Драбблы по Гию/Танджиро

Из записок врача Гию Томиока. Я не знаю когда потерял способность жить. Кажется, когда к нам привели Танджиро. Да, именно тогда. 22 февраля все началось. Первые дни когда он у нас появился, я не мог поверить, что такого солнечного ребенка могут отправить в психиатрическую больницу с таким диагнозом. Шизофрения. Я не верил своим глазам, а после ушам. Как так? Почему? Ни на один из вопросов я не смог найти ответа. До некоторых обстоятельств. Мы с Танджиро были знакомы достаточно давно. Уже и не припомню, по каких условиях мы познакомились, но знаю, что он безумно добр ко мне. У него дома всегда было тело, уютно. Дружная и гостеприимная семья принимала меня как родного. Что уж тут врать, я сам считал их своими родственниками. От него всегда пахло чем-то цитрусовым. Кажется, апельсины. С точки зрения психологии, этот запах вызывает лишь положительные эмоции. Что правда. Он был всегда ухожен. Красные волосы были уложены назад, обнажая украшающий его лоб, шрам. Наследственные серьги всегда красиво трепались от ветра. Когда я его увидел, то от него пахло чем-то чужим. Даже не цитрусовыми и не солнцем. Медикаментами. Очевидно, чтобы его затащить, напичкали множеством таблеток, да ещё и в противно пахнущих комнатах держали. 27 февраля он перестал пахнуть вовсе. От него даже запаха пота на было. А волосы были длинными и растрепаными. Я был его лечащим врачом. Как пациент он спокойный. Но порой я его застаю либо смеющимся в голос с шутки, которую выдал один из голосов в его голове, либо плачущим в углу комнаты. От него можно было услышать лишь "уходиуходиуходиуходи " или же "она опять здесь" По сути, он ничем не отличался от того парня, что я знал до этого. Лишь каждый день носил одну и ту же одежду, глотал одни и те же таблетки и терял огонь в глазах. Когда мы встречались вне больницы до его "заточения" он никогда не спрашивал о моей работе. Я знал, что он мечтал быть преподавателем по литературе и учился на третьем курсе. Он был старостой. 1 марта он впервые рассказал, когда понял, что с ним что-то не так. Лично мне. Сначала он перестал спать. Потом начал оставлять на теле следы от ножа, совсем того не осознавая. После он потерял интерес к любому раньше интересующему ему делу. А после слышать голоса в голове. Они были ему собиседниками, ведь вовсе перестал выходить к родным. Весь месяц мы общались с Танджиро. Я замечал за ним то беспричинный плачь, то беспричинный смех. Но, сказать честно, он все ещё был тем парнем которого я любил. Я искренне хотел, чтобы он пришел в норму. Чтобы все это оказалось плрщим сном, длившимся несколько месяцев. Танджиро был для меня всем. Но он резко прекратил общение. Я даже приходил к нему домой, но меня лишь выпроваживали, со словами: "он никого не хочет видеть. Даже нас." Что меня безумно беспокоило. 10 апреля. Танджиро попросил лист и ручку, хотя не сказал для чего. Несколько часов он что-то упорно писал на листе, а позже спрятал, веля не трогать. 27 апреля. Последние дни Танджиро все хуже. Его слуховые и визуальные галлюцинации обострились. Он не хочет никого видеть, ведь буквально бьётся в истериках, завидя кого-либо ближе, чем полтора метра. Ещё немного и я начну трястить. Он плачет по ночам (спасибо, что хоть спит(под снотворными, да спит)) и кричит, что хочет поскорее избавиться от этих мук и просит кого-то уже убить его или он сам убьет себя у него на глазах. Его глаза совсем потухли. Кажется, в них даже цвета нет, а отросшие пряди волос начали лишь мешаться, поэтому Танджиро попросил их отрезать. Под четким руководством, да отрезать. 30 апреля. Меня настораживает поведение Танджиро. Он начал улыбаться. Совсем не высказывая того, что пойдет на поправку. Ну или хотя бы на снижение эффективности болезни. Он подпустил меня к кровати и обнял, а после, сказал, что я могу идти. Он сказал, что любит меня. Потому что в трудный момент я был рядом. Я ничего не мог сказать. По первому велению я вышел из "комнаты" и заплакал. 1 мая. Танджиро скончался. Его нашли со вспоротой веной. Она была расчесана ногтями. На коленях лежала та самая записка. Она была предназначена мне.

«дорогой Гию, Я не знаю, как начинать это предсмертное письмо. Дата написания 10 апреля. Я знаю, что мой диагноз никак не пройдет, а в моем случае его даже не вылечить. Я просто устал. Не горюй по мне сильно, хорошо? Я знаю, что будет тяжело, да и поступок, который я собираюсь совершить достаточно эгоистичный, ведь я знал, что ты меня тоже любишь. Я не смогу быть рядом. Это не твоя вина. Пойми и прости. Забери из дома мою одежду, книги и наши с тобой фотографии. Я отдаю их тебе. Танджиро.

» Гию тихо плакал, слегка сминая под пальцами бумагу. Он сполз на пол, уже не в силах сдержать страшный вой.