Уступая, нельзя остановиться

— Харитош, что-то срочное? — Сеченов, взъерошенный, одетый в широкую мятую рубашку, смотрит на него, расслабленно улыбаясь, — Я немного занят. – Хотел к тебе зайти, — сдержанно отвечает Захаров, пытаясь подавить легкое разочарование, и протягивает отчет. — Угу, — Дима усмехается и забирает бумаги, — тогда прошу. Харитона настораживает блеск в глазах Сеченова, излишне плавные движения, показная ленца — Дима громкий, расслабленный, опасный, и Захаров не готов сейчас справляться с ним в таком состоянии. У них будет хоть один спокойный день? Сеченов делает несколько шагов назад, облокачивается на стену и скрещивает руки — смотрит на Захарова заинтересованно, даже с вызовом. — Миша, у нас гость. — отвечает он тихому шороху из комнаты. В коридор выглядывает Штокхаузен — одетый в Димин халат, взъерошенный, разгоряченный — и удивленно смотрит на Харитона. Стыдно. Захаров настолько растерян, что забывает поздороваться. — Дима, я могу уйти, — зачем-то настороженно напоминает Харитон. Зря он поддался иррациональному желанию прийти к Сеченову: ситуация кажется чудовищно неловкой. — Зачем? От былого лиричного настроения не остается и следа. — Что, хочешь с нами? — Дима улыбается, смотрит на него насмешливо, сверху вниз. Стоп. Стоп-стоп-стоп. Быть такого не может. Харитон смотрит на него слишком долго, застывая в этом склизком молчании. Он испуган. Он зол. Он не может ответить “да”. Он не должен отвечать “да”. Дима улыбается, скругляя губы – зацелованные, естественно, будто бы никакой он не академик и не министр, а так, подросток, зазвавший домой подружку, пока родителей нет. — Я вижу, что тебе хочется, — протягивает он, чуть наклоняясь вперед. Поза изменилась едва уловимо, но узкие бедра скрылись под краем длинной рубашки, и Харитон сглотнул, чувствуя, как содрогается горло. – Оставайся, ну же, — вкрадчиво льется в его уши ласковый бархат голоса, — тебе хочется, ты просто не можешь уйти, не имеешь права. Ну же, Тоша, — розовый кончик языка скрывается за зубами, — тебе понравится. Дима абсолютно расслаблен, того и гляди сползет по этой стене бедрами вниз и уляжется. Тело аморфное и мягкое, однако Захарова не обмануть красивой текучей маской, под которой скрывается чудовище. Он видел его, чудовище дремало на его руках и плакало перед ним на коленях. Чудовище заманивает его куда-то в глубину, и там чернота, не видно ни зги, и остается идти вслепую, выставив перед собой руки. Чудовище пугает, но вожделение всегда сильнее страха, иначе человечество так и не встало бы на две ноги с четырех. Желание снова сорвать маску и заглянуть чудовищу в глаза оказывается гораздо сильнее отвращения. — Выпить нальете? — хрипло спрашивает Харитон, и выражение Сеченовского лица меняется — снова неуловимо, будто бы только блядские искры в глазах начали танцевать чуть быстрее. — Миша, у нас там, кажется, вино оставалось, — Дима резко разворачивается, полы рубашки хлещут по его ногам, — и коньяк есть в шкафчике. Пока Харитон торопливо глотает что-то, что обжигает его горло, Сеченов устраивается на подоконнике, приоткрыв окно, и курит в форточку, посмеиваясь иногда будто бы собственным мыслям. Он выглядит чрезвычайно довольным – будто шахматист, выигравший чемпионат СССР, и Захарову хочется верить, что это связано с сексом, которым явно занимались в этой квартире до его прихода, а не с чем-то другим. — Ты пришел с каким-то делом? — напоминает Дима, складывая ноги в неуклюжее подобие лотоса, — твой лаборант? — Он мертв, — громче и быстрее, чем требуется, отвечает Харитон, — дело вполне ясное, так что неважно. — Влюбился? — проницательно усмехается Сеченов, обнимая подошедшего Михаэля обеими руками за плечо. — Влюбился, — Харитон проглатывает содержимое стакана и уже даже не морщится. В голове успокаивается хоровод кричащих мыслей, паника в груди разжимает стальные обручи, — я не предполагал, что такое возможно. — Непгхиятно быть меж двух огней, а? — вдруг спрашивает Штокхаузен, впервые подавая голос. Он обнимает Диму в ответ, укладывая ему голову на плечо, и Захаров думает, что выглядят они сейчас как умиротворенная парочка молодоженов. Да, похотливый карьерист и беспринципный наркоман, настоящая достойная ячейка общества. — И не говорите. Рядом с Димой этот выхолощенный выскочка выглядит чужеродно. Да, красивый, оба красивые, особенно в таком виде, когда даже сбитое дыхание ещё не восстановилось до конца. Но все равно чужой. В груди болезненно звенит обманутая обиженная ревность. Мое, на мое сокровище, на мое чудовище покусился какой-то мальчишка. Харитон стискивает стакан слишком сильно, стекло начинает потрескивать, и Дима, заметив это, наклоняется с подоконника — кухня тесная, так что для прикосновения даже не приходится далеко тянуться. — Миша, was denkst du? — спрашивает он, пристально глядя Захарову в глаза, и от взгляда этого не скрыться и не спрятаться, — хочешь? — Ради вас – что угодно, — Штокхаузен потягивается, сбрасывает халат, и Харитону — видимо, сказывается, выпитый коньяк — совершенно не хочется отворачиваться. Он смотрит на Михаэля и не чувствует ни брезгливости, ни отвращения. Тонкое тело похоже на тростинку. Кучерявые завитки волос спускаются от груди темной полоской к самому низу живота, и, проклятье, сквозь мраморную тонкую кожу видно каждую – каждую – мышцу. Узкий треугольный мышечный рельеф меж бедрами, талия, которую можно обхватить ладонями, острые хрупкие колени и великолепная безупречная спина — вот что выскочка скрывает под костюмами и отдает тем, кто этого совершенно не ценит. Михаэль, будто чувствуя, как его пожирают глазами, выгибается назад, закидывая руки за голову — как самая настоящая балерина. На его спине проступают ребра, кажется, что тело того и гляди сломается, но каждое движение скрывает недюжинную внутреннюю силу. — Третья позиция, — машинально комментирует Харитон. Дима смеется и аплодирует, будто восседает сейчас в театральном кресле, а не на кухонном подоконнике почти голым: — Знаток! Lass uns ins Schlafzimmer gehen, товарищи, ночь короткая, знаете ли. Немецкий в его исполнении звучит чуть хуже, чем русский в устах Штокхаузена, однако пошлое горловое картавое «р» заставляет что-то глубоко в груди ворочаться и довольно урчать. В комнате Харитону не дают даже минуты на то, чтобы осмотреться и уж тем паче ни шанса на смущение. Четыре руки проворно скользят по его телу, стягивая пиджак, рубашку, майку, ледяная шустрая ладонь Штока оказывается в штанах, Захарова бросает в дрожь, ноги подгибаются. — Я думаю, что мы сначала закончим то, что не успели, а после займемся тобой, — предлагает Сеченов, прикасаясь кончиками пальцев к лицу любовника, — или же присоединяйся сам, тут на твое усмотрение. Захаров забывает абсолютно все слова, однако сдавленно «хочу» все-таки из себя исторгает. Хотя совершенно точно не должен был. Михаэль податливо тянется к Диме, и тот втягивает мальчишку в поцелуй — размеренный, влажный. Сеченов обхватывает его за тонкую талию и притягивает к себе так, чтобы бледная спина Штокхаузена оказалась перед лицом Захарова. Дима смотрит на Харитона, не разрывая поцелуй, широко раскрыв свои темные глаза, в которых сейчас нет привычного зелёного оттенка. И Захаров понимает: Сеченов его дразнит. Показывает ему Михаэля, красивого, тонкого, кучерявого, хвастается им, будто новой игрушкой, бессловно приглашает. Харитон, кажется, впервые рассматривает растрепанные кудряшки, обманчиво хрупкое тело без чувства ревности, отвращения. Захаров неуверенно касается спины Михаэля, ведет по позвоночнику к пояснице, гладит, кладет большие пальцы на эти очаровательные ямочки на пояснице — Штокхаузен приятно вздрагивает, и Дима награждает Харитона одобрительным взглядом. Эта сцена отдаленно напоминает тот день в кабинете, когда Дима так же притягивал к себе Михаэля, только вот вместо отторжения, сковывающего страха, с которым не мог справиться Харитон, это все ему это действительно нравится. Сеченов чувствует, как Михаэль вздрагивает всем телом, почти неслышно всхлипывает, когда его начинают гладить четыре сильных руки, когда спину, плечи, шею начинают покрывать нежными поцелуями. Захаров действует неуверенно, проверяя реакцию этих двоих практически на каждый свой жест. И Дима упивается этими взглядами, чувствует мрачное торжество, власть, когда смотрит на Харитона — такого податливого, расслабленного, испуганно слегка, видит, как он все смелее касается Михаэля. И привычная для Захарова злость, ревность постепенно рассеивается, с каждым чужим движением, когда Михаэль, довольно щурясь, откидывает на него голову, пока Дима покрывает шею мальчишки нежными поцелуями. Они оказываются все ближе друг к другу, сливаясь в комок чувств, поцелуев и рук, и Захаров расслабляется, когда Сеченов касается его, когда они пересекаются взглядами, и Харитон оказывается еще ближе к нему. Иди сюда, я поцелую твои длинные бесценные руки, темные огромные глаза и — если это возможно — этот низкий бархатный голос. В комнате воздух нестерпимо жаркий, раскаленный и плотный — Харитону кажется, что его впору резать ножом. Стоны Михаэля не могут прорваться сквозь эту завесу, и потому они глухие и едва слышные, однако каждый — музыка для ушей. Мальчишка пластичный, мелодичный, и правда, как игрушка из шкатулки, он послушно вьется под руками, подставляется под каждое движение, и тем приятнее уложить его наконец на спину поверх огромного смятого покрывала. — Сколько нетерпения, — посмеивается Дима, устраивая голову Штокхаузена у себя на коленях и ласково поглаживая его по смятым взмокшим кудряшкам, — Миша, тебе сегодня досталось и достанется. — Не привыкать, — кривится от особенно настойчивого поцелуя в шею Михаэль. Его тонкое горло покрыто багровыми засосами, но поверх кадыка Харитон оставляет еще один — сочный и крупный, тонкие капилляры наполняются кровью, и Захаров слизывает выступившие красные капельки, так похожие на росу. — Посмотри, — вдруг отвлекают его внимание, и с нетерпеливым рычанием Харитон отрывается от облизывания чужой шеи. Дима потягивается и снимает свою непомерно огромную рубашку, медленно — слишком медленно — расстегнув пуговицы. В полумраке ночи его кожа, тоже бледная, но совершенно точно не мраморная, тускло сияет. Захаров недоуменно смотрит на раскинутые плечи, спускается взглядом ниже и замирает, хоть ситуация и не располагает к этому совершенно: — Нравится? — спрашивает довольный произведенным эффектом Сеченов. Его живот и ребра стянуты корсетом так сильно, что Харитон задается вопросом, а на чем там вообще душа держится. Стальной каркас обтянут тканью, никаких изысков, шнуровка, по всей видимости, на спине, талия на фоне груди — ох, как же заполошно бьется в ней дыхание и как высоко она поднимается — и бедер кажется такой непропорционально тонкой, что хочется немедленно протянуть к ней руки и облапать хорошенько. Захаров даже тянется вперед, но Дима осаживает его недовольным цоканьем, резко подавшись всем телом назад: — Нет, То-оша, ты сейчас занят, а я, так уж и быть, очереди подожду. И всю злость от этого отказа, всю копящуюся испокон веков ярость Харитон изливает на извивающегося под ним Штокхаузена. Мальчишка стонет, смеется, иногда вскрикивая — то от боли, то от удовольствия, но Захаров не обращает на это никакого внимания. Он рывком вынуждает Михаэля раздвинуть ноги, и тот, будто бы издеваясь, закидывает одну из них в идеальном полушпагате себе чуть ли не за голову, слегка придерживая ее под коленом. Растянутые мышцы и гибкие связки превращают обычную, казалось бы, позу во что-то весьма пикантное. — Балер-рина ты, а не ученый, — рычит Захаров, без какой-либо подготовки вталкиваясь в податливое и раскрытое перед ним тело. Любовник под ним вскрикивает, выгибаясь навстречу, его лицо довольно расползается в улыбке — так в детских книжках красочные картинки изображают чертят и шутов. — Какая гхазница, каким путем ты оказываешься у рук гения? — акцент Михаэля становится еще сильнее и громче, в голосе сквозит очевидная ирония, — schließlich мы с вами гхавны. И Харитон думает, что царапающий ему спину мальчишка прав. Абсолютно равны и неплохой ученый, и угодливый карьерист. Они рядом, приближены, даже до тела допущены, но они нелюбимы. Хороши в качестве временных игрушек, ими дорожат, им потакают, однако ими наиграются и выбросят прочь. Даже сейчас, когда воздух вокруг плавится, это все игра — они трахаются, как кролики, движения суматошные и беспорядочные, шлепки влажной кожи даже пошлыми уже не кажутся — но это игра для искушенного зрителя. От мыслей Харитон отвлекается, понимая, что его двигают, и поза меняется. Дима, которому очевидно стало скучно просто наблюдать, подбирается под тело Штокхаузена, по сути, укладывая мальчика на себя и устраивая его в объятиях. — Хотите пгховегхить мою гхастяжку? — фыркает Михаэль, и послушно двигается вслед за руками. — О, поверь, мне все давно известно, — в соответствующем тоне отвечает ему Сеченов, помогая себе вслепую рукой где-то там, во тьме, внизу, где три их тела теперь переплетаются. От ощущения его члена рядом со своим Харитон чуть было не трогается умом. Теснота и скользкие медленные движения становятся чуть ли не мучительными, а когда Дима ловит темп, и, мерно двигая бедрами, подстраивается под него, Захаров чувствует, как в горле пересыхает, а перед глазами начинают пляску уже знакомые огни. — Миша, tust du nicht weh? — спрашивает Волшебник, одной рукой прихватывая Штокхаузена за талию, а другую укладывая поперек его груди. — Не больно, — выдыхает Харитону в лицо Михаэль. Его брови болезненно изогнуты, губы кривятся и дрожат, как дрожат и слезы на длинных ресницах, — мы пгходелали неплохую гхаботу. — Что? — Захаров чуть замедляется, нарочно осаживая и ломая ритм, теперь толчки становятся медленными и размеренными, Штокхаузен жалобно недовольно стонет. — Ты думал, что снова пришел случайно и невовремя? — смеется Дима, снова подстраиваясь — теперь вталкиваются они поочередно, и Михаэль начинает шумно тяжело дышать. — Ты это подстроил? — шокировано переспрашивает Харитон, почти замирая. Штокхаузен смотрит на него умоляюще и жалобно, его глаза наполнены влагой, которая того и гляди прольется, губы приоткрыты, и дыхание срывается с них вперемешку с мольбами. Дима же глядит угольной чернотой — властно и насмешливо из-за острого плеча, не отводя взгляда, целует это самое плечо, и Захаров чувствует себя обманутым дураком. Опять. Пора бы уже начать к этому привыкать. — Соглядатай, — рычит он, возвращаясь торопливо и рвано к прежнему темпу, вталкиваясь в податливое тело со всей возможной ненавистью, — дурак! Тупица! Идиот! Штокхаузен как-то уж очень отчаянно всхлипывает, вжимаясь то в него, то в лежащее под ним тело Сеченов, и длится это всего несколько минут, а затем он кончает, белое пятно моментально размазывается меж их животами. Захаров, чувствуя, как содрогается тонкое тело, следует незамедлительно за ним, изливаясь внутрь и добавляя грязи. Дима держится еще некоторое время, но затем накрывает и его — Сеченов отворачивается, утыкается лицом в покрывало. Кажется, даже зубами его прихватывает, лишь бы только не закричать. — Если в-вы не пгхот-тив, — сдавленно скулит Штокхаузен, выбираясь из кокона их тел и обессиленно валясь на край постели, — я пока полежу. — Что, ноги не сводятся? — хмыкает невозмутимо Дима, будто бы только что не извивался и не сдерживал стоны скрипом зубов, — любопытный опыт. Михаэль сдавленно ругается на страшной смеси языков, по его ногам расползаются белые подтеки, он весь грязный, запятнанный, каждый сантиметр его тела помечен и опорочен, и теперь Харитону совершенно не хочется к нему прикасаться. Дима придерживается совершенно иного мнения. Он ворошит кудряшки, заботливо целует мальчишку сперва в лоб, а затем и в губы, прикрывает краем валяющейся рядом простыни. — Отдохни немного, Миша, — предлагает он, поглаживая зацелованное плечо, — или даже подремли. — Тут такое згхелище, как мне дгхемать, — отшучивается Штокхаузен, — не каждый день увидишь пгхофессора в такой ипостаси. — Ревность делает с людьми великие вещи, — Дима пожимает плечами и подбирается к стоящему у края кровати Харитону, — я к твоим услугам. Захаров смотрит с обидой, не чувствуя ее на самом деле. Оргазм совершенно опустошил его эмоции, оставив только приятную истому. — Да ты что-то заскучал, Тоша, — Сеченов устраивается на спине — точно там, где только что лежал Михаэль, только головой в другую сторону, чтобы она покоилась на самом краю постели, — ну так позволь немного помочь. Харитон не протестует. Он только гортанно и жалобно стонет, когда его член, опавший было, после первого раза, оказывается в плену горячего жадного рта. Дима лег так, чтобы ничего не мешало вталкиваться все глубже и глубже, сверху видно, как наполняется и раздувается от движений его расслабленная глотка, и зрелище это возвращает в кровь Харитона схлынувший было азарт. Он двигает бедрами — осторожно, бережно, но все-таки довольно напористо, а затем даже кладет руку поверх выпирающего кадыка, чуть стискивая пальцы, чтобы чувствовать собственные же точки глубоко внутри. Эта сладкая пытка длится не так уж и долго — видимо, устав, Дима начинает давиться и кашлять, его приходится оставить в покое — а жаль. Харитон только-только начал предаваться мыслям о том, как славно было бы поставить его на колени, прихватить за волосы и вбиваться в горло, оставаясь там с каждой фрикцией все дольше, пока высокомерные глаза не помутнеют от удушья, а слюна не польется с растянутых губ. — Ситуация, очевидно, стала лучше, — хмыкает Дима, облизываясь и вытирая уголки рта, — какую позу желаешь? Харитон прокашливается — голос испарился куда-то, сволочь эдакая, да и дрожь в коленах весьма некстати. — На колени и спиной ко мне, — приказывает он, и Сеченов исполняет. Всегда бы так. Шуровка на его спине выглядит великолепно, тонкие шелковые ленты связаны в простенький узел с бантом где-то в области поясницы, края корсета болезненно впиваются в тело, лапищами Харитон оглаживает и их, и изгиб талии, проходится по белоснежным на фоне черной ткани ягодицам, растягивая их в стороны. Дима все еще молчит, даже когда его рывком вынуждают встать в коленно-локтевую и без всякой подготовки вталкиваются внутрь. Сорвать с его губ крики и мольбы, чтобы он извивался и упрашивал как десять минут назад это делал Михаэль, становится для Харитона основной задачей. Он двигается неторопливо и размеренно, наблюдая, как член полностью скрывается в чужом теле, а затем развязывает шнуровку и медленно начинает стягивать ее, перекрутив шелковые ленты. Дима сдавлено дышит, ему больно, мышцы вокруг члена Харитона сжимаются туже, однако вновь ни стона, ни крика, только едва слышный шепот: — Ну давай, сделай мне больно. — Ты бьешь больнее. Захаров поднимает взгляд на Штокхаузена — расслабленного, слегка удивленного, с совершенно кошачьей улыбкой наблюдающего за ним. Даже сейчас, когда Харитон волен делать с Сеченовым что угодно, Дима ему не принадлежит. Что он, что Михаэль здесь ненадолго, и от этой мысли Захаров не может позволить себе чувствовать превосходство, торжество. Происходящим все еще управляет Дима… …который громко прерывисто выдыхает — возможно, Харитон слишком сильно стянул шнуровку корсета — и поворачивает голову, пытаясь взглянуть на Захарова. В его улыбке нет ни намека на веселье, глаза удивленно раскрыты, и Харитону кажется, что его облили ледяной водой — этим взглядом, ощущением небольшой власти. И он понимает, что будет делать все, чтобы хотя бы мысленно, хотя бы самому себе сказать, что эта власть у него действительно есть. Харитон снимает корсет, наблюдая, как Сеченов начинает быстро, но, насколько это возможно, незаметно вдыхать. Дима жутко уязвимый сейчас, но даже в таком состоянии он продолжает себя контролировать. Захаров касается пальцами следов от корсета, ведет по пояснице, тонкой талии, животу. Харитон входит медленно, во всю длину, рычит глухо. Ему бьет в голову понимание, что Дима, их Дмитрий Сеченов, тонкий, сильный, гордый, сейчас находится в его руках, сдерживает свои эмоции, терпит — слегка завидует Михаэлю, который видит лицо волшебника, как тот жмурится, кусает губы, сбивчиво дышит. Дима, который несколькими словами может поставить на колени кого угодно, который всегда невозмутимый, спокойный, постепенно теряет контроль сейчас, пока Захаров начинает трахать его неспешными, глубокими толчками. В какой-то момент он, не сдерживая порыв, наклоняется и покрывает поцелуями лопатки, поясницу Димы. И этот момент наполнен каким-то понятным лишь им двоим отчаянием: Харитон смотрит на Сеченова с горечью, сожалением, будто бы с каждым поцелуем втыкает ему в спину нож. Дима стискивает пальцами простыню — ему невыносимо от этих касаний, от слишком медленного темпа, от сильного тела за ним. В голове белый шум, мешающий мыслить здраво, и Сеченов понимает, что с этими поцелуями Захаров выпрашивает у него прощения. И это поведение, борющиеся между собой чувства Харитона Диму опьяняют. В какой-то момент их отношения становятся похожи на американские горки. К доверию, помощи, нежности они двигаются медленно вверх, и прерывает этот путь стремительное падение в чёрную бездну — здесь они настоящие, живые, но боли это состояние приносит слишком много. Раз за разом кажется, что эта горка — уж точно последняя, но кабинка идёт на новый круг. Он отмечает эту мысль лёгкой усмешкой, когда Захаров, отстранившись, сильно сжимает его за талию. Они снова летят вниз — всегда рядом должен быть кто-то, кто разделит эту радость. Или будет бояться вместе с тобой. Или наблюет тебе на брюки. Это может быть кто угодно. Сейчас — Харитон. — Прогнись немного, — шепчет Захаров и давит на поясницу. Дима в его руках выгибается, прячет голову в согнутых в локтях руках. Харитон ведёт бёдрами мягко, охватывает член Димы и медленно двигает рукой — с оттяжкой, неторопливо, пытаясь прочитать его реакцию. И этого совсем недостаточно — Захаров слышит сдавленный стон, когда снова отстраняется, чтобы поменять позу: теперь Дима оказывается на спине. — Смотри на меня, — он берет ей Сеченова за шею, чувствуя наслаждение от чужого разочарованного вздоха, гладит по ней, слегка сжимая, — смотри на меня, говори со мной, я устал от твоего вранья, от натянутой сдержанности. Какая же у Димы выдержка, — с восхищением думает Михаэль. От этого разгоряченного, податливого, терпеливого Сеченова, от слов Захарова у него самого сжимаются яйца. Каждый раз, когда Дима и Харитон сталкиваются взглядами, каждое слово накаляет воздух ещё сильнее. Они говорят на каком-то своём языке, особом, решая личную проблему. Штокхаузен чувствует, как пьянит эта власть — Захаров одним секундным взглядом на Михаэля делит ее с ним. Не прерывая зрительного, контакта с Димой, Харитон снова медленно входит, продолжает неторопливо двигаться, будто бы дразнит. Сеченов с трудом смотрит на Захарова: уже в кровь искусал себе губы, жмурится, пытаясь сдержать очередной стон. Когда Дима отводит голову — на несколько секунд, чтобы позволить себе выдохнуть — Харитон замедляется ещё сильнее. — Тоша, — тихий выдох, откровенный, интимный. — Смотри на меня, — говорит тихо, томно, желая подчинить себе больше. — Тоша, п-пожалуйста, — от этого слова вздрагивают и Михаэль, и Харитон. — Что такое? — Захаров улыбается, входит резко до предела, вызывая хриплый настоящий послувскрик. Он возвращает руку и двигает ей быстрее. Дима возвращает зрительный контакт, смотрит на Захарова с мрачной улыбкой, в глазах — злость вперемешку с восхищением. — Дима, чего тебе хочется? Сеченов жмурится и хрипло, еле слышно смеется. — Извести меня решил, да, Харитош? Договорить он не успевает. Захаров наклоняется и толкается чуть быстрее, под другим углом, вызывая у Димы сдержанный стон. — Говори со мной. — Я убью тебя. — Дима, чего ты хочешь? — Захаров шепчет низко, хрипло, и чуть сильнее сжимает ладонь. — Блять, — громко шипит Сеченов, — хочу быстрее…дай мне закончить. — Умница, — с мрачной улыбкой говорит Захаров, которого самого ведет от этого Димы, от своего положения и возможностей. Он начинает двигаться быстро, резко, точно, с каждым толчком, каждым движением руки выбивая из Сеченова весь контроль. И Диму ломает от этого — он кончает, выгибаясь еще сильнее, долго, с криком, дрожит от удовольствия. Кажется, что его изломленный дугой позвоночник того и гляди даст трещину меж позвонками, что голос сорвется, и мелодичный крик перейдет в хриплое сипение или даже в хныканье. Но этого не происходит. Как бы ни был силен оргазм, его иссушающего потока не хватает, чтобы контроль оказался потерян окончательно. — Хочу еще! — капризно сообщает Сеченов, как только власть над телом возвращается к нему. — Куда тебе еще, ты... — Харитон закатывает глаза. Ему самому хватило бы всего пары движений, истома почти разлилась по телу, но тут же сменилась досадой. Он позволяет любовнику вывернуться из своих рук, толкнуть себя на постель и усесться сверху. Наркотическое безумие рассеивается, ночь близится к своему завершению, но сейчас, пока еще длится момент в полумраке, ничто будто бы не в состоянии им помешать. Когда Дима корчился у Харитона в руках от ломки, время казалось бесконечным. Теперь же каждая секунда утекает сквозь пальцы драгоценной каплей, и сжимай кулак или нет — все равно растворится в небытии. Сеченов седлает его бедра и двигается верхом, не особо заботясь о пластичности и красоте движений — лишь бы ритм выдержать и не свалиться на подламывающихся коленях. — Ты безумный, — рычит Харитон ему в лицо, обвивая тонкое тело и будто бы пряча его от постороннего взгляда в кольце рук, — помешанный! Дима смотрит сверху вниз, тоже льнет к нему, обнимает, гладит ладонью и кончиками пальцев по лицу, голову, шее, устраивает ладонь на загривке — и двигается, двигается, двигается, как исступленный, заведенный заразным горячечным бредом. Харитон совершенно забывает, что они не одни, не видит, что Михаэль подобрался в своем гнезде из одеял и подушек, глядя на них с любопытством невольного зрителя, сейчас нет рядом никого, кроме них двоих, и даже третий лишний не в состоянии помешать. Он смотрит в это искаженное красивое лицо, смотрит на блики поверх бледных щек, смотрит на опущенные ресницы, и нежность, неестественная, непривычная, затапливает сознание, вместе с очередным выдохом с губ против воли срывается: — Дима, я люблю тебя! Следующая бесценная секунда растягивается до вечности. Сеченов распахивает глаза, будто бы услышанное неимоверно удивило его, и чувствуя, как горячая волна судорог захлестывает тело, Харитон видит в глубине зеленой радужки то, что не пожелаешь углядеть там и врагу. В ядовитой зелени плещется разочарование. А после, видимо, не успев проконтролировать себя, Сеченов выстанывает что-то почти беззвучно ему прямо в лицо. Согласные разобрать невозможно, артикуляция нулевая, однако два слога с протяжными гласными Захаров все же различает. Будь это его имя, Дима простонал бы что-то в духе "о-о" и "а-а", — отстраненно думает он, когда все заканчивается, и Сеченов безвольно распластывается по его груди. Будь Штокхаузен — были бы "и", "а" или что-то подобное, но нет. Нет же! Дима забирается к Михаэлю под одеяло, обнимает тонкое тело одной рукой и почти сразу засыпает. Харитон отправляется на кухню — умыться из-под крана, закурить утянутую из пачки на столе сигарету, поглазеть в окно на бездну, полную звезд. И осознать, что беззащитный, открытый и слишком расслабившийся в момент оргазма Дима выстонал ему в лицо чужое имя. Имя Сергея Нечаева.