Nach eigenem Wunsch verliebt

- Итак, если мы решили стать лучшими друзьями, то надо найти друг в друге то, что нам нравится, за что можно полюбить другого человека. И направлять всё своё мысленное внимание на эти черты, думать о том, насколько сильно они нам импонируют, и экстраполировать их на всю личность. - О чем я и говорю, лишние чересчур умные слова! И так же всё понятно было, без всяких там экстраполлюций. - Экстраполяций. - Вот опять нудишь! Под стылое жужжание фрезеровочного цеха субботний разговор с Вайсом вспоминался совсем уж досадной глупостью, но Генрих, нахлобучив потёртую вязаную шапочку и бездумно обтачивая очередную фрезу, упорно убеждал себя в прелестях своей работы. Но искры были редки и тусклы, станок никак не хотел казаться великим инструментом созидания, а то, как часто с него соскальзывала шарошка, веяло и несостоятельностью самого Генриха в роли властителя металла. Не помогало и то, что за утро к нему уже дважды подходил начальник цеха: один раз с требованием оплатить наконец партвзнос, а второй раз — с обещанием выговора, если Генрих ещё раз опоздает на смену. - Тут бы порадоваться, что я вообще прихожу, - сказал ему Генрих, но наглость прозвучала настолько неубедительно, что начальник даже не рассердился и лишь механически пожурил за несоблюдение субординации. Что-то в нём нестерпимо хотело бунтовать, но всякий раз попытки бунта выходили вялыми и смехотворными даже в его собственных глазах. Джинсы-запрещёнки, на которые чопорный коммунист Вайс если и обратил внимания, то не подал виду; безобразные дебоши в лихтенбергских пивных, так и не сделавших его авторитетом среди местных пьянчуг; выпады в сторону заводского начальства, несмотря свою бессовестность отчего-то до сих пор не вылившиеся дальше редких выговоров. Почему, думал он, откладывая обточенную фрезу, Вайса устраивает быть таким… обычным? Несмотря на пламенные заверения Вайса, что для кардинальных изменений может хватить самоубеждения, Генриху не верилось, что тот действительно доволен жизнью. - Почему черновые припуски не сняты? - прогнусавил над его ухом голос замначальника. Толстые пальцы принялись перекладывать детали обратно к необработанным. Генрих вздохнул и машинально поправил шапку. Ещё и этот чёрт ошивается, спокойно смену закончить не даёт. Интересно, получал ли Вайс, весь такой правильный до зубовного скрежета, хотя бы разок нагоняй от начальства? А то ведёт себя так, будто бы в жизни ни в чем не ошибался, тьфу! А в чем бы он мог ошибиться? Генриха осенило, что посреди проповедей об искрах металла и всепластичности судьбы Вайс так и не сказал ему, кем работает. Выглядит он, конечно, как захолустный библиотекарь — может, им-то и не в чем ошибаться? Сидишь себе, книги выдаешь, небось и начальников нет. Кто вообще слышал о начальниках в библиотеках? Тем более раз ему бороду носить не запрещают… а вдруг он какой подпольный церковник? Свидетели Иеговы, или как их там? Начинает, эдакий прохиндей, с книг о саморазвитии, а там, глядишь, и не заметишь, как сектантские буклетики подкидывать станет. Вон как взялся за блудного пролетария, чуть ли не грехи замаливать требует! Нет, Генрих, ты опять только плохое накручиваешь. Договорились же искать друг в друге хорошее! А чего в этом Вайсе, собственно, хорошего? Принципиальный, зараза, и в морализаторство горазд! Занудный до смерти…ладно, скажем, умный. Ну умный же! Вон книжки всякие читает с модными словами. А иметь в друзьях умного человека полезно. Ага, а чем? По музеям с ним что ли ходить? На школьных экскурсиях находились уже, спасибо. А в пивнуху с таким не сходишь — даже если переоденется посовременнее, келльнер и завсегдатаи заметят, что странноват дружок у Шварцкопфа. Так, а разве это плохо? Ну как минимум келльнер может перестать иногда наливать бесплатно, если почувствует, что я больше не свой. Глупости, Генрих, ты никогда там не был своим, да и давно пора перестать туда наведываться. Разве не за этим ты так позорно приполз к Вайсу? Стать таким же скучным, как и он, ну отлично, приплыли. А почему это, собственно, я считаю его скучным? Чувство юмора там не очень…хотя нет, про дурдом-то он тогда очень смешно сказал! Вот, замечательно, думай об этом — он умный и бывает смешным, разве не хочется с таким подружиться? Фреза снова соскочила. Генрих выругался. Коллеги по цеху ухом не повели — обычное дело от недотёпы Шварцкопфа. Не-а. Совсем не хочется. Рыбёха, ну всё как Оскар сказал. Сколько-сколько ещё часов до конца смены?! *** - Знаешь, чего у тебя не хватает? Чертовщинки в глазах! - Что ещё за женские приблуды, Генрих? - Ничего не женские. С другом надо быть немного, ну как это…на одной волне сумасшествия. Вот идёшь, допустим, мимо фонтана в жару, и вдруг думаешь — вот бы сейчас в него залезть, прям в чём есть. Смотришь на друга — и видишь по глазам, что он о том же думает, такая искорка во взгляде видна. И вдвоём радостно лезете бултыхаться, хотя поодиночке бы мимо прошли! - Ребячество. - Так говоришь, будто бы это что-то плохое. - Не вижу в этом ничего хорошего. Фонтаны не для того поставлены. - Вот потому у тебя и нет друзей. - Из-за того, что я не лезу в фонтан, как бродячая собака? -Из-за того, что глаза у тебя мертвые. - Какая чушь! - Как ты там говорил…со временем поймешь. Йоганн Вайс ходил по заросшему кладбищу за Фридрих-Рейш-Штрассе. Со стороны это выглядело как послеобеденная прогулка человека, желающего немного проветриться от спертого кабинетного воздуха. На деле Йоганн ждал информатора из нового литературного кружка в Гумбольдт-университете. Некоторые возрастные коллеги Вайса почти с блаженством вспоминали юность в начале 50-х, когда налившемуся свежей кровью новёхонькому аппарату Штази ничего не стоило прижать к ногтю чересчур активных студентов. Тонкая работа была не столь необходима, когда по стране были рассыпаны советские военные трибуналы. Йоганн обычно считал подобные тактики излишеством грубого послевоенного времени, но сейчас, когда приходилось месяцами кропотливо работать с информаторами и провокаторами ради призрачной возможности короткого срока для парочки особо охочих до капитализма цуциков, он не мог не отметить некоторую привлекательность быстрого расстрела. Хотя бы теоретически. Тем более что информатор опаздывал уже на двадцать минут. А ведь если Шварцкопфа завербовать, едва ли он будет пунктуальнее. Нужно ли?..Нет, раз уж взялся за дело, отступать нельзя. В чём тебя не обвинить, так это в трусости. Да и перед кем трусить, перед неудачником Шварцкопфом? Так, Йоганн, спокойно. Сам говорил, надо искать в объекте потенциальной дружбы хорошее. Почему сразу неудачник? Так ведь на работе отлынивает, пьёт. Но в спорте имел неплохие успехи! Значит, хоть к чему-то годен, и самодисциплина где-то в нём должна теплиться. Ум? С образованием там, похоже, слабовато, но иногда он бывает прозорлив — не всё потеряно. Но слишком много говорит о чужой внешности, это плохо. Наверное, оттого, что сам красив, вот и решил, что это какое-то достоинство, а не лотерея и буржуазная поверхностность. Наконец-то. Вон он, дружок, пробирается через кусты. Почти полчаса опоздания, однако! Разве у тебя есть друзья, Йоганн? Шварцкопф, может, и дурак, но тут всё верно унюхал. Твои агенты могут бесконечно тебя уважать и бояться, но только до той поры, пока не увидят тебя настоящего. Разве не хочется иметь кого-то, кому можно показать свою слабость? А с чего ты решил, что Шварцкопфу можно показать себя настоящего? Типичный забияка, да ещё и без классового сознания. Фашистов считай оправдывает, а ты к такому в друзья ломишься? Ладно, не ломишься. Это расчёт, неплохая возможность лишний раз проверить теорию на практике. Но почему именно он? Недюжинное испытание, это верно. Если выбирать кандидата по уровню сложности, то Шварцкопф — задание со звёздочкой. А шарахаться от испытаний это не по-Вайсовски — идти к ним навстречу и побеждать любой ценой, как это делал отец, вот что надо! Полюбить вопреки, сломив устои! Н-да, вот уж что действительно по-Вайсовски — беспричинно всё усложнить. Нашёл себе испытание силы духа, с пьянчужкой подружиться. Дружба должна быть делом нехитрым, иначе в чем вообще смысл? Как там говорил Шварцкопф — чтобы было приятно вдвоём ничего не делать? А чего хорошего в ничегонеделании, спрашивается? Бывает, конечно, что надо отдохнуть — но, во-первых, этот отдых надо как-то регулировать, чтобы не разлениться, а во-вторых, разве ничегонеделание это отдых? Загнивание и тела, и разума, вот это что! А отдохнуть можно и весьма плодотворно. Видимо, придётся Генриха и этому учить. - Полчаса, Фёгль. Информатор, юноша потрёпанного вида с болезненным румянцем на щеках, невольно сжался от ледяного взгляда своего куратора. Вайс привычно ожидал, что от этого раболепия в груди вот-вот станет тепло и свободно. Но почему-то и на протяжении сбивчивой тихой речи паренька, чьи воспаленные глаза всё бегали по заросшим надгробиям, лишь бы не встречаться со взглядом куратора, внутри было липко. “Глаза у тебя мёртвые, Йоганн.” Нет, этот Шварцкопф решительно пытается забить мне голову всякой чушью. Фёгль, черт побери, сколько можно мямлить себе под нос и бегать глазками? Бестолочь. *** В следующую их встречу Вайс плюхнул на стол перед Генрихом связку архивных папок. - Держи. Здесь — списки по промышленным объектам Берлина и Бранденбурга за 1942 год. Здесь — данные союзников на июнь 1945 по тем же объектам. - Сверять бумажки? Ну и хобби ты подыскал. - Это только первый этап. У тебя что, ни одного заточенного карандаша в доме? - Да как-то ручками обхожусь. - Здесь нужны карандаши. - В третьем ящике есть лезвие. Откуда ты вообще знаешь, что где искать в архивах? - Польские активисты направили запрос на поиск информации о ряде людей, угнанных из-под Кракова в 1942-м на промышленные объекты в рейх. Их список в начале первой папки, увидишь. Пришлось немного покопаться, конечно. Это первая связка из семи, которые я тебе подготовил. - Ну и нудятина, ужас. - Между прочим, не так-то просто было получить разрешение на вынос этих документов. - Или мы могли бы просто поиграть в футбол. Тебе бы не помешало, вон ты какой бледный. Не доводит до добра сидение за бумажками. - Футбол не оказывает того облагораживающего воздействия на моральный облик, которое нам необходимо. Но если удастся здесь управиться побыстрее, то так и быть, можно будет заняться физической активностью. Генрих взял из рук Вайса заточенный карандаш. - Знаешь, это звучит гораздо менее интересно, чем “поиграть в футбол”. Вечно ты говоришь такими фразочками, что заводская стенгазета и то увлекательнее покажется. - Упрощение речи ведёт к упрощению сознания. - Вот и давай, упрощай наконец своё сознание. Это у нас вроде как часть уговора. - Всему своё время. - Ну так я уже копаюсь в бумажках по твоим заветам. Пора бы и тебе обратить внимание на мои замечания. Не могу же я пойти играть в футбол с унылым дедом. - До футбола ещё добраться надо, - Вайс похлопал по одной из папок, - это только начало. - Значит, мне тут сидеть в этой пыли копаться, а ты ухмыляться будешь? - Я не ухмыляюсь. - А кто его вообще с этой твоей бородой поймёт, что ты делаешь. Как дружить с человеком, чьё выражение лица и не поймешь? - Обращать больше внимания. Но сейчас тебе лучше обратить его к архивам. - Опять ты… - начал Генрих и не договорил - Вайс вышел из комнаты. Интеллигентом прикидывается, а на деле такой же грубиян, как и все! Так просто посреди разговора взять и молча выйти, это ж надо. А впрочем, чёрт с ним. Ну посмотрим, где тут был список? *** Когда знакомый приближающийся стук потертых каблуков вновь раздался в коридоре, Генрих обнаружил, что звук прорезался, как сквозь густые молочные облака, сквозь его собственную погружённость в сличение бумажек. - Во второй папке данные за ноябрь отсутствуют, - сказал он, не оборачиваясь, - и вот тут непонятно, это в фамилии опечатка или другой человек, чем здесь? - Пометь вопросительным знаком, я потом гляну. Думаю, на сегодня хватит. - В следующем списке может попасться то же самое, надо бы просмотреть, чтобы если что пометить, пока не забыл… - Надо же, Генрих, как ты вошёл во вкус, уже сорок минут сидишь. А сопротивлялся-то! Вайс мягко рассмеялся, и странное марево сосредоточенности развеялось. Генрих поднял голову. - Тьфу, загипнотизировал меня своими бумажками дурацкими, ещё и смеётся! - он обернулся, намереваясь продолжить гневную тираду, и застыл. Как Генрих и предполагал, Вайс стоял у двери, прислонившись к стене. Чего он не предполагал, так это отсутствие на лице Вайса бороды. - Ты очень настаивал, - сказал Вайс в воцарившейся тишине. Генрих бездумно кивнул. Вайс показался ему теперь совсем другим — ожидаемо моложе, но притом странным образом и утончённее и мягче одновременно. Раньше взгляд соскальзывал с Вайса, неспособный сфокусироваться, словно само созерцание его лица вызывало какие-то шумы и помехи, лишь бы никто его не запомнил. Поняв, что он весьма глупо пялится, Генрих опустил взгляд и попытался придать своему лицу непринуждённое выражение. - Кхм, ага, это хороший первый шаг. И сразу выглядишь моложе лет на десять. - Теперь тебе не будет стыдно со мной погонять в футбол? - Ты…эээ…улыбаешься. - Это плохо? Ты ведь говорил, что… - Нет-нет. Это хорошо. Очень хорошо, - Генрих встал из-за стола, - можно и погонять. Но только не в пиджаке! Вайс поджал губы: - Ты настолько плохо обо мне думаешь, что считаешь, я бы так вышел? - Уж не хуже, чем ты обо мне. Признайся, не ожидал, что я смогу разобраться в этих твоих бумажках? - Как бы мало я этого не ожидал, ты явно ожидал этого ещё меньше, - ответил Вайс, скрывая ликование от удачного риторического поворота. Генрих механически почесал затылок. А тут рыбёха-то, пожалуй, прав. *** В игре Вайс оказался на удивление ловким и быстрым, иногда даже агрессивным, и Генрих начал уставать быстрее, чем ожидал. Похоже, сказывались попойки и пренебрежение к регулярному спорту в последние пару лет. От унизительной необходимости попросить тайм-аут Генриха спасла погода: затараторил дождь, трава стала скользкой, а грунт — хлюпающе-жидким. - Я домой поеду, - сказал Вайс, убирая назад налипшие на лоб волосы. - Прямо сейчас? - Ну а как. - До станции пятнадцать минут идти, совсем промокнешь. Пошли обратно, у меня пересидишь. К тому времени, как они добежали до подъезда, дождь успел перейти в ливень, и по лестнице они за собой оставляли изрядное количество воды. “Как в фонтане”, ухмыльнулся Генрих. - Так и так промок, можно было и домой ехать, - буркнул Вайс, когда они зашли в квартиру. - У меня быстрее обсохнешь, без часа езды-то. - Ничуть. Дома переодеться в сухое можно. - Так и у меня можно! Генрих скинул обувь, поспешил в комнату и принялся рыться в шкафу, с досадой вспоминая, что так и не залатал ни одну из обнаруженных Оскаром дыр. Под руку удачно повернулась клетчатая бело-красная рубашка, которую Генрих не носил, считая, что в сочетании с его золотистыми волосами она делает его слишком уж похожим на альпийского пастуха. - Раздевайся, я нашёл. - Генрих, это совсем необязательно. Генрих обернулся. Вайс смотрел на него исподлобья недоверчивым взглядом, в своей потяжелевшей серой одежде и с потемневшими волосами похожий на промокшего воробья. На щеках его светились бледно-розовые пятна не то от бритья, не то от бега; стекла очков были забрызганы водой, на кончике носа блестела дождевая капля. Нижняя губа его, заметил Генрих, была необычно пухлой для его худого лица и будто бы смягчала его угловатость какой-то детской непосредственностью. - Если простудишься, я ухаживать за больными не умею. Вайс смахнул с носа каплю и нехотя принялся расстегивать промокшую рубашку. - Очень уж она яркая. - Красная, прям как ты, - гоготнул Генрих, - под стать твоему коммунистическому сердечку. - Сердце так-то у всех красное, - съязвил Йоганн. - А у тебя вдвойне. - Так говоришь, будто бы ты не коммунист. - А что, надо быть? - Неплохо бы, раз уж ты тут живешь. - А я, может, и не хочу тут жить. - Родину не выбирают, - отрезал Вайс и пошёл ставить чайник. Через минуту Генрих, тоже переодетый, завалился на кухню с бутылкой. - Опять шнапс? - нахмурился Вайс. - Коньяк! - поправил его Генрих, - исключительно в профилактических целях, чтобы согреться. - Ты и так весь взмыленный после игры. К тому же, алкоголь создаёт только иллюзию согрева, а на самом деле будешь терять тепло быстрее. Генрих закатил глаза и достал кружки. Йоганн поднял брови. - Да не бойся ты, кружками пить не буду и тебя не заставлю. По пол-рюмки в чай — и всё. - Не мне. - Обещаю, ты и не заметишь. Вайс вздохнул. - Чёрт с тобой. Но не больше ложки! Я прослежу. Чайник закипел. Они сели за стол. - А ты неплохо играешь, помотал меня. Признаться, думал, ты совсем задохлик. - Говорю же тебе, что не надо судить по внешности. - Надо не надо, а клетка тебе идёт гораздо больше, чем твоя обычная серость. Сразу на нормального свойского парня тянешь…Пока говорить не начнёшь. - Я не собираюсь упрощать свою речь ради того, чтобы более походить на плебс, - мрачно ответил Вайс. - Ба, вот это коммунисты нынче пошли! Я на парткомы редко хожу, теперь, что, наша идеология это презрение к пролетариату? - Только к тому пролетариату, который отказывается развиваться. - Ты у нас, конечно же, пролетарий развивающийся. - По мере возможностей. - Так может, у других просто этих самых возможностей меньше? У меня вот, например? - Я — твоя возможность. Генрих чуть не поперхнулся чаем. - Надо же, а я тебя за скромника держал. А ты вон какой. - Какой же? - спросил Вайс с вызовом. Генрих не ответил, уткнувшись лицом в кружку. - Я ведь всё равно узнаю, что ты думаешь. Генрих поднял взгляд на Вайса. Тот снял очки и протирал их краем рубашки, не спуская с собеседника глаз. - Я очень хорошо умею узнавать, Генрих. Глаза у Вайса были пронзительной арктической голубизны, под стать внезапной льдистости голоса. У Генриха по спине пробежал холодок, ноги сделались странными и мягкими, в голове пробежала глупая мысль о том, что клетчатая рубашка перестала подходить этому резкому и строгому лицу. В глаза бросилась режущая, излишняя правильность его черт, ранее скрытых за бородой, и Генриху отчего-то стало очень страшно, захотелось слиться со стулом, со столом, с чаем, с чем угодно, лишь бы не прожигал его этот ужасающий в своей безукоризненности незнакомец… …А потом Вайс добродушно рассмеялся, нацепляя обратно очки, и наваждение отступило. Генрих глубоко вздохнул, возвращая себя к реальности, где перед ним сидел несуразный парень, на вид чуть ли не младше его самого, с чудаковатой стрижкой и слишком длинным носом, в чужой рубашке и стареньких очках. - Я думал, что ты библиотекарь, - признался Генрих. - А теперь думаешь, что нет? - Ну, в книжках ты разбираешься, может, и библиотекарь. Но очень самонадеянный. - Интересно. А я бы про тебя сказал, что ты самонадеянный. - Может, мы более похожи, чем кажется? Для нашего эксперимента это было бы хорошо. - Было бы. Весьма. Надо же, мы в чем-то согласны.