Bacha Bazi - An Angry Sparrow

Часть 1. «Покупки». Полдень в пустыне — самый неудобный час для торговцев и их товаров, однако Джафару комфортно в своих мягких, царственно-белых одеждах и в тени, которую его слуги поддерживают над ним, пока он идет, и это все, что имеет значение. Тем не менее, стоя расслабленно и неторопливо посреди площади работорговцев, но не может не заметить с некоторой долей отвращения пот, торопливо стекающий по рослому мужчине впереди себя. После неприятного зрелища Джафар не преминул подогнать торговца. — Ну что, это все, что у тебя есть? — говорит он, пробегаясь своим императорским взглядом по товару. Поначалу мужчина выглядит ошеломленным, услышав столь критическое отношение к тому, что, по его мнению, является его лучшим товаром, но вспоминает свое смирение перед новым султаном и кланяется, взмахнув рукой. — Да, господин. Не стесняйтесь выбирать любой, который вам нравится. Джафар смеется, забавляясь тем, что его всемогущество не осознается в полной мере. — Конечно. Он идет вдоль ряда мальчиков, выстроившихся перед ним, не беспокоясь о том, что его слугам приходится спешить, чтобы не отставать от его мощной походки. Он решил, что хочет иметь собственного бача-бази. Только это подходит человеку с его вновь обретенной силой. Он султан, и он более чем обоснован в желании иметь символы своего богатства и важности. У него есть золото, дворец, красивая (хотя и несколько язвительная) невеста, и традиция требует обретения еще одного нестареющего образца качества и ранга — милого, обаятельного, прекрасно танцующего мальчика. Мальчики этого продавца, естественно, выглядят соответствующе: их тщательно причесанные и выпрямленные волосы блестят на солнце, их кроткие, ещё детские лица смущённо отвернуты от взгляда Джафара, румянец на щеках, необходимое количество детского жира на руках и лице, напоминают о сладости юности. Султан выбирает нескольких из них, тех, кто, по-видимому, обладает наибольшим потенциалом. Его слуги угоняют их, пока он не доходит до конца очереди, где здоровенный евнух с немым лицом крепко держит за воротник одного мальчика, отдельно от остальных, собираясь, скорее всего, увести его. Работорговец подбегает, задыхаясь от напряжения, и выглядит обеспокоенным, что такой важный клиент заметил странного мальчика, которого он надеялся спрятать. Он стоял рядом с борющимся юношей, глядя на Джафара с жалким выражением лица. — Ах, господин, у меня не было намерения демонстрировать такой некачественный товар перед Вашим достойным взором. Пожалуйста, позвольте мне убрать этот позор с поля Вашего зрения, и мы вернемся к делу, да? Джафар поднял руку, заставляя замолчать этого бесстыдно изворачивающегося человека, и положил посох себе на плечо. Торговец напрягся от страха перед магией, которая, как он знал, дремала в посохе нового султана, однако Джафар просто отодвинул его в сторону, чтобы получше рассмотреть мальчика. Этот мальчик был старше, намного старше остальных бача-бази — на вид ему было около восемнадцати, судя по его высокому росту и определённой мышечной массе. Выделял его и разрез подтянутых рук и живота; Танцующие мальчики должны были олицетворять мимолетный возраст, когда мальчик обладает женскими формами. Они должны были быть нежными и женственными, но Джафар с первого взгляда мог сказать, что этот мальчик не был ни нежным, ни женственным: его руки покрыты мозолями, босые ноги испачканы грязью, живот запал, что говорило о случаях почти смертельного голода. Линия его сильной челюсти была направлена ​​в сторону Джафара, он не отвел взгляда, как остальные, а его широкий рот изобразил сердитый полурык. Что ж, это было интересно. Джафар не обращал внимания на нервные движения и выражение лица торговца, уделяя время изучению кипятившегося молчаливого мальчика, который так и не отвел взгляд от Джафара. — Я думал, вы не должны бить их по лицу? — он шутил, снова воспользовавшись своим посохом, но на этот раз, слегка отводя лицо мальчика в сторону, чтобы лучше рассмотреть большой, свежий фиолетовый синяк под глазом. С лёгким ликованием он заметил, как мальчик с отвращением дернулся, отталкивая посох, прежде чем евнух довольно сильно ударил его по затылку. Услужливый торговец поспешил объяснить свою неосмотрительность, увидев приподнятую бровь Джафара. — О, конечно нет. Мы продаем здесь только самые лучшие, самые совершенные образцы. Только с этим мальчиком, — торговец произнес это слово так, как будто этот мальчик страшная болезнь или мучительное насекомое, — справиться с ним было особенно трудно, поэтому применялись крайние меры. Те меры, что были необходимы. Действительно, крайние меры. Джафар был достаточно умен и обладал острым зрением, чтобы уловить признаки насилия. Синяк на лице, совмещенный с порезом под рёбрами, опухшее запястье, следы крови на ушах и потрескавшаяся, кровоточащая губа громко говорили о физическом насилии. Но почему? «Возможно», — размышлял Джафар, — «обычные методы оказались бесполезны с этим мальчиком. Остальные бача выглядели тихими и слабыми созданиями. Резкого слова, жеста меча или даже обещания статуса, который они могут получить благодаря своему положению бача-бази, будет достаточно, чтобы держать их покорными и раболепными». В любом случае было бы безумием покупать такого мальчика. Он был слишком стар, слишком груб, слишком неряшлив, чтобы превратиться в красивого танцующего мальчика. Он представлял собой жалкое зрелище: его рваная одежда ярко контрастировала с лёгкими, полупрозрачными нарядами, которые носили другие мальчики. — Какую унылую уличную крысу ты привел ко мне, — лениво произнёс Джафар, обращаясь к мальчику. — Иди к черту! — рявкнул мальчик, нарушив молчание и вырвался от своих мучителей на время, достаточное для того, чтобы замахнуться на Джафара. К счастью, Джафар ожидал рассчитывал на такую ​​реакцию и отступил настолько далеко, что удар не попал в него. Мгновенно к мальчику подбежали евнух и хозяин, а также другие торговцы, которые увидели суматоху. Нападение на самого султана было величайшей изменой перед государством и невероятно глупым шагом для человека столь низкого статуса. Толстая плотная веревка опустилась на спину мальчика, кулаки и ноги удерживали его в грязи, пока в него врезался раскачивающийся инструмент. За такую ​​дерзость полагалась смерть. — Не убивайте его пока, — сказал, рассмеявшись Джафар. Каратели мальчика подняли головы, сбитые с толку тихой командой своего султана, но, тем не менее, повинуясь. Мальчик неподвижно лежал на песке, хотя при следующих словах угрюмые глаза скользнули на него. — Приведите его ко мне после того, как побьете. Удивленные работорговцы кивнули и поклонились, бормоча слова раболепного поклонения и послушания. Евнух наклонился, чтобы схватить мальчика, и утащил его с глаз долой, чтобы подвергнуть самому изощренному наказанию, какое только придёт в голову, прежде чем представить самому султану. Джафар улыбнулся, смотря в вопрошающие чёрные глаза и вернулся к своему прекрасному королевскому паланкину, забавляясь собственной эксцентричностью. Да, мальчик серьёзно пострадал. Да, были миллионы лучших, более утонченных, молодых и красивых танцующих мальчиков, которых можно желать и любить. Но что-то в этих больших чёрных глазах, обрамленных длинными ресницами и полных странной, потаенной страсти, возбудило его любопытство. Джафар еще сделает из неугомонного мальчика настоящего бача-бази, чего бы это ни стоило.

***

Фактически за воспитание всех рабов в султанском дворце отвечал один-единственный человек. Он старательно и тщательно превращал купленных мальчиков в достойное украшение султана и его ближайших соратников. Это был суровый человек с безжалостным взглядом, несущий большую палку с шишками, которая помогала заблудшим спинам и коленям принимать правильное положение для танца и хлестала по рукам тех, кто осмеливался говорить или действовать вне очереди. Джафар более чем одобрял его методы воспитания и обучения. От него он многое узнал о своем странном приобретении. Он познал всю глубину упрямства этого мальчика, о чем мрачно и с отвращением сообщил воспитатель рабов. Как юноша с ужасом смотрел на худых женственных мальчиков в их дорого украшенных одеждах, отказываясь сам надевать такие наряды, пока его не избили. Как во время таких побоев он не плакал, как другие мальчики, а поднимал голову и спину, не сгибаясь от телесной боли до тех пор, пока последний удар не сбивал его с ног на землю. Как, несмотря на свою угрюмость по отношению к тем, кого он ненавидел, он был теплым и добрым к другим мальчикам, брал на себя вину за их поступки, делился с ними и так скудной едой, заводил разговор даже с самыми застенчивыми. У мальчика было странное представление о справедливости, и воспитатель с помощью своей палки пытался внушить ему, что справедливость относительна, и что справедливость в этом мире уж точно не его ответственность. Джафар тоже многое узнал о своей покупке, благодаря собственному общению с ней. Например, Джафар узнал его имя. — Я не «мальчик» и не «раб», меня зовут Аладдин, — вызывающе сказал он Джафару в лицо. Его ладони, сжатые в кулаки были плотно прижаты к бедрам. Он наконец-то понял, насколько глупо нападать на султана. Рядом нервно стояли надзиратели учителя Аладдина, пытавшиеся на глаз оценить терпение своего правителя по отношению к их подопечному. Они почти почувствовали облегчение, когда Джафар сам вонзил свой посох в живот мальчика, поставив его на колени. — Мой дорогой мальчик, я мог бы назвать тебя грязью, и ты был бы именно этим — грязью, — медленно сказал Джафар. Он позволил своей ярко-алой магии охватить мальчика, и впервые султан увидел страх в глазах Аладдина, когда его тело непроизвольно и болезненно вывернулось обратно в вертикальное положение, прижавшись к Джафару. Так близко, что Джафар мог почувствовать подергивание напряженных мышц, острое бедро напротив его бедра. В восторге он ловкими пальцами поднял подбородок Аладдина выше. Джафар держал лицо мальчика так, пожирая глазами его тщетно скрываемый испуг, пока не почувствовал первый спазм отчаяния в этих темных глазах, позволив ему снова рухнуть на пол. Конечно, он брал мальчика несколько раз. Он был такой же телесной собственностью Джафара, как и его жена, его девушки из гарема и другие бача. Он велел им сосать и они сосали; они стонали, когда Джафар велел им стонать. Его жена тоже вполне удовлетворяла его, хотя ненависть в ее глазах спустя время несколько утомляла. Другие бача поначалу плакали, некоторые сдерживали слезы внутри, но вскоре на опыте девочек, причинивших вред, научились превращать желание в силу, достаточно быстро становясь кокетливыми и хрупкими созданиями. Но не его лучший мальчик. Джафару, что было достаточно интригующе, пришлось побороться, чтобы удержать мальчишку на кровати. Даже угроз убить со стороны дворцовой стражи не было достаточно, чтобы заставить его подчиниться, и когда его пронзали и пронзали копьем, он издавал такой вопль от боли и ярости. Вспышки страха сменяются гневным отрицанием, густая копна черных волос подпрыгивает и безумно сбивается на подушках. Алладин сжал член Джафара с чем-то вроде боли. Он ахнул против воли, обхватив длинными руками шею мальчика и вбивая окаменевшее от боли тело в постель. Хоть Джафар и был потный и весь в синяках, когда закончил, он был чрезвычайно доволен окончанием такого секса, сам не понимая, почему полное неповиновение, обычно являющееся предтечей его собственного неудержимого гнева, так взволновало его. Мальчик, как и все остальные жители гарема султана, с каждым ночным визитом меньше возмущался, принимая свою новую реальность настолько, насколько позволяла ещё не до конца сломленная гордость. Он знал, что это неслыханно: так много золота, уплаченного за мальчика, которого большинство никогда бы не взяло к себе даже за бесценок, когда он оказался неподходящим для роли танцующего мальчика. Из него никогда не получится настоящий танцующий мальчик, в самом-то деле. Остальные бача-бази уже закончили свое обучение, выступая на праздниках и неформальных встречах, проводимых по усмотрению султана, производя впечатление на всех присутствующих. Но не его мальчик. Воспитатель все еще изо всех сил тёр песок, в надежде облагородить алмаз. Почему такое необычное усилие? Почему такое терпение? Джафар не мог до конца дать ответы на эти вопросы даже самому себе. Возможно, потому что огонь в глазах мальчика, когда Джафар пришел навестить его ночью, — сила его духа — привлекла его, отдаленно напоминая ему его принцессу до того, как ее собственный внутренний стержень сломался. У него было ощущение, что, когда Аладдин сломается, это будет гораздо более захватывающее зрелище, чем все, что когда либо видел в своей жизни Джафар. На самом деле его грандиозный праздник, запланированный на следующее полнолуние, был рассчитан именно на это темное развлечение. Часть 3. «Выступление». Джафар посмотрел на лица собравшихся вокруг мужчин. Султаны, шахи, вожди, лорды и короли. Вместе в Агре, в его королевстве, в его дворце. Без страха. Примерно год своего правления Джафар провел, сравняв с землей соседние государства, продемонстрировав всем и каждому тщательно продуманную и впечатляющую силу магии. Полезной, чтобы доказать свою точку зрения или сделать громкое заявление. Он посеял страх в мире, позволив выжившим в чужих городах распространять историю о чернооком правителе-колдуне, и теперь другие правители, более умные, чем предыдущие жалкие насекомые, пришли к его двери с богатыми дарами, услужливыми послами и выгодными договорами. Они знали, по крайней мере теперь, после того, как так много тех, кто осмелился выступить против него, пали, что и сражаться, и бежать бесполезно. Для всех сторон было лучше признать правление Джафара законным и попытаться завоевать его благосклонность и дружбу. Всю неделю гости тешили самолюбие султана и его гордыню, что привело Джафара в крайне великодушное настроение. Он был склонен позволить всем уйти живыми и не сильно измученными. Однако сначала ужин, а потом огромный гедонистический пир с такими же гедонистическими развлечениями. Его бача-бази должны были быть выставлены на всеобщее обозрение, к восторгу государств, разделявших древнюю традицию грациозных как бабочки, танцующих мальчиков. После того, как его слуги унесли посуду, а длинные столы убрали из комнаты, начались традиционные для Агры и близлежащих земель приготовления. Из его собственных сокровищниц были принесены массивные ковры самых насыщенных красных, золотых и пурпурных цветов, разложенные на голом полу. Также были принесены подушки всех материалов, размеров и степеней комфорта, какие только существовали на этом Свете. В разные стопки их разложили у стен. За большой темным занавесом дворцовые музыканты Джафара настраивали свои инструменты, а слуги мельтешили, спешно наполняя золотые кубки вином и заморскими напитками, популярными в культуре дражайших гостей. Во время всех приготовлений вокруг также проходила доходящая практически до потолка, богато украшенная самоцветами металлическая трубка, из которой несколько господ сладострастно затягивались сладким дымом, развязывая свои языки и расслабляя тела. Джафар с удивлением наблюдал, как дураки осмелились устроиться в чем-то похожем на удобство и роскошь в его присутствии. Как султану, ему были готовы уступить все самое богатое, что было во дворце, но он отличался ото всех своим тёмным кривым стулом с прямой спинкой, который был выше голов остальных, что немаловажно. Джафар был готов с лёгкостью обменять комфорт и внешний достаток, на видимое проявление собственной важности и власти. Жёсткий стул, возвышающий сидящего над всеми, в глазах султана Агры был в разы лучше самых мягких шелковых подушек, лежащих на полу. В воздухе гудело общее чувство волнения и тёмного, глубинного довольствия, скрытого благословенной рукой тёмного гостеприимства Джафара. А затем вошли бача-бази. Одетые в невероятно богатые, подчёркнуто женственные и ярко украшенные одежды, они пришли с молчаливыми, спокойными лицами и маленькой, потаенной улыбкой в ​​глазах. Они также пришли с приятными певчими звуками, в тишине перед началом музыки: звон колокольчиков вокруг их тонких запястий и лодыжек, шелест ярких и прозрачных шарфов, накинутых вокруг с художественной небрежностью, не способной получится случайно. Они дарили изящные улыбки мужчинам, чьи руки нечаянно протягивались в бессознательном желании прикоснуться, осознавая, какой возбуждающий во всех смыслах эффект производят их ровные белые лица, чистые и блестящие волосы, темные морщинки глаз и мягкая гладкость кожи. Бача-бази танцевали, исполняли свою сложную программу развратного танца под скромным звуком флейт; нарочито медленно, завораживающе поднимаясь и опускаясь по гаммам, а грохот других инструментов вставлял ритмичный контрапункт. Сам Джафар не был так очарован и восхищён зрелищем, как его почетные гости. Безусловно, он был доволен красотой, которую принесли в его дворец, но его разум был уже на два шага впереди, планируя, ожидая, размышляя о появлении Аладдина. Придется ли страже тащить мальчика сюда насильно? Будет ли он слушаться или по своему обыкновению взбунтуется? В задумчивости пальцы Джафара нечаянно сжали его змеиный посох до побеления костяшек пальцев. Сжали, поклявшись, что они собственноручно забьют мальчика до смерти этим самым посохом, если тот осмелится ослушаться султана сегодня вечером. Музыка закончилась, мальчики поклонились и ушли, некоторые удобно, но зажато расположились на коленях у наиболее важных гостей. Джафар ждал, затаив дыхание, пристально глядя за занавес, куда заходили бача-бази, и ждал… Музыка уже прекратила свое нежное пение, и некоторые из сидящих мужчин теперь начали ощущать неприятную, колкую тишину, хотя никто не осмеливался пошевелиться, когда их буйный хозяин выглядел таким сосредоточенным и выжидающим. Затем, без предупреждения и причины, музыка заиграла снова. Но на этот раз это был просто барабан, маленький барабан, в который не стучали, не били, а взбалтывали, взмахивая рукой по натянутой поверхности, легким ударом, затем еще раз взмахом, выстраивая простую, ритмичную мелодию. Занавес двинулся, распахнулся одним поразительно быстрым движением, и Аладдин остался там один. Джафар почувствовал, как с его губ сорвалось тихое гортанное рычание, а лицо исказила уродливая гримаса. Его глаза расширились, когда он и, без сомнения, все его гости заметили внешний вид мальчика. Никакие шарфы, халаты, платья и юбки не украшали его самого трудного бача-бази. Никакой традиционной одежды, никаких тонких символов формальной чести и неформальных традиций. Нет, он был откровенно, навязчиво, скандально, практически полностью обнажен. На нем были только тонкие алые леггины, плотно облегавшие ноги до щиколоток. Красная краска полосами рассекает лицо и руки, большие глаза жирно обведены яркой подводкой. Это была унизительная, бедная одежда, одежда простой деревенской шлюхи, и за самую крошечную, невозможную секунду до начала танца Алладин бесстрашно встретился взглядом с Джафаром, дав возможность прочитать немое дерзкое послание. Если мне предстоит быть шлюхой, пусть даже особой, дворцовой шлюхой, то я тоже могу одеваться так же. Верно же, колдун? Наряду с клятвой убить эту уличную крысу при первой, самой незаметной возможности, он также приказал убить дворцовых музыкантов. Исчезла тщательно подобранная музыка, которую выбирал для торжеств сам Джафар, и вместо нее к барабанам присоединились другие ударные инструменты, поэтому сама музыка звучала пламенно и дико. Его гости в замешательстве огляделись по сторонам, встревоженные столь бурным поворотом событий, но вскоре обнаружили, что их взгляды, без контроля мозга, снова были прикованы к мальчику и его танцу. Джафар также позволил сиянию своего посоха погаснуть, со всем вниманием наблюдая за движениями мальчика, гадая, что из этого выйдет. Его танец, как и его наряд, совсем не походил на бача-бази перед ним. Бача-бази очаровывали публику своими подчёркнуто женственными движениями, мягким покачиванием бедер, выразительным танцем рук и живота. Аладдин был подчеркнуто неженственным в своем танце. Его движения были мощными, беспорядочными, но юными и мудрыми, без стратегии и стиля, но злыми и страстными. Джафар осознал, что, хотя его внешний вид и поведение были бесклассовыми, танец Аладдина оказывал влияние на окружающих. Джафар знал, какой эффект на аудиторию оказывали движения бедра мальчика, гибкие движения его ног, напряженные мышцы живота и груди, растягивающиеся и сгибающиеся, следуя за его телом в разнообразных позах и движениях, больше подходящих воришке или на худой конец уличному трюкачу, за кусок хлеба изображающий всех знакомых людей и животных. Он знал, что это повлияло на них, потому что это повлияло на него. Его глаза опустились от удовлетворения, когда он почувствовал, как желание горячим узлом свернулось в его теле. Он засмеялся, снисходительно аплодируя, когда Аладдин безупречно выпрямился из расщелины на земле. Глаза мальчика в гневе метнулись на Джафара. Он не хотел, чтобы Джафар действительно развлекался; это сделало бы бесполезным столь отчаянный бунт. Однако после момента внутренней борьбы на лице Аладдина появилась вызывающая ухмылка, когда он танцующе подходил вперед, к самому Джафару, приблизившись почти на расстояние вытянутой руки, прежде чем подняться на носки и насмешливо отойти, привлекая внимание к звонким украшениям вокруг своих лодыжек. Джафар с удивлением заметил, что вокруг ног мальчика не было колокольчиков, а скорее они были увешаны длинными, ярко-красными перьями… Перьями попугая. «Нет, он бы не стал». Никто не был бы настолько глуп, чтобы так прямо атаковать Джафара. Но быстрый взгляд вокруг подтвердил подозрения Джафара. Он вспомнил, что не видел Яго со вчерашнего вечера. О, уличная крыса умрет, и умрёт медленно. Только парализующий эффект безумной ярости удерживал Джафара от безобразной и кровавой сцены, наблюдая кипящим взглядом, как Аладдин тепло улыбался, отпивая сладкое вино, предложенное ему одним из сидящих мужчин, купаясь во внимании гостей ужина. Одним мощным, драматическим ударом барабана танец закончился, Аладдин улыбнулся, без скромности поклонившись. Его подтянутое смуглое тело, почти лишённое одежды лоснилось от пота. Легкий толчок сбоку переключил внимание Джафара вниз, на подобострастно улыбающееся бородатое лицо другого правителя, смотрящего на него снизу вверх. — Ага, должен признаться, я никогда не видел ничего подобного сегодняшнему представлению. Это было действительно нечто особенное, — с благоговейным восторгом говорил мужчина, — осмелюсь предположить, что Вы наткнулись на необработанный алмаз. Ваш маленький злой воробей со своим опьяняющим танцем. Аладдин снова встретился взглядом с Джафаром. Злоба во взгляде мальчика была явной, больше не скрытой под блеском вынужденного сексуального желания. Джафар взял долгую паузу, размышляя, прежде чем медленная улыбка растаяла на его лице. — Да, кажется, так и есть.