра, поджигая все на своем пути. Хао готов поклясться, как самый преданный потомок Асклепия, если бы у воздуха был цвет, он зиял бы огромным шаром цветом спелого граната и рубиновые кости взрывались бы у него во рту, царапая горло. — Как банально. «Согласен. Нам нужно было встретиться раньше, тогда бы эскизом было твое лицо».