Ненадолго

      Пушечный выстрел. В ушах от него не глохнет, но всё тело будто немеет на пару секунд — что в первый раз, что в… Чонсу перестал считать, если честно; ему не интересно, сколько выстрелов было и сколько трибутов уже погибло.       Ему интересно, жив ли он сам, может ли он поесть, осталась ли вода во фляге, не протекла ли та на спички. И интересно, не сильно ли отстаёт от него хромой (из-за медвежьего капкана, любовно расставленного в лесу Арены) Джисок. Джисок, который, вообще-то, просил его добить, проливая скупые слёзы из больших глаз и кривя в оскале боли большие губы, а сейчас ничего — ковыляет следом и почти что целиком топится в чужой толстовке.       Чонсу умеет охотиться, умеет жарить зайцев на костре, а по ночам обнимает так крепко, что кости вот-вот хрустнут, и греет в своём тепле до сухости во рту и желания с головой нырнуть в ледяной ручей. Когда Джисок тянется его поцеловать, он вопросов не задаёт — целует в ответ, но в сотню раз жарче и глубже, до сдавленных стонов и тихого скулежа. По утрам большие губы Джисока припухлые и красные от таких поцелуев, но тем более приятно украдкой смотреть на них, оборачиваясь проверить, не сильно ли Джисок отстаёт.       Они проводят вместе три ночи и едва ли вспоминают о том, что победитель у Игр будет только один; едва ли вспоминают о том, что друг на друга, если останутся живы, им тоже придётся открыть охоту.       На четвёртую ночь Джисок считает портреты погибших, светящиеся в небе.       — … пятнадцать, шестнадцать, семнадцать… — на девятнадцатом голос пропадает, — двадцать. Осталось четверо.       — Профи?       — Один. Второго не знаю — не запомнил даже, с какого дистрикта.       — А ты?       — М?       — А ты с какого дистрикта?       Джисок криво наступает на больную ногу, сочно матерится и едва ли не валится на Чонсу сверху, но — ложится рядом, перекинув ногу через его бёдра.       — С восьмого. А ты… Одиннадцатый?..       — Одиннадцатый.       Чонсу обнимает его, и засыпают оба намного быстрее, чем нужно.

***

      Просыпаться мокро на губах и вязко в паху.       — Джи! — приходится слегка оттолкнуть от несдержанного поцелуя, чтобы в больших глазах увидеть довольные искорки, а на мягких губах хитрую улыбку.       Джисок садится на него сверху и шуршит в ладонях… упаковкой с презервативом?..       — Они видели, как мы целовались. Они хотят зрелищ и прислали это для нас. Так давай покажем им.       Давай. Чонсу соглашается — и растворяется в Джисоке; жадными кусающимися поцелуями, наглыми касаниями рук, мокрым языком по шее и ключицам, крепким стояком и жаром, объявшим их обоих. Джи маленький и проворный, раздевает их быстро, быстро же сплёвывает на ладони, одной растягивая себя, второй лаская Чонсу. Если бы не капкан, он бы мог убежать от любого, спрятаться в лесах и выйти победителем как тот, кого попросту никто не нашёл — но он здесь, хромой после раны, разгорячённый из-за секса и покорный, принимающий в себя всего Чонсу без остатка.       Искорки в глазах тускнеют под паволокой страсти, превращаются в равномерно сияющий огонь, обволакивающий с ног до головы. Где-то там, по другую сторону экранов, на них смотрит столица, смотрят восьмой и одиннадцатый дистрикты, смотрит вся страна, но Чонсу это лишь подстёгивает — вцепиться до боли в худые бёдра, подсадить на себе и на себя же крепко опустить, до прерванного вздоха и до запрокинутой головы.       Джисок снимает его руки с себя, хрипло стонет, неловко переваливается с больной ноги на здоровую, переплетает пальцы в до дрожи нежных касаниях, наклоняетая поцеловать под услужливо подставленную шею — красивую и крепкую. Целует — и впивается зубами до мяса, опрокидывая на спину.       Руки Чонсу заняты его руками, вскинуться и вырваться не дают объявшие по бёдрам ноги — раненую Джисок сжимает сквозь дикую острую боль, оттого зубами в горло впивается ещё сильнее и кусает, кусает, кусает дальше, глубже, раздирая кожу и мясо. Между ними мокро не от солёной испарины, а от горькой крови, стекающей из разодранной шеи по телам. Чонсу хрипит, матерится и силится маленького Джи с себя скинуть, но тот проворный — словно паразит, цепляется и жрёт, мешающие куски спешно проглатывая и вгрызаясь дальше в гудящую от рвущегося голоса шею.       Отрывается на несколько мгновений лишь для того, чтобы глотнуть воздуха, не пропитанного багровым железом, — но отказать себе в удовольствии глянуть на загнанную жертву не может. Чонсу едва дышит, задыхается булькающей и пузырящейся кровью, из-под разорванной на лоскуты кожи показываются очертания стенок горла и обтянутые мясом кости, натянутые сухожилия и надорванные зубами вены.       Он неописуемо красив — что целый, живой и сильный, с оружием в руках и стальной твёрдостью во взгляде, что вероломно разбитый, бледнеющий и умирающий буквально на глазах. Джисок улыбается широко-широко, насколько позволяет размах его губ, отпускает одну из ослабевших и ставших беспомощными рук Чонсу, вытирает подтёки с подбородка и слизывает их с руки. Кровь Чонсу кажется ему вкуснее всего на свете — у неё вкус победы над очередным трибутом (врагом).       Чонсу прикрывает глаза не до конца — не хватает сил на это. Грудь опускается, руки бессильно выскальзывают из чужих рук, разлитая в перегрызенном горле кровь перестаёт булькать, ноги больше не рвутся скинуть Джисока, и тому приходится расслабиться, ощущая, как всё тело пронизывает острой болью от незажившей травмы, оставленной медвежьим капканом.       Джисок поднимается, соскальзывает с опавшего члена и горько думает, что стоило задержаться, стоило ещё немного побыть вместе, во власти только лишь друг друга, со вкусом чужих губ на губах. Никто из них так и не кончил, и если Чонсу не кончит уже никогда, то Джисок мог бы… Но от вида крови, запятнавшей чужое, бывшее ласковым и тёплым тело, начинает тошнить.       Сборы не занимают много времени — натянуть и застегнуть штаны, побросать в два рюкзака оставленные на ночь вещи, подняться на ноги и, перепрыгивая на здоровой, заковылять в сторогу Рога Изобилия.       Чтобы через пару десятков или сотню «шагов» рухнуть на землю и, хрипя и кашляя, всё же выплюнуть желтовато-бурую рвоту, в которой непрожёванные куски кожи смешались с остатками вчерашнего ужина. После рвоты легче — по крайней мере, желудок не разъедают перемешанные кровь и желчь.       — Это всё ненадолго, — Джисок выплёскивает на ладонь из фляги немного воды, умывается, допивает оставшиеся капли, старается отдышаться. Раненая нога ноет и болит, но идти как-то нужно — приходится найти опавшую ветку попрочнее, на которую можно опереться и дойти до Рога. Другой выход — только вслед за Чонсу; но это кажется до смехотворного жалким.       В живых остались трое — он, замарашка из двенадцатого и парнишка-свинопас из десятого. И им-то Джисок ни за что не проиграет.       Потому что последний выживший профи из, вообще-то, четвёртого дистрикта — это он сам.