Уступая, нельзя остановиться

После того, как ночью Харитон уползает из квартиры Димы — униженный, обиженный и злой, утекает много времени. Рана от обиды затягивается моментально —все-таки злиться на Сеченова тяжело. С остальным же дело обстоит куда хуже. Любые попытки поговорить о случившемся пресекаются Волшебником на корню, отношения же их портятся, будто бы идут трещинками, и Захаров чувствует, как впадает из-за этого во мрачную решимость черного отчаяния. Еще сильнее — помимо разочарования в ответ на любовное признание и чужого имени — пугает его то, с какой скоростью и как самозабвенно Дима предается саморазрушению. С кокаина и морфия он переходит на какую-то другую дрянь, руки исколоты уже на обоих локтях, а калейдоскоп зрачков меняется с пугающей частотой. То затягивающая жуткая чернота, то булавочная острота. То Дима подпрыгивает, не имея возможности спокойно усидеть на месте, расчесывает локти так, что сквозь рукава рубашки просачивается липкая желтоватая сукровица, то расслабленно зевает и признается в любви всему миру, захлебываясь в эйфории. Говорить с ним решительно невозможно. Сеченов то частит в Москву — якобы по делам, то носится по комплексам Предприятия, сослав Харитона, между прочим, в Академию Последствий уже бесповоротно, то никого не пускает в рабочий кабинет, то уходит с головой в исследования — теперь его интересует вопрос роботизированных протезов — то просто не является на место, сказавшись больным. И тогда Харитон решается на грязный прием. Он забирает из сейфа в столе Димы все упаковки и фунтики порошков, изымает два стеклянных шприца и усаживается ждать, как кот выжидает в засаде. Ждать долго не приходится. День для осуществления пакости выбран идеальный — аккурат накануне Диминого юбилея, когда он собирается взять себе выходной и устроить настоящий праздник в кругу близких. Чтобы провернуть эдакое министру промышленности нужно разгрести все текущие дела, поэтому Сеченов на целые сутки в очередной раз улетает в Москву — причем, в спешке и собравшись наскоро. Возвращается он предсказуемо под вечер, уставшим и злым, лает в приемной на замотавшегося в подготовке праздника Штокхаузена, рвется в кабинет и, даже не глядя на Харитона в кресле, бросается к столу... Реакция закономерна: — Харитон Радеонович, да ты охуел в край, как я смотрю. В голосе его звучит неприкрытая угроза, на вежливость Сеченов уже не разменивается, играть ему нет нужды. Нашелся актер погорелого театра! — Тебе нужно лечиться, — спокойно сообщает очевидное Харитон, закидывая ногу на ногу, — ты уже не контролируешь ситуацию и себя. Дима оборачивается — он стоял у сейфа, наклонившись, теперь не без труда распрямляется, очевидно, мышцы у него звенят от боли. — Это не твое дело, — рычит он, бешено сверкая глазами, — хочешь еще сильнее испортить мне настроение накануне дня рождения? О, это в твоем духе! Харитон невозмутимо пережидает волну оскорблений. — Ты наркоман, и тебе пора пройти реабилитацию, ситуация слишком запущена. — Верни, — дрожащим от ненависти голосом приказывает Дима, — немедленно. — Верну, дам уколоться, даже сам тебе инъекцию сделаю, — великодушно обещают ему, — если поклянешься, что сразу после юбилея пролечишься, уйдешь в завязку, а еще... Сеченов шагает было к креслу, но замирает, дожидаясь окончания фразы. — Ответишь мне, что за чувства у тебя к Нечаеву и давно ли все... так? Дима делает еще пару шагов, а затем его ноги все же предательски подламываются. Сеченов падает на колени. Захаров смотрит на него сверху вниз холодно, жестоко. От жалости и сострадания к такому Диме — уставшему от обессиленной злобы, ненадолго способному сделать практически все, что попросит Харитон — он приходит к мрачному торжеству. Захаров не знает, сколько еще продлится такая странная игра. Они тянут за один прочный канат с двух сторон, и каждый старается забрать себе больше. Конечно, выигрывает Дима — его сил всегда было и будет достаточно — но от этого моменты, когда власть оказывается в руках Захарова, кажутся еще слаще. Иногда кто-то из них сдается (внешние обстоятельства оказываются важнее) и начинает помогать другому, встаёт на его сторону. Но даже эти моменты с некоторых пор начали казаться лишь неким снисхождением, уступком. Харитон думает об этом, вертит слово на языке, пытаясь распробовать, когда садится рядом с Сеченовым — медленно, с показной ленцой. — Все тебе интересно, да, Харитош? — Ну что ты, Ди-моч-ка, — проговаривает Захаров вкрадчивым шёпотом, — я просто беспокоюсь. Не могу понять, почему слышу его имя от тебя тогда, когда не должен, почему замечаю такие взгляды в сторону Сергея. Харитон говорит медленно, не сводя взгляда с Сеченова, желая запомнить, как меняется его выражение лица. — Меня вот что тревожит: коль Нечаев свою Катеньку потеряет, ему же очень больно будет. А винить, Дмитрий Сергеевич, он будет именно вас. Не скажет ничего, конечно, но другие сотрудники уже удивляются тому, как и куда ты ее гоняешь. На протяжении этой тирады выражения лица Димы менялось с хмурого на изумленное. Почти ошарашенное. Как же все-таки приятно выводить его на настоящие эмоции. — Не смотри на меня так, дорогая Диана, — продолжает Захаров. Чем быстрее начнем, тем скорее верну тебе все необходимое. Дима ответил ему какой-то надломленной горькой улыбкой. С минуту они просто молча смотрели друг на друга. Харитон не выдержал первым. — Так ты… — Молчу, чтоб низость высоту не оскорбила, — отведя взгляд, процитировал Дима. — Он мне нужен. — Когда ответишь, я отдам тебе твой… — Нет, Тош, — Сеченов говорит устало, серьезно, — Сережа…мне нужен. Просто и четко. Как будто не болит. Нужен. Как воздух. Никаких «люблю», «дорожу» — слов, которые так презирает, но так надеется услышать Захаров. Пока все нуждались в Диме, как в единственном важном звене их предприятия, ему был необходим один человек. Целый человек, который так близок и далеко одновременно. Захаров устало кладет руку ему на плечо, понимая, что вряд ли добьется чего-то большего. Одно слово дало ему достаточно, чтобы потом, позже пытаться справиться с горечью и совершенно детской обидой. Наверное, Харитон привык к тому, чтобы слушать Диму, слышать и исполнять такие просьбы, такие слова. Он копался в мозгах Быкова, потому что Сеченов захотел. Он переступал через себя и свои принципы, когда Диме было интересно. И сейчас Захаров будет молчать, потому что Сергей должен быть рядом с Сеченовым. Конечно, ему не нравится, что все сложилось именно так, настолько неправильно. Но смеет ли он вообще говорить о правильности, когда собственноручно делает Диме инъекцию (конечно, потребовав от него обещание разобраться с этим): — Дим, тебе правда нужно что-то сделать, — тихо говорит Харитон, — ты себя убиваешь, — в его взгляде сейчас слишком много неуместной заботы и нежности. Как одно чужое слово могло так сильно изменить его настроение? — Любовью оскорбить нельзя, кто б ни был тот, кто грезит счастьем, — говорит Дима. — Нас оскорбляют безучастьем, — отрешенно завершает Харитон. Оба потом будут прокручивать этот диалог, пытаясь справиться с чувством вины и затоптать надежду. Оба — не о том человеке. Уже после, многократно прогоняя в голове этот, казалось бы, конечный и особо не стоящий внимания разговор, один из многих странных и отвлеченных, Захаров понимает, что ошибался в своих выводах. Он полагал наивно, что поговорили и поговорили, обменялись истинами и забыли, чтобы дальше притворяться. Но именно этот маленький диалог спровоцировал все то, что свалилось на них в следующие дни. Вся дальнейшая цепочка действий, случайностей и трагедий оказалась запущена разговором. День рождения выдался, мягко говоря, сумбурным. Уже с утра приемная Димы разрывалась от звонков, взмыленный Штокхаузен бегал с коммуникатором в руках, отвечая на поздравления от лица шефа, принимая многочисленные подарки, открытки и телеграммы. Сеченов решил обойтись без лишней помпезности, но даже праздник в кругу близких требовал от него определенных организационных и логистических решений. — Дмитгхий Сегхеевич, — с видом побитой собаки напоминает в третий раз Михаэль, когда Дима и Харитон выползают из кабинета, где они добрую пару часов тонули в цветах и бумажках, — в гхестогхане нас ждут к пяти часам, а до этого нужно... — Я помню, — мягко перебивает его Сеченов, — но ко мне вот-вот приедет довольно важный гость, хочу дождаться. — Кто? — Захаров устало потирает переносицу — от патриотичных открыток с сухими бездушными оттисками поздравлений уже хочется залезть на стену и от души повыть, — неужели кто-то из семьи? Дима о родных рассказывает крайне скупо и сухо, однако какие-то общие сведения известны: отец и мать умерли, причем, не так уж и давно, из живых остался… — Костя! — провозглашает Сеченов, раскрыв руки навстречу вошедшему в приемную суховатому рослому мужчине, — я уж наивно надеялся, что ты обо мне забыл. — О твоем юбилее твердят по радио, — поджимает губы гость, однако объятия принимает, — Дима, ну ты, — он хмыкает, обшаривая Диму взглядом с ног до головы, — вообще, что ли не стареешь? Сеченов-младший на брата не очень-то и похож, выглядит, во всяком случае, старше, седины больше, морщин на лице тоже. Захаров не хочет думать, что дело в его личных пристрастиях, однако Дима ему внешне кажется более симпатичным. — Миша, ты же знаком с Константином Сергеевичем? — Сеченов хлопает брата по спине, улыбается почти как раньше — безмятежно и весело, фальшь почти не чувствуется, радость чрезмерно блещет в каждом жесте. — Без пгхедставителей почтенной номенклатугхы ни один пгхаздник не обходится, — без особого восторга пожимает руку Константину Штокхаузен. Харитон делает себе мысленную пометку расспросить всезнающего немца. Как-нибудь потом, если не расхочется. Перед самым отъездом к ресторации, пока Косте показывают самые интересные роботизированные экспонаты из приемной, Дима отпрашивается в кабинет, чтобы вернуться оттуда еще более счастливым и сияющим — уже через край, фальши сразу становится больше. — Ты же обещал, — шипит Захаров прямо на ухо коллеге, но тот отмахивается, как от назойливой мухи: — Я сегодняшний день трезвым не переживу. В ресторане они собираются полным составом праздничной компании только к шести. Нечаевы опаздывают: Катя долго собиралась, "капризничала", как доверительно сообщает Сергей, вручая Сеченову их общий подарок и что-то от себя в плоской картонной упаковке. — Это с автографом, я лично для вас просил, — сияет он, глядя, как Волшебник меняется в лице. Целый день Дима игнорировал подарки, складывая их беспорядочной кучей в кабинете, однако этот он открывает моментально, и руки его подрагивают. — Вы же любите Шостаковича, — Сергей обнимает шефа, постукивает его легонько по плечу, — вот под его музыку и будете работать. Так сказать, для вдохновения! Пластинку с автографом Сеченов бережно прижимает к груди, и Харитон чувствует, что заслушают ее до дыр уже в самое ближайшее время. Веселые поздравительные тосты чередуются с общими воспоминаниями, Костя рассказывает какие-то не особо в его исполнении смешные истории из детства, Нечаев вспоминает, как они с Катей только-только пришли работать в "Аргентум", а Лариса и Витя делятся с гостями — естественно, в нарочито комической форме — как же это прекрасно — работать под началом великого человека. Дима очень быстро напивается, но продолжает держать себя в руках — благодарит, кивает, улыбается, даже смеется, позволяет обнимать себя, будто нарочно подчеркивая — вот он, со всеми, в коллективе, вместе, в кругу близких. Впрочем, длится это недолго: — Товарищи, назревает мужской разговор, — говорит он, поднимаясь с места после очередной смены блюд и бутылок на столе, — Сереж, пойдем покурим, надо кое-что обсудить. Харитон держится еще добрых полчаса после их ухода, но потом встает, проклиная себя за иррациональное желание тоже пойти покурить, подышать свежим воздухом и заодно найти Диму, которого в зале нет слишком долго. Впрочем, все уже недостаточно трезвы, чтобы это заметить. Он идет по коридору, догадываясь, что по классике жанра снова станет соглядатаем, невольным и непрошенным свидетелем чужих эмоций. Так и оказывается. — Сереж, ну переживет же без тебя Катя еще пять минут, — слышит Захаров пьяное лживое веселье в обволакивающем бархате голоса, — подожди, побудь со мной, выпей, ну пожалуйста, мы же так редко собираемся. Тем более, что скоро у вас задание, черт его знает, когда еще вот так засядем. Это маленькая комнатушка в самом конце коридора — что-то вроде кабинки для деловых переговоров со столиком, окном и крошечным пространством между дверью и коробкой стен. Из коридора через щель приоткрытой двери видно достаточно, но Харитон почти сразу отворачивается, чтобы зрелище не успело запомниться и беспокоить потом, как беспокоит уже увиденное ранее. Увиденное все равно врезается в сетчатку как негатив, отпечатавшийся на фотографической пластинке. Дима стоит у окна, ломая дрожащими пальцами спички, по одной извлеченные из коробка. Расстегнутые закатанные рукава, развязанный галстук, брошенная непонятно где жилетка. Нечаев сидит за столом, разглядывая шефа сквозь бокал с коньяком, и лицо у него глуповато грустное, без тени понимания. Мальчишка надрался до чертей и наивно думает, что Волшебник с ним пьет от большой отеческой любви. — Дмитрий Сергеевич, я о вас беспокоюсь вообще-то, — с непривычной для себя деликатностью говорит Сережа, встряхивая бокал, — вы думаете, будто мы с Катей не знаем о... — От кого? От Харитона? — Дима рассыпает опилки спичек и поворачивается к комнате рывком — будто в воду темную ныряя с головой, — о, а вроде такой угрюмый ворчун, а туда же, как горазд языком чесать. — Вы к нему так строги, он же ваш лучший друг, — сразу же встает на защиту Захарова Сергей с присущим ему чувством справедливости, — ну зачем же так, не от него, я же все-таки разведка, сам могу подметить. — И что ты об этом думаешь? — Сеченов наклоняется к столу так, чтобы быть напротив Нечаева, — осуждаешь меня? Харитон и видит, и слышит, и самой сутью чувствует, какой в комнатушке густой воздух, и как в нем, как в благоприятном насыщенном растворе расцветает, словно соцветие бактерий, напряжение. Ему это чувство знакомо: невыносимо находиться рядом с человеком, который так дорог и так желанен, общаться с ним намеками, сквозящей глупой недосказанностью, надеяться, что "дойдет само", и стена рухнет, не иметь достаточно смелости признаться первым и разрушить ее самому. А Нечаев, ну ведь дурак же дураком, сидит и в ус не дует. Мальчишка, что с него взять, наивность фантастическая! Сергей говорит медленно, еле-еле рот открывает — пьяный до чертиков, не соображает ничего, однако к Диме обращается нарочито вежливо, дистанцию не преодолевает. И это даже слегка разочаровывает — думает Харитон, облокотившись на стену. Происходящее он, скорее, осязает, чем слышит, этого оказывается вполне достаточно, чтобы пока оставаться незамеченным, но быть в курсе происходящего. Приглядывать. Нет, даже подглядывать. — Дмитрий Сергеевич, — Нечаев даже глаз не поднимает, — это, конечно не мое дело, но вы же себя так погубите. Жалко такие гениальные мозги! Захаров слышит прерывистый вздох и может представить, как Сеченов болезненно щурится. Гениальность, очевидно, была последней темой, которую хочет затрагивать сейчас Дима. Он надеется, что эта фраза не станет спусковым крючком, из-за которого Сеченов сильнее отпустит контроль. В эту минуту, с этим человеком потеря самообладания была бы слишком опасной. Захаров с легкостью воображает перед внутренним взором, как Дима сомневается, хмурит брови, смотрит на мысленную стену перед собой и думает, имеет ли право ее разрушить. Так и случается. После долгой паузы Сеченов начинает медленным шагами мерить комнату — насколько позволяют ее размеры. На Нечаева он даже не смотрит, говорит куда-то в сторону, устало, приглушенно. — Так тебе, Сереженька, нравятся мои мозги, — Захаров может поклясться, что никогда не слышал столько горечи в голосе Димы, — Катю ты тоже за это полюбил? Или, все-таки, за глазки красивые? Дима, Дима, ну что ты творишь — Дмитрий Сергеевич, пойдёмте обратно к гостям. Меня там, наверное, Катенька ждёт, а вас Харитон ищет, да и брат ваш приехал, нехорошо получается. — Нечаев, вот умница, пытается все уладить, потушить огонь из ревности и злости, который разгорается перед ним. Только вот каждой фразой, пытаясь потушить, заливает его бензином. Сеченов резко поворачивается, смотрит на Нечаева отчаянно, разбито и говорит громче, чем раньше: — Да плевал я, Сережа, на твою Катю, на Харитона плевал, — он тяжело дышит, словно каждое слово вымучивает, вырывает из себя, — а К-костя… какой он мне брат, скажи мне? Зачем они все? Нечаев глядит на него растерянно, глазами хлопает. Он, скорее всего, половину всего этого даже завтра не вспомнит — Харитон попутно думает об этом, не замечая, как у самого начинают трястись руки. Каждое слово Сеченова придавливает его к полу — Захаров буквально скатывается по стенке и садится на колени, слушая, как Дима продолжает все сильнее топить себя и его. — Сереженька, мне только ты и нужен, — продолжает Сеченов уже тише, будто бы умоляет Нечаева, — давай уедем, а? Давай завтра уедем, плевал я на Коллектив, на жену твою, на Тошу — на всех плевал, если ты меня любить будешь. Зачем они тебе все? Дима сейчас действительно похож на ребенка — капризного, требовательного, у которого отобрали самую главную игрушку. И он будет крушить все остальное, всех остальных, пока не вернет себе единственное дорогое. Нужное. — Дмитрий Сергеевич, ну что вы такое говорите, — Нечаев подходит к нему и гладит по плечу — успокаивающе, неумело, — вы перебрали, наверное, пойдемте обратно к гостям. Или хотите, я вас домой отведу? — Нет у меня дома, Сереженька, ничего у меня нет и никогда не было. И в этот момент Харитон понимает, что пора все это заканчивать — дальше будет только хуже. Он приподнимается с трудом, пытается унять слишком сильно трясущиеся руки и заглядывает в комнату как бы случайно, невзначай. И такого Диму — испуганного, измученного, с двумя темными впадинами вместо глаз — Захаров видел дважды и надеялся, что больше с таким Сеченовым не встретиться. — Тоша, ты не вовремя. Захарову кажется, что каждым из этих четырех слов ему заколачивают гроб. Он ловит благодарный недоуменный взгляд Нечаева, прерывисто кивает ему и выводит Диму за локоть — надо прекращать, даже если потом придется выслушивать ненавистные обиженные речи Сеченова. Ничего хуже он уже не услышит. — Пойдем, ты пьян и уже лишнего наговорил, — почти умоляет он, удерживая Диму уже не столько за локти, сколько за талию, — пойдем, твои гости тебя ждут. Сеченов смаргивает хмельную муть с глаз, смотрит на Харитона, и во взгляде его сквозит что-то ледяное, колючее, как острые шипы настоящей змеиной ненависти, но затем наваждение рассеивается. — Ты прав, — смеется и икает он, вздрагивая всем телом, — и сдалась Сережке моя персона. В его словах нет ни капли правды, сплошное смешное самоуничижение — сгладить ситуацию, но Харитон ради их общего блага делает вид, что не замечает. Он ничего не слышал, ничего не видит, ничего не знает, не замечает. я не слышу чужой любви не вижу ее не говорю о ней и тогда она пройдет все будет как раньше как раньше о я хочу лишь вернуть то время когда были только мы вдвоем и не было никого лишнего только мы вдвоем и целая вселенная для нас если бы только вернулось то благодатное время о как я любил бы тебя я бы весь мир бросил к твоим ногам только дай мне еще один шанс последний самый последний я научусь любить тебя и выражать любовь которая растворяет меня изнутри разъедает кости словно кислота я покрою тебя любовью и устелю твой путь цветами своей крови я сделаю все что ты захочешь я отдам тебе всего себя только будь со мной дай мне еще один шанс — …Харитоша, — доносится голос Димы будто бы из густой мутной воды, сквозь ее толщу едва-едва пробивается, — Харитон! Мы пришли, отпусти меня! Захаров приходит себя в самом конце коридора перед залом, где болтают гости и звучат развеселые голоса. Кажется, Зинаида Петровна начала травить байки из своей шпионской молодости. — Пусти, — Дима неуклюже, но все-таки с присущей ему легкостью движений вырывается из его рук, хватка на талии размыкается, — со мной Костя поговорить хочет. Сеченов-младший и правда стоит рядом, неодобрительно глядя на происходящее. Харитону хорошо знаком этот взгляд — сухое высокомерие в водянистых глазах, он сам таким частенько одаривал нерадивых студентов, да и коллег, что уж греха таить. — Дима, без свидетелей, если можно, — Костя требовательно тянет брата за рукав, однако Диме вдруг вожжа попадает под хвост, и он крепко хватает Харитона за локоть: — Я ему доверяю, давай-ка при нем, — смеется он, — или стыдишься меня отчитать? Я Харитошу посторонним не считаю. Захаров хочет сказать, что не собирается опять становиться свидетелем чужих семейных разборок, однако в облике Димы сквозит такое веселое отчаяние, что оставлять его наедине с кем-то или даже в одиночестве попросту страшно. — Ты что-то не то делаешь со своей жизни, родители бы этого не одобрили, — Костя поджимает губы и старается говорить будто бы иносказательно, — все эти люди вокруг тебя... ты будто сатрапов себе завел десяток. — Родители померли давно, — доверительно сообщает ему Дима, будто бы делясь какой-то сакральной информацией, — и уж поверь, даже если б они здравствовали, тьфу-тьфу, меня бы не ебало, что они там обо мне думают. — Что это за речь, ты же академик! — на лице Константина появляется гримаса благородной святости, — я тебя другим совершенно помню. — Все меняется, — Сеченов-старший философски разводит руками, опирается на стену — ноги держат его паршиво, и закуривает прямо в коридоре, смяв многострадальную пачку кулаком, — я изменился. А сотрудников моих ты сатрапами не зови, а то я Нечаеву скажу — и он твою мещанскую рожу превратит в мещанский блин с отбивной. Алкоголь совершенно развязывает ему язык, и в каждом, казалось бы, веселом слове, сквозит едкая злость. — Да кто тебе кроме родного брата правду-то скажет, — с приторным терпением в голосе сетует Костя, — я вот это все не одобряю. Почему тебя мужчина за талию держит? Почему ты такое позволяешь? Почему тебя другой, этот, как его... жиденок такой... — Штокхаузен, — машинально подсказывает Харитон. — Ну вылитый же фашист, а ты ему себя поцеловать позволил. Дима, тебе жениться пора да прекратить всю эту дурь. Мало тебя в детстве били, ты не перебесился до сих пор! — Кость, не тебе на меня рот открывать, — устало говорит Сеченов, выпуская облачко дыма, — ты чинуша средней руки, деньги у меня на каждый праздник клянчишь. Сделай сперва хоть что-то полезное, а потом уже на дерьмо исходись, моралист. Михаэль — и что это за словечки, еврея жиденком назвать — один из лучших в Союзе врачей, и он мой помощник, правая рука, а ты так, кровь дурная, от которой не открестишься. — Так не место человека красит! — назидательно поднимает палец Константин, так и сияя своей благородной моралью, — думаешь, ты взрослый? Да тот же ребенок капризный, старшенький, сколько ты нервов отцу вымотал, вспоминать ведь страшно! А мать... про мать я и не говорю, не хочу при тебе ее память позорить. Думаешь, ты министр, и потому лучше меня? Да я хотя бы буржуя из себя не строю, живу не хуже других, как все, а ты тут притон себе устроил! Тьфу, педераст, смотреть противно. Это для Димы будто бы становится последней каплей. Он отталкивается от стены, всем телом подается вперед и с силой толкает Костю, насмешливо глядя ему прямо в глаза. — Да, и горжусь. Мне хотя бы любить не стыдно, и любовью этой делиться, а в тебе одна желчь с партийными лозунгами пополам. Я, Костенька, если ты не знал, еще и наркоман ко всему прочему, и ничего, живу счастливо. И тебе того же желаю! Оттолкнув брата с пути, он проходит в зал, Харитон спешит за ним, думая, что такой насыщенный диалог срочно нужно запить. Дима тут же устраивается за столом, но не на своем месте, а у Нечаева под боком, наливает себе что-то в бокал, пьет с Сережей, пьет с Катей, они обсуждают что-то, смеются — будто бы не было ничего. А после, ночью уже, когда гости разъезжаются, Дима и Харитон вместе с Сережей провожают Катю к матери и вместе идут курить. — Во всех людях живет тьма, — пьяно и едва различимо рассуждает Дима, выкуривая уже сотую, по ощущениям, за вечер сигарету, — и в некоторых людях этой тьмы много. Вот в нас много. Потому мы все и вместе. Тьма притягивается взаимно, как универсальная единица энтропии. — С-скоро тьмы с-станет больше, — икает Сергей, придерживая Волшебника за плечо, — Катюшка вон, скоро... — Да я знаю, — отмахивается Сеченов, — по ней видно. Ничего, будет у нас на Предприятии свой сын полка. Харитон запоздало понимает, о чем они говорят — он тоже пьян, в голове гудит, обида плещется где-то под кадыком, того и гляди хлынет наружу: слезами, криком, рвотой. Нечаева клонит в сон. Он уходит спустя десять минут, оставляя Диму наедине со своими мыслями и… Харитоном. Который, кажется, сейчас предпочел бы слиться со стеной, превратиться в полимер — что угодно, лишь бы не стоять здесь. Он должен уйти, он не может уйти физически, потому что оставить Сеченова одного в состоянии этого отчаянного веселья он не может. На губах застывает неозвученный вопрос, осознание которого рвет Захарова на части: «Так ты знал?» Сеченов ведь такой же наблюдательный. Оба обо всем догадывались, понимали, что сближение Кати и Сергея, их брак, будущий ребенок — все это лишь вопрос времени. Дима знал — Захаров мысленно повторяет это, пытается внушить, но в итоге топит себя этой мыслью ещё сильнее. Потому что осознавать, что при всем понимании невозможности взаимных чувств, Сеченов продолжает его любить, из всех людей, которые готовы быть рядом с ним, он выбрал того, с кем заведомо быть не сможет, невыносимо. Сигарета не собирается разгораться. Он превращает в щепки спичку за спичкой, понимая, что сегодняшний день доломает его окончательно. Просит помощи у Димы. Затягивается. Ничего не происходит. Он ожидает почувствовать это приятное напряжение, словно разряды электричества, когда смотрит на Сеченова, встает к нему чуть ближе. Он надеется, что с каждой новой затяжкой проблемы начнут терять важность, и получится вернуться к этому приятному состоянию вечного напряжения. Вместо этого Харитона режет появившаяся между ним и Димой, булькающая, отравляющая его самого пустая тишина. Ему очень хочется сказать: Дима, Димочка, я идиот, я что-то упустил, что-то сделал не так. Попросить, мол, давай хотя бы честно поговорим, ты так сильно мне нужен, я изменюсь, я ради тебя изменюсь, над собой буду работать, уничтожу себя в себе, блять, я все сделаю, почему вот так, а как же наши поцелуи, и эти сигареты, а как же те вечера, наши вечера, я не смогу их забыть. Захаров гордый. Он молчит, наблюдает за Сеченовым, который смотрит куда-то вперед, в пустоту огромными растерянными глазами. Волосы взъерошены, пальцы дрожат сильно-сильно, губы поджимает, дышит тяжело. Сейчас он похож на себя юного — многообещающего, смелого, бесконечно голодного студента, который верит в себя, свое будущее, который убеждает Харитона, что они все смогут и ещё все успеют. Харитон помнит, что Дима может быть и таким. Помнит, как сидел ночью, дочитывал что-то и украдкой любовался спящим Сеченовым. Тогда они делили на двоих сигареты, сон, жареную картошку с одной сковородки и жизнь, — додумывает сознание. И ведь она же их постоянно друг с другом сводила. Дима тогда шутил, мол, судьба нам, Харитош, все время вместе оставаться. А Захаров верил. Потому что куда бы не пошел по учебе, потом — работе, он встречал эти короткие тёмные волосы, коричнево-зеленые глаза, поблескивающие в проемах тогда еще непрочной маски доброжелательности, видел эти движения: одновременно грациозные, нарочито расслабленные и нервные. Будто у птицы, что красуется своим оперением, но всегда готова юркнуть в траву при приближении опасности. Дима уже тогда знал себе цену. Захаров завидовал его умению так хорошо собой владеть. От этого еще болезненнее кажется то, что делает с собой Сеченов сейчас, из-за кого мучает, рвёт себя на части. Захаров не спросит. Он ровно держит спину, сдержанно прощается с Димой, и уходит с пониманием, что не будет жалкой собачонкой бегать, умолять все вернуть или попробовать по-другому. В груди невероятная тяжесть: Захаров идёт домой пьяно, устало, путаясь в улицах, звуках, шагах. Он умеет терпеть, умеет быть понимающим — многое проглатывал, зная, что те вечера, когда Дима был настоящим, когда подпускал Захарова ближе, были заслуженной наградой — новыми важными воспоминаниями, которыми тот будет гордиться, долго прокручивать в голове. Харитон был готов держать дистанцию и не преодолевал ее, пока Сеченов не хотел, не позволял. Это была удобная тактика, прекрасная позиция: стоять на одном месте, наблюдая, иногда делать несколько шагов вперед и возвращаться назад, на привычное место обдумывая, анализируя. Но сейчас Харитон знает: этого не будет достаточно. Теперь не будет. И он впервые по-настоящему делает шаг назад.