Nach eigenem Wunsch verliebt

Вернувшись домой, Йоганн глянул в длинное зеркало прихожей. Красная клетка Генриховой рубашки царапала взгляд не так сильно, как он ожидал. Он вспомнил, как стоял перед маленьким замызганным зеркалом в ванной на квартире Шварцкопфа. Стальная ручка бритвы давно нагрелась в его руке, но он всё не поднимал её к лицу. Неужели ты трусишь, Йоганн? По такой мелочи? - А потому что нет ничего хорошего в том, чтобы предавать себя ради призрака сомнительной дружбы. - Если внешность тебе действительно не важна, то ведь и нет никакой разницы, бриться или нет? Он не ходил без бороды со студенческих времён. С того времени, как ты узнал про Новочеркасск, Йоганн. Он вспомнил, как в те годы стеснялся своего тонкого, детского лица, так не походившего на статные, крупные лица с коммунистических плакатов, которым хотелось подражать. Борода тогда казалась неплохим решением. Способом скрыть себя настоящего, не так ли? Думаешь, ты хитроумно вертишь каким-то альтер эго, как отец? Ну, уговор есть уговор, сказал он себе. “Не понравится — можно и заново отрастить, в конце концов”. В зеркале прихожей, более чистом и освещённом, Йоганн заметил на щеках несколько мелких царапин. “Надо же, в цвет рубашки”. Мысль показалась ему забавной, но улыбаться собственному отражению было слишком странно, и он отвернулся от зеркала и пошёл в комнату. Надо было решить, какую книгу он привезёт Генриху в следующий раз. *** Генрих стоял в ванной и глядел на бритву, которой без его спросу воспользовался Йоганн. Это было, конечно, возмутительно — наверняка после такого объема работы придётся менять лезвие. Может, стрясти с Вайса деньги на смену? Неудачно вспомнилось, что он всё ещё должен Вайсу за такси. Что ж, в каком-то смысле это даже выходит справедливо. К тому же ты сам его к этому подтолкнул. Он ведь всего лишь хотел сделать тебе приятно. Последняя мысль, угловатая и странная, не хотела укладываться в голову. Неужели этот брюзга без друзей и подруг (ей-богу ведь про баб наврал, ей-богу!) захотел сделать приятно тебе, человеку, которого он презирает? Генрих посмотрел на себя в зеркало. Грязно-зелёные глаза смотрели тяжело и тускло. Чепуха, при чём тут хочу-не хочу — у нас есть уговор, и он его придерживается, вот и всего. Генриху было беспокойно — и, как бы не хотелось свалить всё на мелочную досаду из-за бритвы, он чувствовал, что дело не в ней. Перед мысленным взором, словно упрёк его собственному тусклому взгляду, стоял блеск голубых глаз Вайса. Во время игры в них горел упрямый азарт, а потом, за столом — страшный и завораживающий холод, и Генрих не знал, что поразило его больше. Ты же хотел чертовщинку в глазах. Нет, пожалуй, больше всего его всё-таки поразило то, что Вайс умел смеяться — искренне и добродушно, открыто и так живо. Кто бы мог подумать, рыбёха, а? Отражение улыбнулось в ответ. *** Они договорились видеться два раза в неделю. Предложение исходило от Генриха, чему Вайс удивился, но виду не подал, согласившись с дежурной вежливостью. Было решено взять одну из рекомендованных Вайсом книг о саморазвитии и проходить на каждой встрече по главе — “с последующим анализом и обсуждением применимости материала к твоему положению”, пояснил Вайс, чем вызвал у Генриха очередное закатывание глаз. Почти два месяца их встречи шли с ровностью и регулярностью, за которыми Вайс тщательно следил и которым Генрих отчаянно пытался соответствовать. Вайс изначально заложил в них трёхчастную структуру: обсуждение архивной работы Генриха (которая шла для обоих неожиданно споро), рассуждения о личностном росте в контексте чтения соответствующей книги и совместная физическая активность. Генрих на это предложение рассмеялся, назвал Вайса унылым крючкотворцем и сказал, что дружбой в такой картине никогда и не запахнет. “Предлагаешь заниматься “ничем?”, кисло уточнил Вайс. “В этом “ничем” и есть вся жизнь,” торжественно ответил Генрих. “Дружба — это когда чтобы заняться запланированными делами надо оторваться от разговора, в котором тебе так хорошо, что отрываться и не хочется.” “И какой же в нашем случае ты предлагаешь разговор?” “Как и у всех — простой, за жизнь.” Так, слово за слово, Генрих уговорил Йоганна добавить к их встречам и четвертую часть, которую Йоганн продолжил называть “ничегонеделанием”, хотя с каждым разом осуждения в его голосе было меньше. За чашкой кофе или чая Генрих рассказывал истории с работы, так изобретательно понося начальство и коллег, что Вайсу невольно становилось смешно, а его попытки журить собеседника за неуважение к товарищам вызывали смех уже у самого Генриха. Наконец, подначиваемый Генрихом, он и сам рассказывал какой-нибудь злорадный пустяк про толстяка Мейергофа из соседнего кабинета, а потом корил себя за собственную несдержанность, и от его попыток восстановить холодную серьезность на сконфуженном лице Генрих смеялся ещё сильнее. Несколько раз Генрих будто бы между делом предлагал выпить по рюмке чтобы “разговор легче шёл”, и однажды Вайс даже поймал себя на том, что чуть не согласился. В тот день по пути домой он досадливо думал о том, что Генрих (возможно и сам того не зная) почти провернул классический, но от своей избитости не ставший менее эффективным приём провокаторов — напоить собеседника. Его внутренний вербовщик сокрушенно качал головой и говорил, что по-хорошему это он должен был спаивать Генриха, а не требовать от него трезвости — чтобы начать хоть что-то из него вытягивать по делу. Но недели текли одна за другой, а мысль о том, чтобы вербовать Генриха, становилась всё более отдалённой и бестолковой. Внутренний вербовщик сетовал на бесполезность затеи всё реже и слабее, пока не замолк вовсе, и в новой тишине Йоганн обнаружил, что с каждым разом ему всё интереснее видеться со Шварцкопфом, всё легче уходить с работы вовремя, смеяться над рассказами про заводские передряги и тратить время на беседы о жизненных мелочах. Иногда, конечно, Шварцкопф оставался совершенно невыносим, и Вайс тоном педанта (за которым нередко скрывалось желание швырнуть в нерадивого кандидата в друзья книжку) отчитывал его то за поверхностное понимание материала, то за лень, то за буржуазность. Генрих быстро перестал злиться на эти тирады и, кажется, нашёл даже некий азарт в том, чтобы хитроумно им возражать. И Вайс должен был признаться, что получалось это у него иногда очень впечатляюще. Не имея ни формальных познаний в риторике, ни широкого философского кругозора, Генрих обладал цепким умом и острым языком и не упускал возможности пустить их в ход каждый раз, когда считал мысль Вайса или цитируемого им автора нелепой или возмутительной. Но ещё больше удивляло Вайса то, как с той же лёгкостью, с какой он высмеивал, минутой позже Генрих мог говорить совершенно дружелюбно о чем-то совсем ином. Вайс не считал слово “душевно” частью своего лексикона, но именно оно то и дело всплывало в его мыслях, когда он обдумывал эти встречи. Неужели это и есть дружба? Генрих, в свою очередь, обнаруживал, что ему теперь не так часто хотелось потешаться над обсуждаемыми идеями, даже если это высмеивание (и споры с Вайсом) и придавало ему бодрости. Принципиальность Вайса всё чаще казалась ему забавной, даже очаровательной. Однажды он поймал себя на том, что самозабвенно помогает Вайсу придумывать аффирмации для повторения на работе. Эти заводские заклинания, как он их шутливо называл, сыграли на руку, когда юная практикантка из местной газеты пришла на шарикоподшипниковый за материалом для статьи. Девица откуда-то узнала о его прошлых спортивных успехах и потому хотела поговорить именно с ним. Генрих согласился с неохотой и поначалу лениво выдавал газетные штампы, но постепенно разошёлся, всё больше приправляя речь пламенными оборотами, которые ему подкинул Вайс. Практикантка слушала его с горящими глазами и в конце выразила бурный восторг “поэтическим размахом истинного пролетария”. Конечно, это была не первая полоса, но и на третьей странице свежей газеты жирный заголовок “Вселенная в искрах металла” выглядел впечатляюще. Где-то в письменном столе у Генриха лежал целый альбом со старыми газетными вырезками о его спортивных достижениях. Новую вырезку он впервые не положил в альбом, а повесил на стену рядом с кубками. Было странно себе в этом признаваться, но ему хотелось, чтобы Йоганн знал. Ещё страннее было признаваться, что хотелось ему не только этого. Генрих, привыкший хотеть двух вещей — уйти с работы и напиться — неожиданно для себя оказался наполнен желаниями. Хотелось помешивать свежий кофе, желать коллегам по цеху доброго утра, слышать, как выравнивается лязг подтачиваемой фрезы, за обедом озорливо переглядываться с пышногрудой хохотушкой Анитой из бухгалтерии, пританцовывать под задорную песню, доносящуюся из открытых окон соседской квартиры, зарываться с головой в архивы, а в перерыв на балконе вдыхать вечерний воздух, густой от доносящегося с клумб запаха петуний. Хотелось читать с Йоганном глупости про самовнушение и смешить его историями с работы. Хотелось подкалывать его щепетильность и старомодность, привычно спорить и привычно мириться. Хотелось гонять с Йоганном в футбол и видеть, как он теряет свою строгость и превращается в увлечённого игрой мальчишку с раскрасневшимися щеками и растрепавшейся причёской. Хотелось…Боже, неужели я втюрился в рыбёху? Вот это Оскар накаркал… Ну какой же бред, Генрих, совсем заработался с этими архивами. Надо спать. Сон долго не шёл, и Генрих решил снять напряжение, скользнув рукой в пижамные штаны. Он подумал об Аните из бухгалтерии. О её ногах, на которые заглядывалась половина столовой, когда она шла с подносом в руках. О высокой груди, которую она любила подчёркивать лишней расстегнутой пуговичкой. О мягких изгибах бедер под юбкой-карандашом. Без толку. О её длинных пальцах, крошащих в суп кусочек хлеба. О непослушных завитках русых волос, спадавших на лоб и на чуть оттопыренные уши, украшенные яркими клипсами. О припухлой нижней губе, с которой вечно была наполовину стёрта розовая помада. А без клипс этих было бы лучше, да и помада не к месту. О том, как они переглядывались в столовой, и как озорливо блестели её голубые глаза. Вот, так лучше. Он попытался представить её без одежды. Она бы стеснялась, но совсем чуть-чуть, быстро перестала бы прикрывать рукой грудь. Села бы перед ним, от волнения прикусывая нижнюю губу. А он бы нежно провёл рукой по её розовеющим щекам и острому подбородку прежде, чем притянуть к себе и откинуться назад, наслаждаясь теплотой старательного рта. А потом в мареве всё-таки глянуть вниз, чтобы увидеть этот озорливый блеск глаз…Что за чертовщина?! Нет и ещё раз нет, у них совсем по-разному блестят глаза! И уши по-разному оттопырены! А волосы…чего и сравнивать, ну при чём тут Вайс? Вот залез же ко мне в голову, чертяка, даже подрочить спокойно нельзя. А он ведь небось и это считает буржуазным пороком. Действительно, мысль о том, что Вайс мог бы ночами ублажать себя, думая о какой-нибудь милой девице с работы, совсем не вязалась с его образом. Генрих вспомнил, как их спорах Вайс иногда конфузливо хмурился, походя на растерянного мальчишку. Он, должно быть, и с бабами совсем такой был. Если, конечно, вообще с ними был, а не наврал. Да куда уж ему девиц трогать, если он наверняка умирает от стыда, трогая самого себя! Воображение живо нарисовало эту картину. Она должна была отвратить Генриха или хотя бы рассмешить, но отчего-то не сделала ни того, ни другого. После, оттирая руку, Генрих хотел задаться вопросами о произошедшем, но блаженная усталость наконец накрыла его, заглушая беспокойство. Вздрочнуть на образ друга. Странно? Странно. Но…стоп, я назвал его другом? *** За эти недели Оскар заходил к Генриху несколько раз, неизменно с бутылкой и жалобами на Акселя. Однажды он застал Генриха за архивной работой и засмеялся. - Вот уж не думал, что увижу Шварцкопфа за бумажками! - Между прочим, это даже бывает…интересно. - Признайся, это твой унылый бородач заставляет говорить? - Он побрился. И не тебе решать, унылый он или нет. - Да ладно тебе, - Оскар похлопал его по плечу, - пошли на кухню. Мне удалось элитную бутылочку достать! Ну и обычного тоже захватил, не без этого. Надо прикончить, пока скряга Аксель не пронюхал, хе-хе. Генрих встал из-за стола. Взгляд его был тёмным и жестким. - Вот что, Оскар. Я с тобой это пить не буду. Давай лучше ты не мне жаловаться на Акселя будешь, а пойдешь к нему — прям с этой бутылкой, да — и поговоришь. Если надо, и ему нальёшь. Думаю, ему тоже будет, что сказать. Взгляд Оскара потух. - Вот оно как, значит. Ты теперь самым правильным заделался. Думаешь, раз этот плюгавый интеллигентик с тобой общается, ты лучше всех нас? - Я не лучше тебя, - вздохнул Генрих, - но ты можешь быть лучше себя самого. Черт побери, я начинаю говорить цитатами из его книжек. - Ты начинаешь говорить цитатами из его книжек, - тускло подтвердил его мысли Оскар и побрёл обратно к себе под глухое позвякивание бутылок в сумке. Тихий голос попытался застыдить Генриха за то, что он не уважил старого товарища, не разделил алкогольной трапезы. Может, стоило бы согласиться? Посидели бы, выпили. Генрих прислушался к себе — на этом моменте должна была появиться привычная жажда, соблазнительный призрак опьянения. Но их всё не было. Генрих представил их со всей детальностью явления, изученного вдоль и поперёк, но ничего так и не колыхнулось. Вместо них другой голос, звучнее и увереннее первого, напомнил о том, что завтра рабочий день и выпивать накануне не следует. Эта мысль, конечно, не раз возникала у Генриха и раньше — но тогда неизменно вызывала отвращение, подобное тому, что неряха испытывает к ревностному чистюле. Сейчас же мысль звучала настолько просто и правильно, что не то, чтобы от неё отвратиться, но и даже чуточку засомневаться было невозможным. Генрих вспомнил, что хотел к завтрашнему почистить ботинки и пошёл за щёткой, напевая под нос какую-то мелодию, которую на этой неделе беспрестанно крутили на радио. То, что второй голос принадлежал Вайсу, его уже не удивило.