О словах

      Звенящую от стихшего гула тишину прерывает матерный полушёпот. Под ногтями проступают мелкие капли крови; не впервые, конечно, в жизни, но — Джуён стёр пальцы об струны. Обидно не из-за того, что больно, а из-за того, что эта боль его к цели не приближает ни на грамм, а только мешает — приходится стискивать зубы.       Ему больно, но председателю кружка на это будет наплевать — до тех пор, пока Джуён не начнёт звучать так, как председателю хочется, он не удостоится не то что похвалы, но даже капельки теплоты в вечно равнодушном взгляде.       Шихён-нуна предупреждала, что Ким Сынмин — неблагодарная сволочь, но Джуён высокомерно думал, что справится с ним, пока они всем кружком готовят выступление. Думал, что благодаря врождённой дипломатии сможет с ним сработаться, создаст систему, которая даст результат. Все старания погорели прахом, потому что заставить Ким Сынмина сказать хоть слово похвалы или благодарности — да проще вместо Прометея выкрасть огонь с небес.       С этих же небес Джуёну и пришлось опускаться — вот уже третий день подряд задерживаясь после учёбы и репетиции в кабинете музыкального кружка, чтобы таки добить ту чёртову партию, на которой Сынмин смотрит на него с особым презрением. Болят не только пальцы, но и уязвлённое до самой глубины самолюбие; но всё равно в ушах звучат только Сынминовы строго-хлёсткие комментарии о том, что «ниже», «не дожал», «сильнее», «потяни», «резче» и далее по списку.       Он матерится ещё раз — от страданий моральных — и трогает струны снова.       Дверь кабинета хлопает.       — Вали домой.       Даже сейчас! Стоя на пороге за закрытой им же самим изнутри двери и видя, что Джуён из кожи вон лезет, Сынмин ни капли сочувствия не проявляет. Командует, как будто он единственный тут знает, кто и как должен поступать.       — Да хер тебе!       Огрызаясь, Джуён снова зажимает нужные лады, морщится, бьёт по струнам, ошибается, бьёт снова, снова не туда, пережимает лад, бьёт — попадает, бьёт ещё трижды для закрепления успеха.       — Вали. Домой.       Голос у Сынмина противный и гнусавый, так что игнорировать его не получается.       — Я-то свалю, — болящие пальцы обнимают гриф поверх струн, а лицо Джуёна кривится теперь от ругани, — только вот ты завтра придёшь и опять будешь тыкать носом, где не так и где надо исправлять. И опять виноваты будут все вокруг, но не ты.       — Естественно, не я — не я же косячу.       Джуён озлобленно фыркает — конечно! Он не смотрит на Сынмина, но чувствует кожей его взгляд — презирающий за несовершенство и вешающий ярлык очередной посредственности. Командовать со стороны всегда проще, а ты попробуй пойти и сделать! Но… не в случае Джуёна — Сынмин такой же басист, как и он, только играет не в университетском кружке, а в своей группе. И в случае Джуёна все злобные тычки имеют право на то, чтобы быть тыкнутыми.       Но это не отменяет того, что Сынмин — зазнавшийся придурок. Легко быть ребёнком богатых родителей и за «скромные» пожертвования университету пользоваться любовью преподавателей; со студентами это не прокатывает, конечно же, но чувство власти, удерживаемой в руках, не даёт Сынмину думать о том, насколько он скот в глазах тех, кто на него смотрит, и по отношению к тем, с кем он работает.       — Хоть бы раз ты кому-то сказал спасибо, — цедит Джуён сквозь зубы. — За то, что девчонки четыре раза перешивали занавес. За то, что в срочном порядке расписали декорации, как ты и скомандовал. За то, что парни притащили тяжеленный усилитель, пока ты сидел на паре и писал конспект…       — И особенно тебе за то, что ты здесь пальцы в кровь стираешь. Только вот об этом я тебя не просил.       Пока Джуёна гневно несло в претензиях, Сынмин подошёл ближе, аккуратно переступил через вьющиеся по полу провода, а сейчас… выдернул из гитары Джуёна шнур, подключавший её к усилителю.       Они равняются и смотрят друг на друга; у Джуёна в нахмуренных бровях и поджатых губах праведный гнев, у Сынмина — ровным счётом ничего хорошего, как будто он ругает заигравшегося ребёнка. Внутри Джуёна кисло вскипает.       — Не просил. Но завтра опять будешь смотреть, как на говно, потому что я не смог сыграть так, как ты хочешь услышать.       — Ты и не сможешь, — хлещет вместо пощёчины. — Я сам тоже не смогу. И никто не сможет, кроме оригинала.       Руки у Сынмина тёплые, потому побежавшие от них мурашечки по-особенному меленько-противные — он убирает ладонь Джуёна с грифа и снимает с него гитару, несмотря на слабые сопротивления. Будь на его месте кто другой, Джуён бы разверещался пуще прежнего, но — вменённое Сынмином же чувство вины заставляет отпустить руки и дать ему поправить так, как надо.       — Сядь, — роняет чуть мягче обычного, показывает пальцем на отодвинутый от стола стул, а сам, переступая между завитков проводов, уходит рыться в ящике. Джуёну… приходится снова сдаться. Сынмин опять на шаг, два или три впереди, опять его взяла. Кисло и горько.       Об один из проводов на обратном пути Сынмин всё же запинается, сочно матерится и ставит перед Джуёном аптечку.       — Обрабатывай руки, гитару я соберу.       И правда начинает собирать его гитару. Отключает и внимательно сматывает провода, которые Джуён уносил с собой, даже не спрашивая, какие из них его, выключает все примочки и укладывает их по карманам кофра, бережно опускает в кофр саму бас-гитару, застёгивает и оставляет в сторону, чтобы не касалась батареи.       Стоит ли говорить, что ничерта Джуён не обработал, пока наблюдал за ним?       Сынмин вздыхает, но — отодвигает соседний стул, роется в аптечке и, притягивая ладони Джуёна к себе, начинает делать всё сам. На Джуёна он не смотрит, но Джуён и рад — не знает и знать не хочет, какие оттенки неприязни плещутся в чужом взгляде на этот раз. Немного совестно за то, что Сынмин, а не он сам, смазывает кровящие ранки антисептиком, но — Джуён точно так же его об этом не просил.       Антисептик сменяется на заживляющую мазь, а мысль о том, что не настолько уж у Сынмина противные руки, посещает только сейчас. Обычные, нормальные руки, касается он тоже совсем буднично и повседневно, ничего особенного — кроме того, конечно, что это, вроде как, с его стороны забота.       Тянет заговорить, но Джуён пристыженно молчит. Он не знает, за что именно ему стыдно, но описать свои ощущения иначе не может. Далее, чем нужно для обработки, руки Сынмина на его руках не остаются, а остатки мази он протирает спиртовой салфеткой, лежавшей в той же аптечке.       — Всё собрали?       — Всё.       — Вставай, пойдём отсюда.       Снова командует, но Джуён слушается. Кофр с гитарой ему не отдают — Сынмин вешает его к себе за спину, а Джуёна разворачивает за плечи и подталкивает в сторону выхода из кабинета. Дверь закрывает сам своим ключом, толкает Джуёна по коридору к опустевшим давно раздевалкам, даже помогает одеться — чтобы мазью с руки не запачкать куртку. Свою — кожаную с пафосной вышивкой на спине — накидывает по пути к посту охраны, где оставляет ключ.       — Дальше не надо, сам справлюсь, — голос Джуёна совсем сникает, когда они выходят на улицу. Уже стемнело, вечер давно опустился на город, а ещё начинался мелкий, противный снегодождь.       — Скажи адрес, подвезу.       — … а?       — Говорю, подвезу, — Сынмин берёт его под локоть и тащит за собой к парковке и к своему ещё не убранному на зиму мотоциклу. — В качестве компенсации за якобы причинённый моральный ущерб.       Якобы — потому что никакого намеренного ущерба не было, Джуён ущемился и обиделся целиком и полностью сам, а признавать, что ведёт себя, как надменный индюк, Сынмин не собирался. Всё вернулось на круги своя, с них и не сходя, и на что только Джуён надеялся, заводя разговор.       (Но явно не на то, что Сынмин настоит подвезти его — адрес всё же пришлось назвать и даже показать на карте, пока они шли).       — А по поводу того, что я смотрю на тебя, как на говно, — помимо лямок кофра на плечи давят ладони Сынмина; сейчас, в свете густо-жёлтого фонаря и под фильтром вечера, его взгляд как будто даже мягкий, — я на всех так смотрю.       — Так, может, поэтому проблема всё-таки в тебе, а не во мне?       Огрызаться не хотелось, оно вышло само. Впрочем, Сынмин не обиделся.       — Садись.       Джуён садится, поправляет кофр, натягивает на голову протянутый запасной шлем, закрывает окошко визора. Сынмин садится перед ним, пафосная вышивка оказывается прямо перед глазами, но Джуён предпочитает прижаться всем собой к чужой спине и обнять. То, как Сынмин фырчит, он не слышит.       Дорога лёгкая; Сынмин не гонит, едет плавно и мягко, но не медленно, по пути получается из-за его плеча выглядывать на готовящийся к зиме город. Он тёплый и даже немного живой — сердце под ладонью и под слоями тёплой одежды бьётся точно, хотя и приходится прощупывать; мысль о том, что он, вообще-то, ненавязчиво лапает, Джуёна так и не посещает.       На автобусах и метро он ехал бы вдвое дольше, и пусть слегка вымок под моросью, но — он наконец-то дома. Запасной шлем убирает в багажник мотоцикла сам — получается. На кончике языка колется желание заговорить.       — И неужели не хочешь, чтобы я сказал тебе спасибо?       Заговорить, съязвить — какая разница.       — За что? За то, что «извиняюсь»? — Сынмин недовольно морщится, но совсем ненадолго. — Но ведь и я не говорю тебе спасибо за то, что ты делаешь.       Джуён закатывает глаза — хоть ты кол теши, он всё о своём.       — Слова — херня, они ничего не решают, — материться в полный голос Сынмину почти что не идёт, но — скорее, просто непривычно, не в его амплуа чопорного мерзавца. — Решают дела, а я не слепой и вижу, сколько ты делаешь.       Да правда, что ли? Джуён почти что нападает на него с просьбой привести примеры, но вовремя кусает себя за язык — если Сынмин за всё не шибко продолжительное время их совместной работы над выступлением запомнил, какие провода его и по каким карманам они лежат, значит, и правда что-то да видит. Значит, и правда смотрит, как на говно… на всех — вне зависимости от того, что на самом деле о человеке думает.       — В качестве благодарности, — звучит язвливо, но только потому, что Джуён из него эти благодарности выдавливает, — могу тебя подвозить. Раз в неделю, не чаще — чтобы не было соблазна накосорезить.       В ответ Джуён искренне улыбается и смеётся. Сынмин коротко улыбается тоже, и это, наверное, первый раз, когда он делает это открыто. Жёлто-голубые блики фонарей с разными лампочками будто подсвечивают его глаза изнутри.       — И всё равно ты самодовольный придурок, — беззлобно, по-дружески почти, как будто эта колкость не отталкивает их друг от друга, а делает ближе; хотя бы потому, что Джуён позволяет себе напрямую колоться, как это по умолчанию делает Сынмин.       Каким бы, впрочем, самодовольным придурком он ни был — Джуён протягивает ему руку для пожатия. И раскрывает рот от удивления, когда вместо пожатия здоровой руки берут его больную ладонь и целуют в костяшки среднего и безымянного пальцев; мазь под ногтями всё ещё не до конца высохла.       — Береги руки. Они тебе ещё нужны, вообще-то.       Сынмин на него больше не смотрит, но потому, что не произошло совершенно ничего такого, из-за чего можно было бы посмотреть. Джуёну не хватало ощущения того, как бьётся его сердце под ладонью — собственное восполняет с лихвой, отстукивая в обоих ушах. Слова — действительно херня, а вот подвезти ещё пару раз будет весьма кстати.