Дела на Большой Сухаревской площади

Кривицкий стремительно вбежал в больничный дворик, расталкивая его редких посетителей на своем пути. Как же трудно далась ему многочасовая дорога из Петербурга в Москву — сущий ад! Геннадию Ильичу казалось, что самолет летел с минимальной скоростью, что как будто нарочно, по приземлении, пассажиров не торопились выпускать из воздушного судна, что люди в аэропорту намеренно лезли ему под ноги, чтобы задержать, чтобы он не успел… Не успел — что? Алексей не был пропущен пунктом охраны отделения неотложной помощи, крикнул что-то отцу, но тот даже не обернулся. Геннадий бежал — сам не видел куда. На посту вместо Нины была другая медсестра, и мужчину это испугало. Почему ее нет? Дубровская же звонила ему, где она? В дороге пока была возможность, Геннадий Ильич без устали набирал Брагину, Волошину, Нине на мобильные, чтобы узнать хоть что-то о состоянии жены, но никто из коллег — будто сговорившись — не отвечал. Уже оперируют Иру? Без подготовки? Какой же кошмарный день… Дубровская показалась из лифта и мгновенно была окрикнута Геннадием. Она зашагала навстречу Кривицкому. — О, Геннадий Ильич, приехали? Вас проводить? — нервный кивок. — Нина, что там? Как она? — голос предательски срывался, его владелец едва ли был способен держать себя в руках. — Она в сознании, не волнуйтесь, операцию еще не проводили, — регистратор повела мужчину к гардеробу и помогла накинуть халат на плечи. — Брагин более подробно все объяснит, ладно? — Нина в своей работе много раз становилась вестником дурных новостей, и давалось ей это исключительно тяжело. Пусть Михалыч поговорит с Кривицким, у нее уже нет сил. Они оказались у десятой палаты, и Геннадий Ильич рывком распахнул дверь. Жена находилась там одна: какая-то странно маленькая, недвижимая и абсолютно беззащитная. Грудь под желтым больничным халатом редко вздымалась, как будто Ирина Алексеевна экономила дыхание. Белки ее глаз были красными, лицо опухло. Это полоснуло Кривицкого по сердцу: с момента несчастного случая прошло несколько часов, а она все еще оплакивала свое личное горе, пока он шлялся не пойми где. — Гена? — надломленный, слабый всхлип прозвучал с больничной койки. Мужчина на ватных ногах пошел на ее голос. Он мягко опустился на колени, взял самую близкую к себе ладонь, поцеловал и крепко прижал к щеке. — Ира… — протянул пальцы к ее лицу и коснулся теплой кожи. — Девочка моя… Нину наполнила щемящая жалость к супругам, показавшимся ей особенно уязвимыми перед возникшим несчастьем. С усилием выйдя из оцепенения, она обратилась к ним, перед тем как оставить наедине: — Я позову Брагина, — но никто не услышал. Любовно осматривая каждую черту жены, Кривицкий тихо спросил: — Как ты, милая? Она не успела ответить: Брагин ворвался в палату, кивком поприветствовав Геннадия Ильича, который поспешил подняться с колен. Геннадий отметил, что взгляд Олега был сосредоточенным, но не тяжелым. Это обнадеживало. Олег Михайлович вокруг да около не ходил. Он в деталях пояснил, что сбой в работе организма пациентки Павловой произошел в связи со смещением протеза. Неаккуратное хождение на каблуках, длительные операции, служащие причиной нарушения режима труда и отдыха, могли сыграть злую шутку с Ириной Алексеевной, за что теперь приходилось сурово расплачиваться. На врачебном консилиуме было принято решение конструкцию заменить, а на место текущего протеза заказать самую лучшую из ныне существующих моделей, которой на данный момент в институте не было. Протез доставят в течение двух суток. Соответственно, операция вынужденно откладывалась. — Стой, Олег, — перебил хирурга Кривицкий, — разве у нас сейчас нет хорошего материала? Зачем ждать? — Материал есть, но, как я уже сказал, по инициативе главного была заказана последняя модель. — Что? — выплюнул Геннадий Ильич. — Полонский-то с какой стати в это влез? Брагин никак не прокомментировал сказанное. Он сам не был в восторге от того, что Игорь Яковлевич вмешался в дискуссию и взял на себя право распоряжаться судьбой пациентки Олега Михайловича. Конечно, ничего криминального в том, чтобы дождаться зарубежный протез не было, при условии настроя Павловой на волну терпеливого ожидания. Но он слишком хорошо знал свою начальницу, и потому открыто выражал несогласие с идеей Полонского. К сожалению, на общем совете Брагина никто другой не поддержал. Коллеги либо сдулись перед авторитетом главного врача, либо действительно были с ним согласны. Развивать щепетильную тему хирургического вмешательства при жене Кривицкому не хотелось, и он обратился к Брагину с просьбой: — Олег, я чуть позже тебя найду, можно? Хирург понимающе кивнул и покинул помещение. Геннадий Ильич присел на край койки и снова накрыл большими ладонями нежные руки жены, которая до того беспорядочно отбивала по простыне пальцами, перемалывая в голове услышанное. — Гена, я не хочу долго ждать операции, я не хочу здесь лежать. Не хочу, понимаешь? — слезы вновь заструились по ее щекам. Геннадий сжал зубы, пытаясь укротить злость на судьбу, молча вытирая мокрые дорожки на ее щеках. — Помоги мне… Ее реплика прозвучала как выстрел в самое сердце. Как искра, запалившая в нем желание действовать хладнокровно и решительно. Однако сначала необходимо было кое-что прояснить. — Ириш, что случилось в кабинете Полонского? — Кривицкий напряженным взглядом посмотрел на нее, готовый жадно впитывать каждое слово. — Он тебя ударил? — последний вопрос произнес шепотом и с неимоверным трудом. — Нет… — она обессиленно замотала головой. — Я стояла у его стола, и он как-то неожиданно вскочил с кресла. Разозлился из-за моего отчета в Министерство. А я не ожидала, отпрянула… Запнулась за что-то и упала с высоты своего роста. Больше ничего не помню. В палате очнулась. Мужчина шумно выдохнул, представшая картина неприятно отпечаталась в его сознании. Он продолжал успокаивающе гладить ее то по рукам, то по телу и старался вложить в свои действия всю силу поддержки и любви к ней. — Я понял, — он выпрямил спину и отпустил ее ладони. — Ира, мне нужно пару вопросов уладить… Ненадолго отлучусь, хорошо? Позвать тебе кого-нибудь? Медсестру? Она испуганно вцепилась в него и посмотрела широко распахнутыми зелеными глазами. — Ты же вернешься? Геннадий не сдержал болезненной улыбки: — Даю тебе слово. Кривицкий как заговоренный, ничего вокруг не видя, шел к кабинету главврача, и встречающийся ему медперсонал был вынужден обходить челюстно-лицевого хирурга, тая или выражая то удивление, то недовольство. В приемной его попросили подождать, однако это не вписывалось в планы мужчины — Геннадий Ильич не собирался терять ни минуты. Он смело дернул ручку двери, отделяющей Полонского от простых смертных, и вошел в обитель. Игорь Яковлевич стоял у шкафа, пролистывая в руках одну из объемных папок. Он непонимающе уставился на посетителя, не узнавая того. Бросил вопрошающий взгляд на секретаря, застывшую в дверном проеме, блеющую извинения и оправдания. Кривицкий приближался, и наконец в голове главврача зажглась лампочка: он опознал пришедшего. — Оставьте нас наедине, — бросил Полонский секретарю, и та с облегчением удалилась. — Ну здравствуйте, Геннадий Ильич. Кривицкий остановился в шаге от главного, его взгляд не предвещал ничего хорошего, и Полонский занервничал. — Как Ирина Алексеевна? — Игорь Яковлевич захлопнул папку и прижал ту к груди, подсознательно ставя барьер между собой и визитером. Впрочем, Геннадию Ильичу картонка ничуть не помешала схватить главного врача за грудки, от чего папка вмиг оказалась на полу, эхом разнося звук удара по всему кабинету. — Отпустите меня, — собрав последние крохи самообладания, произнес Полонский. — Я ни в чем не виноват. Она сама упала, я ее и пальцем не тронул. Сразу же позвал на помощь. Геннадий притянул Игоря Яковлевича так близко, что тот начал ощущать дыхание челюстно-лицевого на своем лице. Кривицкий приставил большие пальцы к горлу мужчины и начал надавливать, постепенно перекрывая тому поступление воздуха. Мысленно Полонский желал вырваться, но физически отчего-то оставался парализованным. Ждал разрешения своей участи, замерев как кролик перед удавом. — Значит так, — вкрадчиво, почти шепотом, начал Кривицкий. — Операция состоится завтра утром. Оперировать Ирину Алексеевну будет лучшая бригада специалистов во главе с Олегом Михайловичем Брагиным. Ваш чертов протез должен быть абсолютно исправен и доставлен сегодня же. Если этого не случится, вы лично найдете альтернативу не хуже до наступления утра. Мне плевать, где и как, но протез вы достанете. Если что-то пойдет не так, я вас просто уничтожу. Вам все ясно? — Все ясно, — эхом отозвался Полонский. Геннадий Ильич еще долго стоял перед главврачом, пока тягучая смесь гнева и ярости томилась в его сознании. Природное спокойствие все же взяло вверх: он медленно ослаблял хват, не отводя глаз от Игоря Яковлевича, будто всматривался в его душу, а после — совсем отпустил бывшего начальника. — Я пойду и объявлю Олегу Михайловичу, чтобы готовились на завтра, — заключил Кривицкий и, не поворачиваясь спиной к собеседнику, медленно поплыл в сторону приемной. Полонский не сделал ни единого движения, пока челюстно-лицевой не покинул его кабинет.

***

Было около часа дня, когда к Павловой в палату заглянул Алексей Кривицкий. Операция прошла двое суток назад — Ирина все еще находилась на сильнодействующих обезболивающих и не вела активного образа жизни. Женщина приятно изумилась гостю: — Леша, вы что, расправились с охраной, чтобы ко мне пройти? Алексей бросил взгляд на каталку, зафиксированную по правую сторону от пациентки, и сообразил, что она являлась спальным местом его отца, взявшего за свой счет отпуск и проводившего с супругой и дни, и ночи в стенах НИИ. Кривицкий-младший опустился на край временной постели Павловой. — Они не устояли перед моим даром убеждения, — отшутился он. На самом же деле Геннадий провел сына через другое отделение, но пусть Ирина Алексеевна в очередной раз восхитится его талантом красноречия — это так приятно. Леша вежливо расспрашивал мачеху о самочувствии; интересовался, как она проводит первые дни восстановления и помогает ли ей отец. Может быть, следовало провести для него пару мастер классов на предмет развлечения бедной больной до отъезда Кривицкого-младшего из страны? Тема скорого расставания поспособствовала возникновению неловкого молчания между мужчиной и женщиной. — Ирина Алексеевна, ну что, выходит, прощаемся? — он взглянул на заведующую из-под полуопущенных ресниц и его губы растянулись в доброй улыбке. Павлова тепло отметила, что в этот момент Алексей стал сильно похож на молодого Гену, только непослушных кудряшек не хватало. Ее сердце неожиданно наполнилось трепетными чувствами: она привыкла к нему, он ей нравился и было искренне жаль расставаться. — Ага, — Ирина с удовольствием ответила на объятия пасынка. — Леша, меня мучает один вопрос вот уже долгое время, — произнесла, когда мужчина отстранился. — Что такое? — настороженно отозвался тот. — Когда Геннадий Ильич, — нет, официоз был не к месту, и Ирина Алексеевна поспешила поправить саму себя, — Гена ушел из больницы, мы с вами долго не разговаривали друг с другом, только здоровались. Вы тогда думали, что я виновна в его увольнении? — Нет, я… — быстро сказал Леша, подняв ладони, как если бы сдавался в плен. — Я никогда бы вас не обвинил в подобном. Просто… мне было стыдно перед вами. Заведующая с неверием воззрилась на него: — Что за ерунда? За что? — Помните, как отцу было плохо в те дни? А я ничего сделать не мог: ни поддержать, ни привести его в чувство. Мне казалось, вы очень рассчитывали на мою поддержку, а я подвел и его, и вас, получается, — Алексей говорил все это, повернув голову в сторону распахнутых жалюзи, и Павлова чувствовала, что он видит тот отравляющий душу образ ее мужа и его отца из прошлого, и никак не людей за стеклом. — Интересно выходит, — фраза Ирины Алексеевны вернула внимание Кривицкого-младшего. — Я думала, вы меня возненавидели тогда. Хорошее настроение вернулось к нему так быстро, будто кто-то невидимый переключил тумблер. Леша, отсмеявшись, заверил заведующую: — Бросьте, вы самая лучшая мачеха на свете! — Льстец! — и они засмеялись уже вдвоем. Дверь палаты отворил Кривицкий-старший, застав их скромную прощальную вечеринку. — Веселитесь и без меня? — добродушно вопросил он, одаривая светом карих глаз сына с супругой. — Лешка, я освободился, можем ехать. Павлова вновь обняла пасынка, передала привет Майе Николаевне и пожелала им счастливого пути. После Кривицкие на облюбованном каршеринге направились за Захаровой, сторожившей немыслимое количество чемоданов в доме ее матери. Геннадий Ильич не мог не проводить Алексея в аэропорт, хотя его и терзала совесть за то, что он оставил свою пациентку-жену совершенно одну. Но Павлова и сама его с удовольствием отпустила: знала, как Гена любит сына. Прошедший год был самым счастливым для супруга во многом благодаря тому, что ребенок был рядом. Пока ехали до Майи Николаевны, Алексей проинструктировал отца, где в квартире деда найти привезенные им наличные из Израиля. Теперь квартирный вопрос полностью ложился на плечи Геннадия Ильича, и Леша настоятельно просил того расквитаться с ним как можно скорее. Ему было жаль, что он сам не успел довести дело до конца, но билеты на самолет были куплены заранее, Майя как никогда жаждала вкусить новой заграничной жизни, да и сам он уже устал от унылой московской зимы. Пора было уезжать. Отец справится. А Ирина Алексеевна о нем позаботится, так что за сердце Геннадия Ильича Леша больше не переживал. Поздним вечером того же дня Геннадий Ильич опускал жалюзи в палате своей супруги. Она в который раз ворчливо отзывалась на его действия: не положено пациентам так поступать, они всегда должны быть под контролем медсестер или врачей. Кривицкий делал вид, что совсем не понимает ее. Он же врач, и этой ночью, как и предыдущие, будет за ней следить. Буквально спать с одним открытым глазом — как дельфин. Муж Павловой улегся на зафиксированной каталке, настроенной на одну высоту с медицинской кроватью жены, и по обычаю крепко сжал ее ладони. Свет был приглушен, но он все равно четко видел ее блестящие глаза и любовался ими. — Гена, — задумчиво протянула Ирина, — я по Леше буду очень скучать. Мы до такой степени сроднились с ним, даже не верится, что долго не увидимся. А может, и никогда. — Что значит «никогда»? — буркнул Кривицкий. — Обязательно все вместе встретимся. — Кому мы теперь советы раздавать будем? — продолжала она. — Кого опекать? — По-моему, это он нас опекал. — По-моему, он только тебя опекал, меня-то зачем? Я дама самостоятельная. — Действительно! — Геннадий Ильич не стал с ней спорить и тихо засмеялся. — Чего ты смеешься? Я ему тут о высоких переживаниях говорю, а он… Но Кривицкий не стал ждать ее дальнейших выдуманных претензий и потянулся к губам женщины. В это время Нина, решившая размять затекшие ноги, как раз проходила мимо их палаты. Она прыснула, услышав шутливое «о, да вы маньяк!» из уст заведующей, определенно контрастирующее со всей ее деловитостью и серьезностью. Нина возвела глаза к небу, молясь, чтобы и она в их возрасте была подвержена такому же почти что юношескому трепету любви.

***

Наступил день перед выпиской Павловой из стен Склифа. В ординаторской врачи кружили вокруг нового гостя — белой очаровательной собачки. Покровская по-детски тянула к ней руки и поднимала умиленные на коллег глаза всякий раз, когда та тыкалась хирургу в ладонь мокрым носом. — Ну это восторг! — без устали повторяла Александра Алексеевна. Геннадий Ильич, принесший животное в подарок своей супруге, забежал в ординаторскую, пока Ирина Алексеевна проходила плановые обследования. Павлова еще ничего не знала о пополнении в их семье, и ему оставалось только надеяться, что она не выбросит их обоих за шкирку. Он пил кофе в компании Волошина и стоявшей подле Фаины Игоревны. Последняя нежным взглядом окидывала Кривицкого, почти тем же самым, что Покровская дарила миниатюрному щенку. — Как же хорошо, Геннадий Ильич, миленький, когда вы с нами! Очень, очень несправедливо вас уволили, я до сих пор не могу в это поверить! Кривицкий не хотел развивать тему о потере работы, особенно говорить об этом с женщиной, да еще и при бывших коллегах. Он бросил на Усову осуждающий взгляд и постарался свернуть разговор. — Фаина, ну зачем ворошить прошлое? Все в порядке сейчас, — допил кофе и покосился на мобильный — жена пока не объявляла о возвращении в палату. Повода уходить не было. — Нет, я вот все думаю, как у Игоря Яковлевича рука поднялась на такого замечательного доктора, — не унималась медсестра. — Я, наоборот, повторяла Машеньке, что вы большой профессионал, что несмотря на больное сердце, обмороки и перенесенный вирус, находите в себе силы лечить пациентов. Кривицкий нахмурил брови, а Волошин начал невероятно медленно поворачивать шею в сторону Фаины Игоревны. Что она сейчас сказала? — Какой Машеньке? — недовольно уточнил Геннадий Ильич. — Ну как же, нашему регистратору, которая на смену Ирине Федоровне пришла. Ее сам Игорь Яковлевич нанял. Помните, девочка такая хорошая? Геннадий Ильич бегло нарисовал портрет темноволосой вечно недовольной женщины в приемном — полной противоположности их лучезарной Нины. Он начинал злиться на неугомонность Фаины: нашла с кем трепаться о его здоровье! И вообще, с какой стати она его обсуждает? Волошин же разглядывал Фаину Игоревну так, будто никогда ранее не видел. Неужели перед ним стоял информатор? Тот самый, что сдает неблагополучных сотрудников главному врачу? Но совершенно очевидно, что Усова не отдает себе отчета в произносимом. Значит, из нее целенаправленно вытягивают разного рода факты о докторах. Кто? Угрюмая Машенька, ставленница Полонского? Точно. — Фаина Игоревна, никогда и ни при каких обстоятельствах не обсуждайте врачей нашего отделения с кем бы то ни было, вам ясно? — грубо прикрикнул Андрей Яковлевич. — Никогда! Кривицкий с Усовой устремили на хирурга любопытные глаза. Волошин громко поставил кружку на стол, и находящаяся в ней ложка оглушительно звякнула на всю ординаторскую. Собачка залаяла, и Покровская поспешила успокаивающе погладить ее. — Вы чего, коллеги? Малыша мне испугали, — с осуждением сказала Александра Алексеевна. — Ладно, нам пора, — Кривицкий совсем устал от общества навязчивой медсестры и подхватил белоснежное создание на руки. Покровская выпрямилась и в последний раз почесала щенка за ухом. — Приходи в гости! — нежно добавила она, глядя на животное, а затем ослепительно улыбнулась Геннадию Ильичу. Тот кивнул и скрылся с глаз обитателей ординаторской. К его изумлению, супруга увлеченно набирала текст на ноутбуке, ничего не замечая вокруг. Не было похоже на то, что она торопится написать или позвонить ему, Геннадию, чтобы тот скорее пришел к ней, так как они не виделись со вчерашнего вечера. Что с нее возьмешь! Помешана на работе. — Привет, а вот и мы, — пропел Кривицкий, вплывая в палату. — Привет, — Павлова мельком посмотрела на мужа. Однако живой объект в его руках не мог не привлечь внимания, и она вновь обратила на них свой взгляд. — Что это? Кривицкий мягко засмеялся и подошел ближе, опустив щенка на белую простынь. — Не что, а кто, — поправил он. — Плод нашей с тобой любви, если хочешь. Некто, кого нам придется опекать круглыми сутками. Ирина Алексеевна даже отставила ноутбук на прикроватную тумбочку, чтобы потрогать симпатичное животное. Довольный Геннадий Ильич присел на край койки: реакция положительная, значит, жена их точно не выгонит. Он с нерушимым вниманием наблюдал за знакомством Ирины с собачкой. Его веселило, как она трогательно зажмуривалась от ее лая, чихания, неустанного виляния нечто напоминающего пушистый хвост — до того тот был маленьким. Он и забыл, что ему жизненно необходимо видеть ее радостной, так же необходимо, как дышать. — Как тебе, нравится? — Восторг! — сама того не зная, повторила Павлова слова Покровской. — Теперь сможем повесить на дверь табличку «Осторожно, злая собака», — хмыкнул Геннадий Ильич. — Зачем соседям лишний раз напоминать, что я живу в нашей квартире? — Ира! — возмущенно бросил Кривицкий: она опять пошутила остроумнее, чем он. Внезапно Ирина Алексеевна начала озираться по сторонам в поисках ноутбука. Она резво развернулась к тумбе корпусом, из-за чего Кривицкий затаил дыхание — слишком скоро она забыла о больном позвоночнике. Павлова извлекла флеш-накопитель и протянула его мужу. — Геночка, дорогой, пожалуйста, передай это Константину Германовичу, он сегодня вместо меня в Минздрав поедет на совещание. — Поздно уже, Костя отбыл, — сообщил Геннадий Ильич последние новости из ординаторской. — Как?! Я же просила его зайти за отчетом! Геннадий Ильич только пожал плечами. Лазарев в последние месяцы был настолько завален работой, что стал чудовищно рассеян. Замотался человек, с нем не бывает. Зато челюстно-лицевого вдруг удивила собственная жена, не желающая признавать поражения. — Ген, распечатай документы в моем кабинете и отвези в Министерство. Пожалуйста. Ну вот еще придумала! Кривицкий отодвинулся от Павловой на безопасное расстояние: — Ир, давай кого-нибудь другого отправим? Помоложе. — Гена, — по слогам, нараспев, обратилась к нему Ирина, — никаких помоложе. Тебе трудно съездить? Я зря старалась что ли, пока набирала этот дурацкий отчет? Я из-за него, между прочим, пострадала тогда у Полонского. Аргумент был железным, и Геннадий Ильич сдался, протянув руку за флешкой. — Ты что обещал в ЗАГСе? — продолжала психологическое давление супруга. — И в горе, и в радости быть со мной. Так что — вперед, спасай жену, а то Лазарев меня с потрохами съест, несмотря на то что сам виноват. Уже у порога Геннадий Ильич обернулся к ней и торжественно заявил: — Если я не вернусь, считайте меня несчастно погубленным мужем своенравной жены. — Ой, посмотрите на него! Беги давай в темпе вальса, — усмехнулась Павлова. Кривицкий послал ей воздушный поцелуй. Сорока минутами позже заведующая воспользовалась кнопкой вызова медсестры, чтобы ввели обезболивающее. К ней долго не заглядывали, и женщина уже с остервенением жала на горящую красным кнопку. Наконец, в палату ввалилась Фаина Игоревна, и какой-то едва осязаемый дух страха пришел вместе с ней. — Что с вами такое? — вздернула брови заведующая. — Что-то в отделении произошло? По щекам Фаины Игоревны начали скатываться крупные слезы, и внутренности Павловой неприятно сжались. Животное в беспокойстве закрутилось вокруг своей оси. — Ирина Алексеевна, на пост только что позвонили: в Минздраве взрыв! А ведь там наш Константин Германович! Но Павлова думала о другом. Не о том, что в Министерстве ее заместитель, молодой Костя Лазарев; не о том, что на его месте должна была быть она, если бы не больничный. А о том, что она как последняя дура отправила туда мужа. Ох, только бы он еще не доехал! Только бы остался цел!