Когда воют волки

Март (?), 1996 год       Вокруг царила темнота. Я будто качался на волнах, медленно погружаясь в пучину, откуда мне не суждено было выбраться. Сколько я уже здесь и где вообще находится это странное место? Я не знал ответов на эти вопросы. Мне казалось, что в тот момент, когда я окончательно погружусь в глубины той тьмы, что окружала меня, всё закончится, вот только сдаваться я не собирался, продолжая стараться удержать себя на плаву.       Где-то поблизости изредка звучал тоскливый вой. Хотя, скорее это можно было назвать жалобным скулением. И пускай это было глупостью, но именно этот звериный плач не давал мне остановиться и прекратить борьбу. Я знал, что был не один. И я, и зверь, мы оба боролись с темнотой и тем соблазном, что она таила в себе. Мы были не одиноки.       В какой-то момент я почувствовал, что темнота отпускает меня. Всё легче удавалось оставаться на плаву. Даже звуки скуления медленно сменились на тихое рычание. Казалось, мой невидимый сосед тоже почувствовал себя лучше. Мы справились с темнотой и оба не поддались ей. Не покорились тому мнимому спокойствию, что таилось в её глубине.       Спустя долгое время, когда я уже было успел смириться с тем, что обречён вечно бороться, под ногами вдруг прощупалось дно. Это оказалось неожиданностью, вызвавшей у меня целую бурю эмоций. Я готов был поклясться, что ещё несколько минут назад дна у окружающей нас тьмы не было. Даже если это не было хорошим знаком, я повеселел. Вот уж не думал, что когда-нибудь порадуюсь мелководью. Замерев, я выпрямился, а зверь неподалёку издал торжествующий вой. Похоже, несмотря на все сомнения, не у одного меня было хорошее настроение.       Я всё ещё не видел своего соседа, но отчётливо слышал каждый его тяжёлый вздох и откуда-то знал, что тот был счастлив. Что отрицать, я и сам был горд собой. Тем, что не поддался и удержался на плаву. Счастливо рассмеявшись, я сделал глубокий вдох и… проснулся?       Белый потолок, светло-зелёная стена и синие шторы, отделяющие меня от остальной комнаты. Мерное пиканье какого-то прибора и резкий, мучающий нос запах медикаментов и болезни. После темноты всё вокруг казалось каким-то слишком резким и громким. Звуки шагов где-то за пределами штор и чьё-то тихое шмыганье носом. Я в больнице? Как я здесь оказался? Нахмурившись, я попытался понять, что помню последним. Прежде чем оказался в той странной темноте, начав бороться с искушением уйти на дно. Память могла меня подвести, но, кажется, я… кричал?       Чихнув от резких запахов, я еле сдержал стон. Виски неожиданно сжало, словно обручем, и я резко сел, охнув от боли, пронзившей всё тело. Насколько же всё плохо, если даже со своим высоким болевым порогом меня так скручивает? Я сделал глубокий вдох, поморщившись от пронзившей грудь острой боли. Кожу на щеке потянуло, на мгновение вернув меня в те времена, когда после одной из драк с уличной шпаной мне рассекли ударом ножа кожу на лбу. Меня что, кто-то попытался прирезать?       Я вновь попытался вспомнить хоть что-то и застыл, когда осознал нечто, выбивающееся из привычной картины мира. Похоже, с моей памятью действительно было что-то не так. Было ли это последствием травмы или чем-то иным, точно сказать я не мог. Нет, я знал, кто я, и мог рассказать о себе всё, но…       Алекс Рихтер, наполовину мексиканец по отцу, двадцать семь лет, холост. Своего места в жизни так и не нашёл, предпочитая работать барменом в одном из клубов в Бостоне, куда переехал сразу после совершеннолетия из солнечной Калифорнии, где жил в приёмной семье. Отслужил несколько лет в армии, побывав в двух командировках в горячие точки. Вернувшись на родину во второй раз, провалялся в военном госпитале несколько месяцев и, выписавшись, оказался больше не нужен родной стране. После года блужданий, я нашёл себе занятие по душе и не раз участвовал в нелегальных боях без правил на подпольных аренах, заработав хорошую репутацию.       Я был именно Алексом. Высоким взрослым мужчиной с мощным телосложением, сомнительным моральным компасом и травмоопасными увлечениями. Я не знал своих настоящих родителей. Видел их лишь на фотографиях. Мать, немку американского происхождения, отказавшуюся от меня сразу в родильном отделении, и отца-мексиканца, загремевшего в тюрьму на пожизненное ещё до моего рождения. Они явно не были обладателями титула «Родители Года». Тогда откуда в моей голове оказались чужие воспоминания? Почему я помнил то, чего не было в моей достаточно насыщенной, но паршивой жизни?       В моей памяти хранились воспоминания человека, выросшего в любви и радости. Человека, который считал себя в праве делать то, что захочет, зная, что его всегда прикроют родители. Счастливые воспоминания детства и юности. Я не знал, чья это память, но она уж точно не была моей. Хотя бы потому, что я никогда не был светлокожим жирным сосунком, обожающим измываться над слабыми и прикрывающимся своим статусом в обществе и обеспеченными родителями.

Октябрь, 2005 год

— ПОБЕДИТЕЛЬ… РИХТЕР!       Рефери поднял руку выигравшего поединок оборотня. Мою руку. Потянувшись, он прошептал мне на ухо о сорванном куше и я, кивнув, широко улыбнулся зрителям. Они все приходят сюда, чтобы посмотреть и поучаствовать. Сегодня они увидели, как сражаюсь я. Видели мощь моего зверя. Уходя с ринга я чувствовал на себе их внимательные оценивающие взгляды.       Мало кто мог принять, что молодой сопляк, обращённый, а нерождённый, может хорошо себя контролировать. В их видении мира я должен был быть жалким щенком, визгливо огрызающимся и поджимающим хвост. Может быть с первоначальным хозяином тела так бы и было, вот только я не был им. Тот сопляк сдох даже не успев толком понять, что с ним произошло.       Зверь внутри согласно заворчал и я довольно прищурил полыхнувшие огнём глаза, чувствуя единство с волком. В отличии от многих обращённых, я никогда не ставил себя против звериной сущности. Мы оказались в изодранном оборотнем теле Дадли Дурсля почти одновременно и никогда не чувствовали друг в друге соперников. Может быть причиной тому были те часы борьбы за жизнь в темноте, не знаю. — Алекс!       Я резко обернулся, увидев бегущую ко мне девушку, и, раскинув руки в стороны, подхватил её, прыгнувшую в мои объятия. Привычно обхватив меня за шею, она рассмеялась, показав в улыбке острые клычки. Яркие глаза отливали хищной желтизной, выдавая природу их обладательницы. — Ну, как тебе бой, моя Луна? — Ты был великолепен! — с искренним восхищением воскликнула Полумна Лавгуд.       В этом, что этот мир отличался от привычной каждому поклоннику поттерианы, я убедился сразу. В книгах о Мальчике-который-выжил Дурсли остались живы, Темный Лорд проиграл, а Хогвартс так и не пал. В той наивной сказке оборотни, вампиры и прочая нечисть с нежитью так и остались где-то на задворках истории. Тот мир был определённо лучше того, в котором оказался я. Вот только я бы ни за что не променял реальность, в которой очутился, на ту красивую фанеру, которой можно было считать канон, или на свой родной мир.       Могло показаться странным, но мне нравилось быть оборотнем. Нравилась новая жизнь. Поначалу было сложно, но в итоге я нашёл своё место и тех, кого мог назвать своей семьёй. Для выходца из приёмной семьи и сироты, брошенного собственными родителями, это значило слишком много. Хотя, я не отрицал, что дополнительной причиной, скорее всего, послужили гормоны и эмоциональный фон тела подростка, в котором я очутился. — Идёт медведь, что проведёт нас тонкою тропой, — вдруг выдала Луна, посмотрев на меня отсутствующим взглядом, — в приют души, где обретём покой.       Не удивительно, что в изначальной истории Лавгуд считали сумасшедшей. Эта девушка была провидицей. До того, как её укусили, она уже обладала даром видеть то, что скрыто, а перерождение лишь усилило её способности. Подобных Луне называли Волчьими Жрецами. Когда луна близилась к середине своего цикла, полнолунию, они могли не только видеть скрытое, но и заглядывать в будущее.       Прижав к себе Лавгуд, оберегая её от заинтересованных взглядов, я оскалил клыки, показывая, что девушка под моей защитой. Все наши парни оберегали её, никогда не оставляя в одиночестве. Пускай Луна и могла при необходимости защитить себя, пустив в дело острые когти, против толпы она всё равно не смогла бы выстоять, какой гибкой и ловкой не была. — Держись крепче, мелкая, — я поудобнее перехватил уставшую после предсказания девушку, пробираясь сквозь толпу.       Я ненавидел Гарри Поттера. Искренне, от всей души. И дело тут было даже не в ранних воспоминаниях Дадли Дурсля, чьё свинское поведение по отношению к кузену вдруг неожиданно обрело под собой крепкую основу, и не в том, что Поттер даже не навёл справки о том, что случилось с его тёткой и её семьёй.       Я знал обо всём, что произошло в ту роковую ночь, когда Полумна стала оборотнем. Нет, она не сразу рассказала о произошедшем с ней. Когда мы нашли Лавгуд, она больше напоминала зверя. Одичавшая, почти поглощённая своим разросшимся даром, Луна даже не сразу вспомнила английский. Мне стоило многих усилий вернуть её в стабильное состояние, и, когда после очередного полнолуния она заговорила, я пришёл в ярость.       Измученная видениями, дарованными полной луной, Полумна тихо шептала мне о том, что было и о том, что грядёт. Прижимаясь ко мне своим худым, обнажённым телом, покрытым грязью и кровью загрызенных животных, она безэмоциональным голосом рассказала о ночи, когда пала школа магии. О том, как надежда покинула защитников Хогвартса, когда члены Ордена Феникса, потеряв в бою Альбуса Дамблдора, сначала отступили, а потом и вовсе сбежали с поля боя, спасая своего Мессию.       Луна рассказала о том, как прикрывала отступление и как её оставили одну на поле боя, когда огромный оборотень уронил её на землю, впиваясь клыками в плечо. Лавгуд спокойно рассказывала, как Гарри Поттер, тот самый, в кого она, как и многие, верила, ничего не сделал, чтобы помочь, и лишь отступил дальше в лес, пятясь от догоняющих слуг Тёмного Лорда.       Я возненавидел Поттера именно в это мгновение. Из-за Луны. Из-за хрупкой девушки, которую он бросил на поле боя, сбежав вместе со своим крёстным и друзьями.