Bacha Bazi - An Angry Sparrow

Его разум пробудился задолго до тела. Осознание накатывало серо, блекло и тускло, словно неохотный рассвет в пасмурном небе. Я очнулся. Я не умер. Холодные и нерадостные мысли. Его телу нужно больше времени, чтобы выкарабкаться из мрака. Нет, его тело было молчаливым, бесчувственным, как выделанный плотью гроб, в котором он безропотно пролежал, возможно, несколько часов. Руки и ноги пронзило судорожное, холодное онемение. Потяжелевшие веки не поднимались, но, если быть честным с самим собой, он не очень-то старался разглядеть последствия своего ночного кошмара. Пульсирующая боль начала разрастаться на лице, челюсть ныла, а мучительное истощение выворачивало кости, дополняя какофонию медленно пробуждающихся нервов. Последним вернулись звуки, на удивление нежные после избавления от пыли. Невнятный, раскатистый голос. Он напрягся, или, скорее, попробовал напрячься. Мужчина. Охваченный нарастающей паникой, он начинал разбирать в шуме отдельные слова. — О, ну же, парень, проснись. Голос звучал непривычно по-доброму, что сбивало с толку. Голос даже, кажется, волновался. — Парень, сделай мне одолжение, покажи, что ты никуда не пропал, ладно? Одним глазком, я приоткрою один глаз. Беспокоился за него? Испытывая одновременно облегчение и смущение, он решил попробовать. Забравшись внутрь и спрятавшись за ней, он приоткрыл глаза и увидел перед собой настоящий, синий океан. Еще больше смутившись, из океана выплыло лицо, такое же поразительно синее. — О, Боги, вот и ты! Ух ты, чувак, у тебя действительно стучит этот старый насос. Он был благодарен большому, дружелюбному лицу, закрывающему большую часть солнца, потому что как только глаза открылись, голова начала раскалываться с новой силой. Сглотнув, сразу же пожалел об этом. Измученное, воспаленное горло вспыхнуло болью, и узнаваемый вкус мужского желания, отдающий медью и горечью, дал о себе знать. Но он должен был знать. — Ты… ты ангел? — собственный, сорванный до хрипоты голос неузнаваем, но ему необходимо спросить. Большое лицо исказила такая гримаса, что Аладдин сразу пожалел о вопросе. Синяя рука, увитая золотой цепью кандалов невесомо провела по лицу, а сам он тяжело вздохнул. Когда он вышел, невозможный незнакомец улыбался, грустный, усталый и разбитый. — Нет, я не ангел. Но я здесь. Я чертовски стараюсь и абсолютно уверен, что не позволю тебе умереть, так что ты можешь просто забыть об этом. Аладдин понял, что лежит не на полу — он вспомнил, как его оставили там, сжавшегося. Тогда, должно быть, он лежал на коленях у сверхъестественного незнакомца. И ему было приятно, когда его обнимали. — Нет, парень, ты не будешь спать на мне, пока что точно. У Аладдина не хватало духу противостоять сонливости, и он даже не понял, как снова погружается в беспамятство. Лицо незнакомца прояснилось, и оно выглядело внимательнее и собраннее, чем раньше. — У меня есть силы, правда, но я не свободный джинн — я не могу тратить свою магию на того, кто мне не хозяин, это сложно. Так что мне нужна твоя помощь. Джинн? Магия? Однако самым невероятным для Аладдина было предположение о том, что он может кому-то помочь. Черт возьми, он даже не мог встать. Он засмеялся, тихо, на грани истерики, но это было так мучительно для истерзанного горла, что он был вынужден прекратить. Существо, называющее себя джинном, выглядело расстроенным смехом Аладдина, но не сдавалось. — Я серьёзно. Видишь, я могу тебе помочь, совсем немного, но ты сопротивляешься мне. Аладдин снова засмеялся. — Я не… — прохрипел он. — Да-да, ты сопротивляешься, парень, и даже не подозреваешь об этом. Я пытаюсь исцелить тебя, поднять на ноги, но твоя душа упрямится. Мне неприятно это говорить, но это похоже на то, что… ты не хочешь исцеления. Это могло быть правдой? Нарушил ли он данное самому себе обещание, уверенный, что Джафар ни за что не сломает его? Но он знал, что это правда. Именно поэтому он лежал здесь и разговаривал с тем, кто с таким же успехом мог быть бредовым предсмертным видением. Именно поэтому, несмотря на то, что ему было страшно находиться рядом с другим мужчиной, он не пытался убежать. Перед глазами у него все плыло, и очевидно не из-за остатков яда в организме. — Эй, не надо. Хватит, не плачь. Джинн нахмурил свои изогнутые брови и положил руку ему на голову, ласково приглаживая спутанные волосы. — Я не сержусь на тебя, правда, нет. Но, как я уже сказал, ты должен мне помочь. Моя магия может исцелить тебя, только если ты позволишь, ладно? Аладдин сделал бы что угодно, лишь бы сохранить этот короткое, нежное прикосновение. — Что… что ты хочешь, чтобы я сделал? Он попытался пошевелиться, тут же пожалев об этом, когда его изуродованная нижняя часть взвыла от боли. Горячая белая искра боли пронзила его насквозь, но он не закричал — нет, это было полностью выбито из него давным-давно. Когда волна боли отступила, горячие слезы потекли по чумазым щекам. Джинн, казалось, был готов упасть в обморок, малодушно сбежать или стошнить, но в его больших глазах виднелась решимость. — Я не из тех, кто обычно отдает приказы, но ты должен пообещать мне, что больше не будешь пытаться двигаться, пока мы не закончим, ладно? — Аладдина не нужно было уговаривать, он не смог даже кивнуть, — Нет, парень, мне просто нужно, чтобы ты сделал одну вещь, и я обещаю, нет, я клянусь, что ты получишь свое тело обратно, — продолжил джинн. — Пожалуйста. — Просто скажи мне: «Я хочу жить». И знаешь, что, парень? Ты должен говорить серьезно. Это… это все? Отлично. Почти сразу же он ответил: — Я хочу жить. Но ничего — ничего не произошло. Его слабое признание беззвучно упало на грязный пол. Джин скорчил гримасу, а в глазах появилось что-то извиняющееся. — Нет… так не пойдет. Прости, но ты должен говорить серьёзно. Аладдин с трудом сглотнул, исторгнув из себя неприятный булькающий звук, и попытался снова. — Я хочу жить! Он пытался кричать в голос, и будь проклята вся боль, если это проявило необходимое желание, которой от него требовало это существо. И снова — ничего. Джинн покачал головой, нахмурившись, его голос стал твёрже: — Парень, дело не в громкости. Ты должен быть искренним. Давай, попробуй еще раз. Аладдин почувствовал почти восстанавливающую вспышку раздражения. Что хотел этот якобы джинн? Он был рабом, без надежды, без будущего, без безопасности, без дома, без семьи, без свободы — как он мог поддержать идею продолжения такого жалкого существования? — Я хочу жить. Но он знал, что, как только это прозвучит, его слова будут скорее раздраженными, чем искренними; скорее гневными, чем убедительными. Джинн взял его лицо в ладони, нежно, но твёрдо. — Послушай, я знаю, что ты, возможно, злишься на меня. Я бы не стал винить тебя, даже если бы ты сейчас злился на весь чертов мир. Воспользуйся этим — разозлись. Сейчас ты жив, несмотря на все, что этот монстр сделал с тобой, потому что что-то в тебе отказывается сдаваться. Тянись к этому чему-то, парень. А теперь скажи это еще раз и в этот раз искренне! Что-то в нем есть? Он вспомнил, как давным-давно, ужасно давно, его мать смеялась и ерошила волосы. — Какой же ты упрямый, Аладдин. И он был таким. Он был достаточно упрям, чтобы не умереть от голода на улице после смерти матери. Он был достаточно упрям, чтобы продолжать шарить по чужим карманам, воровать еду, несмотря на опасность, и, попав к работорговцам, он был достаточно упрям, чтобы отказаться стать тем, кем они от него требовали. Черт возьми, даже Джафар со всей его силой, со всей его темной магией, не смог превратить его в того, кем он не был — его танец доказал это. Его звали Аладдин, фамилия не нужна. Он был Аладдином, достаточно упрямым, чтобы продолжать верить, несмотря на мир, который убеждал его в собственной никчемности, что он заслуживает свободы, что он заслуживает счастья, мира и любви. — Джинн, я хочу жить. Он не кричал, вовсе нет, но твердо встретил взгляд своего спасителя и опустил веки только получив волну тепла от подаренной улыбки. Когда чувство легкости внутри начинает мягко покидать тело, оно уносит с собой всю боль, мучение, страдания. Он выдохнул и снова открыл глаза. — Вот. Давай поставим тебя на ноги. В голосе джинна звучало облегчение, и, о чудо из чудес, в нем звучала гордость за Аладдина. Когда его подняли на ноги, Аладдин почувствовал себя новым, полноценным, сильным. — Ал. Джинн накинул халат на расправленные плечи Алладина и склонил голову набок. — А? — Зови меня Ал.

***

Конечно, его восстановление должно было быть скрыто за тщательно украшенным и прибранным фасадом. Первым этапом было, спотыкаясь и прихрамывая, выйти из этой треклятой комнаты, упасть к ногам стражников и как можно искренне молить их о помощи и пощаде. Он знал, что представляет собой весьма эффектную картинку — сняв халат, который дал ему Джинн, был полностью обнажен, избит и, казалось, абсолютно весь в синяках. На его теле расцветали рубцы, следы от чужих рук, укусы и царапины — его новая, окрепшая душа все ещё была неограненным алмазом. Стражники презрительно усмехнулись, глядя на изувеченного мальчишку, покрытого потом и спермой, и один из них отошел, чтобы узнать, что скажет Джафар. Избавить несчастного от страданий острием меча или отвести его к придворному лекарю? Джафар рассмеялся, пренебрежительно махнул рукой и сказал: — Отнесите маленькую сломанную птичку лекарю. И, оказавшись там, он неохотно принимал дополнительные лекарства и мази, на виду у всех оттачивая выражения жалкой покорности, оцепенелой уступчивости и горестного сожаления. Он опустил глаза, смягчил голос, и когда его сочли подлеченным и готовым предстать перед восседающим на троне султаном, он преклонил колени, уткнувшись лицом в пол и подогнув ноги под себя. Он подобострастно попросил прощения, и, опьяненный его улыбкой, Джафар даровал его, великодушно склонив голову. Как и следовало ожидать, парень работал, надеясь на снисхождение Джафара, его ленивое, праздное удовольствие. Он появился на следующем собрании подвластных правителей и высокопоставленных лиц в подобающем образе: разодетый в тонкие шарфы, красивые лоскуты ткани мягких, приглушенных цветов, с кисточками, со сдержанным макияжем, тонко подчеркивающим глаза. И, получив одобрительный кивок от учителя танцев и Джафара, он начал танцевать. Его танец был репетицией классических движений и па. Мягких, соблазнительных и идеально соответствующих учебнику. Самый значимый момент его исправления произошёл, когда Джафар благородно направился в свои покои, а изменившийся бача-бази встретил его в дверях, полностью обнаженный, и опустившийся на колени как только Джафар окинул его оценивающим взглядом. Опустился на колени перед султаном-колдуном, чтобы взять член в руку, и затем, после ободряющего урчания Джафара и касания костлявой, усыпанной драгоценностями руки к волосам, он взял в рот. Охотно. И не просто охотно, нет, он отсосал мастерски. У любого другого мужчины колени подогнулись бы под натиском этого порочного, талантливого языка, извивающегося по всей его длине, но только не у Джафара. Нет, он держался прямо и величественно, когда ему доставляли удовольствие, и даже разговаривал. — Ну-ну, уличная крыса, ты, мягко говоря, сильно улучшила и поведение, и свои умения. Он использовал ненавистное прозвище, целенаправленно провоцируя, надавливая на характерный всполох дерзкого характера. Ничего. Он просто удовлетворенно мычал, вбирая головку, рука послушно массировала основание, а щеки вваливались, когда он сосал и заглатывал до горла. Голос Джафара стал напряженнее от приближающегося оргазма, и он снова заметил: — Я рад видеть, что ты смирился со своим местом здесь, мальчик, стал гораздо более спокойным и разумным. Достойным. Словно соглашаясь, парень, стоящий у него между ног раздвинул бедра и еще глубже насадился ртом на пульсирующий член — колдуну даже не пришлось прилагать усилий, чтобы трахнуть его — парнишка все сделал сам. Джафару удалось выдавить из себя ещё одно колкое замечание, прежде чем сдержанный стон сорвался с губ его изменившегося раба. — Полагаю, что ночь, проведенная с тобой, как с мясом, стала достаточным уроком. После того вечера парень продолжил предлагать себя при любом удобном случае. В следующий раз, когда Джафар снова пришел к нему за удовольствием и облегчением, Аладдин повернулся и послушно подошел к кровати, склонился над ней и раздвинул ягодицы, без слов открывая гладкий и манящий вход. Он стонал, так хрипло и красиво, когда Джафар жестко трахнул его. Не сопротивлялся, не пинался, не плакал и не умолял отпустить. Удивительно. Когда Джафар излился туда же, в эту просящую, жаждущую дырку, Аладдин даже пробормотал: — Благодарю Вас, мой господин. И вот он пришел. Он уходил, но снова возвращался, спускаясь в комнаты своих бача-бази и рабынь и проникая в их тела: влечение к совершенному послушанию и добровольной покорности крепко вошло в привычку. Другие его рабы и грелки для постели с такой же готовностью раскрывали свои бедра и рты, но изгибы и движения этого тела, казались особеннее, ведь его смерть и перерождение были исключительно умной и сложной работой Джафара — он заслужил эти согнутые колени и отдачу плоти. Он отмахнулся от любопытных слуг и необходимости стражникам охранять двери покоев, за которой раньше прятался дерзкий мальчишка. Какая необходимость была в наличии поблизости мечей, когда мальчик так легко отдавался ему? А потом наступила та ночь, ненастная ночь после бурного дня. Дня, в течение которого докучливые подчиненные облепили его, как мухи, жужжа над ухом своими мелкими заботами и глупыми неурядицами. — Господин, вы должны открыть дворцовые запасы, люди голодают. — Моя светлость, пожалуйста, улицы усеяны телами умерших от голода. — Ваша светлость, скоро начнется восстание. Удары наотмашь по лицу и удары посоха не приносили облегчения, он проносился по своим залам и коридорам, как неукротимое, разрушительное пламя, готовое поджечь что и кого угодно, лишь бы найти успокоение. Ему повезло, что его мальчик был таким любезно покорным, потому что сегодня вечером ему придется сносить несдержанный гнев Джафара. И все же, когда, злясь в одиночестве холодной темноты, он распахнул дверь Аладдина, он застыл в неподдельном, редкостном удивлении. Да, его мальчик был там, одетый в легкие прозрачные шаровары цвета оазиса с низкой посадкой, с загорелой грудью, блестевшей от ароматических масел, но он был не один. Все пятьдесят мальчиков и девочек его гарема были искусно расставлены по комнате, бачи и рабыни, служанки и игрушки для секса, мягко блестящие в слабом свете факелов. Куда бы он ни посмотрел, повсюду чувствовался декаданс во всей своей порочной красоте: две его пышногрудые рабыни, юные, нежные создания, втирают друг в друга ароматическое масло. Один из его юных мальчиков искусно подводит свои большие, проникновенно смотрящие глаза. Девушки целуют друг друга, нежно, дразняще, стоя на расстоянии вытянутой руки. Мальчики лениво потягиваются, демонстрируя худой, ещё детский торс. Тонких ароматов, мягкого зноя кожи было в изобилии, у него шла кругом голова от этого роскошного, гедонистического зрелища, а всеохватывающий огонь гнева сосредоточился в его чреслах. Аладдин склонился в изящном поклоне, встав прямо перед Джафаром. — Добро пожаловать, султан. Словно из ниоткуда появились яркие прохладные руки, принадлежавшие какому-то мальчику или девушке, возможно, паре, какая разница, забравшие у него кафтан. Сам Аладдин шагнул вперед, уверенно, но в то же время аккуратно, и положил руки на застежки рубахи Джафара. — Можно, мой господин? — Да, позвольте нам позаботиться о вас, господин, — согласно прозвенел строй голосов. Масленая ухмылка растеклась по губах, и Джафар почти промурлыкал в ответ: — Можешь, раб, можешь. Умелые руки мальчика раздевали его плавно и нежно, и Джафар ни за что не позволил бы кому-то сделать это за него. Несколько осмелев, взял Джафара за руку и осторожно подвел его к ванне, стоявшей на возвышении, где был разведен небольшой огонь, чтобы вода была восхитительно горячей. — Подойдите, мой господин, позвольте нам позаботиться о Вас и помочь Вам расслабиться. Пробормотав что-то в знак согласия, Джафар сбросил нижнее белье и позволил погрузить себя в бурлящее варево из горячей воды, масел, мазей и кремов. Мерцающая поверхность ароматной воды мягко касалась его груди, а ласки продолжались. Аладдин кивнул и помахал рукой, и вокруг него появились руки — маленькие, нежные ладони-мотыльки опустились на его напряженную плоть. Тяжелая грудь повисла перед ним, и он грубо ущипнул ее, удовлетворенный тем, как болезненно в ответ вскрикнула девушка. Аладдин снова махнул рукой, и ему принесли большой бокал изысканного, крепкого, красного вина, и он, преклонив колени, передал его Джафару. — Освежитесь, мой господин, — ласково пробормотал он. Сделав большой глоток и вздохнув поглубже, Джафар позволил себе еще глубже погрузиться в воду. — Я вижу, ты взял на себя роль лидера среди рабов, — пробормотал он без особой заботы или интереса, но вынужден был заметить, что Аладдин отправляет собравшихся греть мягкие полотенца над огнем. — Я всего лишь хотел убедиться, что у Вас все идеально, господин, — покорно ответил Аладдин. — Ммм, какой хороший мальчик, — промурлыкал в ответ Джафар. Когда он был тщательно вымыт и вытерт, Аладдин предложил Джафару опереться на свое плечо и заранее нагретое полотенце. Почувствовав прилив сил, он поднялся, потянувшись за полотенцем, но Аладдин тоже был там с двумя другими бачами, хорошенькими и покорными, которые осторожно, терпеливо и неторопливо вытирали своего султана. Это был Аладдин, та самая маленькая уличная крыса с суровым взглядом, который упал на колени перед своим хозяином и вытер ему ноги и ступни. Естественно, Джафару было тяжело вставать. Аладдин одобрительно улыбнулся и подвел Джафара к кровати, где в изголовье и в ногах развалилось около дюжины разных хорошеньких созданий. Молодая девушка с мягкими бедрами устроила колени соответствующим образом, и Джафар вложил голову на ее женственную мягкость. Руки кокетливо вернулись к его телу, играя с бородой, подкручивая ее, поглаживая гладкую голову и массируя впалую грудь. Сам Аладдин забрался к нему на колени, с помощью застенчиво улыбающихся мальчиков и девушек, которые передавали ему масло, чтобы он согрел его в ладонях. — Мой султан, мой повелитель, могу я поухаживать за тобой? — очаровательно произнёс нараспев парень с озорным блеском в глазах. Джафар почувствовал себя в тот момент всепрощающим — тепло, возбуждение и расслабление разлились по его телу, в него постоянно вливали все больше и больше терпкого вина, так что его ответ прозвучал как вздох удовлетворения. — Можешь. Затем руки парня принялись ласкать его член — скользкие и мягкие. Джафар помнит, как Аладдин болезненно дрожал, когда с него день за днем соскабливали мозоли. Это были слишком ловкие руки — талантливые, они скользили по нему все сильнее и сильнее, скручивая и поглаживая, сохраняя твердую хватку. И все это время руки других его рабов танцевали на его теле, словно тысячи похотливых бабочек, слетающихся на него. Он застонал, почти что побежденный. Когда Джафар был уверен, что взорвется, что было бы довольно не достойно для султана, в ласкающих руках, его бача-бази удивил его тем, что остановился — его рука замерла и вместо этого продолжала сжимать основание, мягко, но крепко. Он поднял на него большие темные глаза, встречая за спиной озорные, похотливые взгляды. — Я бы хотел прокатиться на тебе, мой султан, если ты окажешь мне такую честь. Что ж, это тоже практически выбило из Джафара стон, полного удивления и признательности за распутство своего исправившегося мальчика. — Ты оседлаешь меня, раб, и поблагодаришь за это, — приказал Джафар, пытаясь сохранить контроль над собой, продемонстрировать абсолютную власть. Аладдин улыбнулся: — Спасибо, мой господин. Грациозно и плавно его бача-бази поднимался вверх по всему телу. Джафар никогда особо не заботился о подготовке своих приобретений — они знали, что он может трахнуть их в любое время, и если они хотели получить относительно безболезненный опыт, их задачей было держать себя растянутыми и открытыми для него постоянно. Тем не менее, он, несмотря ни на что, ахнул, когда Аладдин опустился на его плоть — парень был таким скользким, что по внутренней стороне бедер стекали тонкие обильные ручейки, и, хотя он был таким же тугим, как всегда, он оказал гостеприимный приём его члену, раскрываясь, чтобы позволить толстой головке проникнуть внутрь, протолкнуться вглубь, а затем сжимаясь, как маленький мягкий кулачок. Насытившись, парень выдохнул и принялся всерьез скакать верхом на своем господине. И каким же маленьким наездником он оказался! Атлетически сложенный, он не нуждался в том, чтобы Джафар поддерживал его, когда он трахал себя верхом на султане — нет, его руки блуждали по его телу, сжимали волосы, и во время секса он даже взял кубок вина у другого бачи, наблюдавшего за их совокуплением. Его бедра неутомимо двигались, грубо и безостановочно, именно так, как нравилось Джафару. Прикрыв глаза и положив руки на бедра парня, он наблюдал, как тот повернулся к другому рабу, целуя, и трахал себя все быстрее и сильнее, подпрыгивая на члене Джафара. Его глаза закрылись от вожделения, и он застонал. Он знал, что долго не протянет, и этот оргазм был совершенно другим, неоспоримым, неожиданно приятным. Когда он оказывался внутри своих рабов, это было похоже на особенно продуктивный зевок, приятное потягивание, на приятный зуд при тщательном расчесывании. На этот раз ему казалось, что его тащат, спотыкаясь и убегая, к концу — концу желаний, концу потребностей, концу всего обыденного и ожидаемого. Оно пугало его. Оно насмехалось над ним. Оно взывало к нему. Все еще с закрытыми глазами, он невероятно крепко сжал бедра своего мальчика. Под воркование и одобрительный шепот своих рабов, собравшихся вокруг него, и чувствуя, как мальчик наклоняется к нему для… чего? Поцелуя?.. он кончил, рыча и задыхаясь, исторгнув из себя все до последней капли и даже больше. Когда он плыл на волне оргазма, захлестывающей его, он почувствовал слабое покалывание в шее — неужели мальчик позволил себе укусить его ради собственного удовольствия? Неважно — его бедра все еще слабо подергивались в своем упрямом стремлении наполнить и оплодотворить, как бы это ни было невозможно. Наконец он открыл глаза, медленно, лениво, и увидел улыбки своих рабов вокруг, хотя улыбка его мальчика больше походила на самодовольный оскал, и увидел рукоять, торчащую из собственной шеи. Страх и ярость инстинктивно добавили сил к действию, он попытался приподняться с кровати, но там были руки, бесчисленные пары прекрасных, украшенных драгоценностями рук рабов для удовольствий. Все они лежали на кровати и давили своим весом на его руки и грудь. Он сопротивлялся, но это было бесполезно. Он был мужчиной старше, и его надежно удерживали сорок девять молодых, крепких тел, а пятидесятый по-прежнему сидел на нем сверху. — Знаешь, я бы не стал пытаться кричать на твоём месте, — начал парень, — клинок в твоей шее тонок, но он вонзился прямо в голосовые связки — я заранее убедился в этом. Если ты попытаешься заговорить, то просто перережешь их. Пропал тихий, сдержанный, слегка невнятный тон его бачи, выражающий покорность. Нет, теперь его голос был мужественным и уверенным, громким, вызывающим и неторопливым. В ярости Джафар все же попытался заговорить и задохнулся, когда острая боль пронзила его горло. Он почувствовал вкус крови. Выпучив глаза, он уставился на мрачное лицо Аладдина. Аладдин улыбнулся. — Я знаю, о чем ты думаешь: «Моя стража, конечно же, придёт с минуты на минуту?» Но вот тут ты ошибаешься, Джафар. Ты ошибаешься, потому что никогда не задумывался о том, откуда берутся твои рабы — из семей, друзей и города, который ты презираешь. На самом деле, было легко убедить стражников, что ты жестоко обращался с их двоюродной сестрой, сыновьями и дочерьми, друзьями, племянницами и троюродным братом. Оставалось только сказать правду. Так что нет, никто не придёт к тебе на помощь. Как? Как, — безмолвно и бессильно бушевал охваченный паникой разум Джафара, — как могла эта уличная крыса, эта шлюха, говорить так уверенно и спокойно, все еще сидя верхом на члене, который он охотно погружал в свое тело? Кто, — подумал он с холодным удивлением, — был этот мальчик, которого он называл своим? Аладдин опустил глаза и приподнял брови в очаровательной, лучезарной, снисходительной улыбке. — И я знаю, о чем еще ты думаешь, колдун. Твоя магия! Неужели мы, жалкие пятьдесят человек, не сможем убить самого могущественного колдуна в мире? Даже без твоего волшебного посоха, все эти маленькие заклинания и чары, которыми ты себя опутал, наверняка спасут тебя от смерти и в конце концов полностью исцелят. И это было правдой, Джафар кипел от злости. Пусть маленькие неблагодарные рабы делают, что хотят, но когда они закончат и его посох снова окажется в его руках, он заставит их заплатить за все, заживо сдерет с них кожу и начнет с их самоуверенного маленького лидера. У мальчишки хватило наглости рассмеяться, запрокинув голову. — Вот бы ты сейчас видел свое лицо! Такой злой, такой уверенный, что сможешь снова причинить мне боль. Но я тоже учился магии, Джафар, у другого твоего раба, и он научил меня, что никто на самом деле не «всемогущ». Джафар схватил… своего джинна? Он сжал сильнее, причиняя боль, когда в руках рабов, столпившихся вокруг кровати, появилось еще сорок девять острейших клинков. Улыбка Аладдина стала еще шире. — Он научил меня, что большая часть магии исходит изнутри, и это правда? Она есть у всех. Даже у твоих жалких шлюх и рабов. По его кивку каждый красивый юноша и каждая красивая девушка взяли свои клинки и вспороли ладони, позволяя крови выкрасить острие в ярко-красный цвет Аладдин наклонился ближе, выпустил из рук мягкий член Джафара и почти прошептал. — Само по себе оружие тебя не убьет, но если оно скрыто в нас? В каждом из нас есть яркие воспоминания о том, как ты жестоко обращался с нами? Вот это волшебство, — Он снова ослепительно улыбнулся, — Ты дал нам понять, что мы для тебя всего лишь теплые тела… Неужели ты никогда не ожидал, что мы будем ими пользоваться? Толпа окружила Аладдина. — Как странно, — отметил обезумевший разум, — когда его кололи, кололи и кололи, не иметь возможности закричать, когда убивают. Когда его видение стало приближаться к неизбежному завершению, Джафар представил, как стервятники прилетают, чтобы дочиста обглодать его ненавистные кости. Нет, не стервятники — разноцветные, красивые певчие птицы, а во главе с ними — крепкий, ясноглазый, с окровавленным клювом, маленький злой воробей.