Уступая, нельзя остановиться

Они расползаются по домам, чтобы встретиться у порога реанимационной палаты в "Павлове" около пяти утра. — Никакого покою, — Дима хлебает кофе из большой кружки и растирает красные глаза свободной рукой, — ты тоже уснуть не мог? Харитону проще кивнуть и согласиться с этим, чем признаться, что он проплакал почти всю ночь, балансируя на грани желания немедленно пустить себе в голову пулю за такую непростительную эмоциональную слабость. — Учти, — безжалостным тоном сообщает он, когда они моют руки и надевают перчатки, — если ты будешь колоться, пока работаешь с Нечаевым, я тебя к нему не подпущу. Либо трезвый разум, либо проваливай из комплекса, и на порог тебя никто не пустит. — Шантаж у тебя получается плохо, поработай над интонацией, — Дима наклоняется над монитором, считывая цифры — его глаза стремительно бегают слева направо, собирая показания давления и пульса Сережи, погруженного в тяжелый медикаментозный сон. — Я серьезно, — Харитон проверяет реакцию зрачков на свет, оттянув веки кончиками пальцев, — подумай, что для тебя будет худшей карой. — Варианты? — На выбор: или я откажусь заниматься твоим драгоценным Сережей, и ебись с его мозгом сам, как ты любишь делать, или же он останется со мной наедине, ты и на пушечный выстрел не подойдешь, и черт знает, что с ним может случиться. Дима проходит ладонями по местам стыков на каждом протезе Нечаева, проверяет, как приживается настоящая воспаленная кожа к полимерной имплантированной. Накануне резать пришлось высоко, чтобы не осталось иссечения омерзительных шрамов и обгоревших лоскутов, поэтому без искусственных конечностей тело Сергея будет выглядеть уродливым обрубком. Пауза затягивается. — Пока он не встанет на ноги, колоться не буду, — говорит он негромко и даже не поднимая головы, — но пообещай, что сделаешь... — Все и даже больше, — честно кивает Захаров, — нужен курс антибиотиков, противовоспалительные, позови медсестру, будем ставить капельницы. — Я сам поставлю, — порывается Дима, но получает решительный отказ. — У тебя руки дрожат. Вчера резал хорошо, но сегодня ты нитку в иголку не вденешь, а тут вены и катетеры. Зови медсестру. Когда необходимые процедуры выполнены, и лекарства начинают поступать в кровь Нечаева, Дима садится на край койки. — Объяснись с матерью Кати, — почти приказывает Харитон, и Сеченов только кивает. — Ей не нужно знать, что ты убил ее дочь, — безжалостно продолжает Захаров, вновь получая лишь кивок, — я переберусь временно в "Павлов" вместе с Ларисой, чтобы мониторить состояние Нечаева. Какие даешь прогнозы? Дима бережно прикасается к лицу Сергея — самыми кончиками пальцев, гладит, словно ощупывает вслепую, боясь повредить и потревожить зыбкость чужой дремы: — Физически он восстановится полностью, но что там с мозгами — не знаю. Посмотрим, как покажет себя "Искра", надеюсь, что личность удастся восстановить хотя бы частично. Я спрошу у пары коллег про искусственный интеллект на базе воспоминаний из накопителя, чтобы у нас был запасной план. — Будем отслеживать, — Харитон тянется прикоснуться к узкому плечу, однако Дима стряхивает его руку и решительно вскакивает с койки. — Я вызову Филатову, Павлова. Что тебе еще нужно для работы? — Уведомлю. Они снова расходятся, чтобы сойтись вечером для импровизированного консилиума. Лариса, тоже сонная, невыспавшаяся, читает через Грушу последние данные с датчиков Нечаева, выводя сводку, а у Сеченова на скуле, где острая кость переходит в заросшую щетиной челюсть, багровеет свежий синяк. — Похороны Кати завтра, — с легкой шепелявостью произносит он, ловя недоуменные взгляды, — товарищ Муравьева отреагировала на это известие паршиво. — Ты заслужил, — коротко сообщает Захаров, и Дима рассеянно пожимает плечами. — Дмитгхий Сегхеевич, кофе, — Штокхаузен сует ему в руку очередную кружку. — Спасибо, Михаэль. Михаэль. Больше не Миша. Кажется, никто больше не замечает этой тонкой разницы в форме имени и тоне обращения, однако Захарова будто бы обдает холодом. Больше для Сеченова не существует никого, кроме бесчувственного тела на койке. Никто не имеет значения. — Я над всем, что сделано, ставлю «nihil», — усмехается Харитон, и, не дав Диме осознать сказанное, переходит к сути дела, — товарищи коллеги, держать Нечаева в искусственном сне больше нет смысла. День-два, и протезы окончательно приживутся, а воспаление сойдет на "нет", в пятницу утром мы с Ларисой попытаемся его разбудить, и тогда надо будет подключать психиатров и поведенщиков. Возможно, придется проводить повторную имплантацию, менять "Искру", потому что ее работой я не очень-то доволен, на "Восход", будьте наготове. — Я уже говорил и повторю снова, — Дима подает голос, его огромные зрачки скользят с одного лица на другое, — я против использования "Восхода", он слишком подавляет волю пациента. — Не тебе сейчас говорить об этике, вопрос пока что еще идет о спасении жизни Нечаева, — отрезает Харитон, однако его перебивают: — Речь не об этике, Тош, я прекрасно отдаю себе отчет в том, что в случае неудачной реабилитации, Нечаева придется подвергнуть эвтаназии, просто сообщаю, что идея использования "Восхода" мне претит. — Приму к сведению, — Харитон хрустит пальцами, — что, правда отдаешь отчет? И сам сделаешь ему укол, если спасти не получится? Плотная муть воздуха начинает потрескивать электрическими разрядами. — Сделаю, — легко соглашается Дима, и в его словах нет ни капли лжи, — позвольте откланяться. Если мои консультации вам не нужны, я буду у себя в кабинете, займусь накопителем с памятью Екатерины. — Мы еще поговорим об этом, — ставит точку в дискуссии Харитон, и консилиум продолжается уже без Сеченова. Глубокой ночью, когда Лариса уходит спать в соседнюю палату, специально оборудованную в качестве ординаторской на скорую руку, Харитон еще раз снимает показания с мониторов и впервые за эти бесконечно долгие сутки решает разглядеть Нечаева не как врач осматривает пациента, а как человек смотрит на человека. Мощное тело покоится на койке без покрывала, прикрытое до середины бедер сорочкой, и, признаться, взгляд к себе действительно приковывает. Захаров стыдится признаться себе, что за все то время, что они делят с Димой не только работу, но и постель, человеческое низменное чувство похоти перестало быть ему чуждым, и потому сейчас спящий Нечаев вызывает у него не вожделение, понятное дело, но что-то близкое странному плотскому любопытству. Красивое молодое лицо выглядит спокойным, широкая грудная клетка мерно вздымается, и, повинуясь неясному иррациональному инстинкту, Харитон садится на плоский живот Сергея, чтобы почувствовать под собой это дыхание. — Красивую ты тебе игрушку выбрал, Димочка, ничего не скажешь, — бормочет он, склоняясь к грубоватым, но расслабленным чертам, — губа не дура, выбирал со вкусом. Нечаев спит, не чувствуя тяжести чужого тела, а Харитон, глядя на его обритую иссеченную заживающими операционными разрезами голову, снова содрогается от ненависти. Одно движение — и шнур аппарата жизнеобеспечения с чуткими датчиками и крикливыми мониторами будет отключен, один укол в мускулистое предплечье, и этот красивый жилистый мальчик, такой славный, смешливый и дурашливый, не проснется больше никогда. Одно движение, рука даже неосознанно тянется вниз, но память услужливо подкидывает подтертую было минувшими событиями картину: раннее утро, полутемная прихожая квартиры, вороненое дуло пистолета у виска, плещущаяся и заволакивающая мир тьма в прорезях глаз. — Живи, майор Нечаев, — Захаров прикасается к чужим губам, чувствуя под пальцами их упругую мягкость, — потому что я люблю его, а он любит тебя. Живи пока, чтобы жил он, а там посмотрим. Харитон проводит кончиками пальцев по его подбородку, шее, кладет ладонь на чужую грудную клетку, чувствуя, как та медленно поднимается и опускается вниз, выдох за вдохом. У самого Захарова тахикардия, руки трясутся, глаза от усталости и недосыпа красные — о подобном спокойствии может только мечтать. — Тихий, обессиленный, послушный, — Харитон медленно проговаривает каждое слово, — а таким ты мне больше нравишься, майор. Он поддается порыву и устало кладет голову на чужую грудь, чувствуя, как сильно у него затекла шея от не самой удобный позы. Захаров прекрасно осознает, что эта внушающая спокойствие сила, мягкие приятные черты лица действительно подкупают. Он отчаянно пытается понять, что именно в Сергее так понравилось Диме. — Ну скажи мне, почему, почему, — устало шепчет Захаров, не поднимая головы, — почему ты, а не я, что я сделал не так. Следующий час он так и продолжает работать, бормоча что-то сам себе под нос. Глаза стеклянные, голос совершенно мертвый — он буквально тонет в этом отчаянии и безысходности. Ночь превращается в непонятное месиво, каждый стук секундной стрелки часов болезненно пульсирует в голове, давит на виски. Время тянется медленно, мучительно, и для Харитона уже не изменится ничего. Все, что он может — бороться с тягучим, прорастающим изнутри чёрным чувством ненависти, которое постепенно перекрывает ему горло, сжимает внутренности, мешает мыслить трезво, все сильнее и сильнее… — …Виктор, мы потом договорим! Совсем умом тронулся, — Захарова прерывает громкий голос Ларисы, которая, видимо, решила зайти к нему и обсудить дальнейшие планы в начале рабочего дня, — Харитон Радеонович, я вам кофе принесла. — Лара, что бы я без тебя делал, — с каким-то облегчением говорит Захаров, забирая из ее рук кружку, — ты здесь ночевать останешься? — А кто меня дома ждет, — невесело усмехается она, — это у вас есть совершенно очаровательная Муся…кстати, как она там? Черт. Черт черт черт. Харитон совершенно забыл про свою гордую холеную красавицу. Забыл про такое важное для него живое существо, которое значит слишком много, которое слишком сильно связано с Димой. Филатова, видимо, считывает испуг на его лице и добавляет с жалостью: — Хотите, я буду приглядывать за ней, пока вы заняты реабилитацией Сергея? — Тебе бы своего котенка завести, — приглушенно отвечает Харитон, будучи уже не особо вовлеченным в диалог. Он слишком в себе разочарован. — У меня уже есть одно непослушное лохматое чудовище. Захаров шутку не оценил: он отдаёт последние указания Ларисе, сдержанно благодарит ее за помощь и решает хотя бы на несколько часов заглянуть домой. — Будем пробовать будить нашего Сереженьку, — говорит Захаров Филатовой перед уходом, — я зайду к Диме и домой на пару часов. Завтра к пяти утра будь готова. На выходе в него буквально врезается Петров — мальчишка, видимо, повсюду следует за Филатовой, выполняет каждое ее поручение, поджидает, пока на него обратят внимание. — Виктор, иди отсюда к своему Ласточкину, — Харитон шипит на него, выгоняет, как случайно забежавшую дворнягу, — давно мы у вас с Димой в театре не были, надо бы как-нибудь заглянуть. Этот диалог с Филатовой становится последним спокойным разговором — когда Захаров не повышает на нее голос, не ругает за неисполнительность и неработоспособность, не злиться на себя, других сотрудников, на Сергея, даже на свою кошку, которая лезет к нему после очередного рабочего дня. И отчаянно ненавидит Диму. Они практически перестают говорить о чем-либо, не связанном с работой — постепенно не остается сил даже на колкости. Чудовище Сеченова уже не подает голоса, не прячется в прорезях глаз — у Димы буквально не остается сил, чтобы его сдерживать. Все предприятие погружается во тьму, в которой чудовища чувствуют себя комфортно, показывают зубы, озлобленно рычат, готовы в любой момент разорвать других на куски. И попытки вернуть Нечаева в прежнее состояние погружают их в эту бесконечную густую чернь только сильнее. Первые три попытки разбудить Сергея оканчиваются буквально ничем. — Майор не осознает себя, не понимает, где находится, не помнит, как его зовут, не реагирует на имя и позывной, не узнает знакомых ему окружающих, — сухо отчитывается перед комиссией врачей Лариса, — на третий раз, правда, когда Дмитрий Сергеевич позвал его по имени, реакция все-таки была, но очень слабо выраженная. Практически бесполезную при таких повреждениях "Искру", которая и так стояла у всех солдат "Аргентума", заменяют на улучшенную версию "Искра 2.0", которую Захаров и Филатова дорабатывают в спешке на коленке, Нечаев превращается из бессловесного овоща в человека, вегетативное состояние проходит. Харитону по ночам снится мясное месиво желтоватых мозгов, в котором он копошится тончайшими щипцами. — Сереженька, как ты себя чувствуешь? — каждый день упорно спрашивает Сеченов, сидя в реабилитационном кабинете — его полностью оборудуют под нужды врачей, корпеющих над исстрадавшимся майором. — Нормально, — огрызается хмурый Нечаев. Если бы Харитон верил во всякую ненаучную нечисть, то решил бы право, что улыбчивого балагура подменила какая-то хтонь. Нервные тики, вечная телесная скованность, потухшие глаза. — Расскажи о физических ощущениях, — требует Сеченов, грызя кончик карандаша — планшет ему не нравится, и академик предпочитает по старинке черкать карандашом в блокноте. — Болит левое плечо, — безэмоционально отчитывается Сергей, показывая на место стыка плоти и протеза, где розовеет рассасывающийся шрам. — Физиотерапевт посмотрит. — Болит голова. — Подойди ко мне. Димины руки выглядят как кисти дистрофика, отсидевшего "десятку" в сталинском лагере. На костяшках не осталось ничего, только жилы, мышцы и тонкий слой кожи, никакого мяса. Чуткие пальцы проходятся по вискам Сергея, трогают лобастую голову, спускаются на затылок. — У тебя зрачки сужены. Боль пульсирующая? — Нет, сдавливающая. И так каждый день. Дима спрашивает, что Сергей помнит: тот отвечает бессвязно, обрывочно. Несколько раз во время работы он проваливается в долгий сон, перетекающий в кому, но каждый раз его удается вывести — аккуратно, по шажочку, давая отлежаться, отправляют на беговую дорожку или дают эспандер. Физически Нечаев восстанавливается быстро, молодое тело имеет определенные преимущества. — Дмитгхий Сегхгеевич, на телефоне товагхищ Молотов, — чуть ли не умоляюще напоминает Штокхаузен, но тщетно. Академик занят только одним пациентом, для него свет клином сошелся в одной точке. Нет, нельзя сказать, что работа предприятия парализована. Харитон с удовлетворением отмечает про себя, что административную работу Дима наладил весьма славно, его есть, кому заменить, однако Штокхаузен не может тянуть на себе функции директора, врача, конструктора и министра одновременно. — Подпишите пожалуйста вот эти постановления, — просит Михаэль, подталкивая Сеченову нужные бумаги, но тот только огрызается: — Не могу, подпиши сам, подделай мою подпись, если нужно, примени свой талант канцелярской крысы, не все ж тебе информацию за деньги про меня сливать. Обычно смуглявый немец ходит бледнее бумаги, Лариса беспокоится о нем и следит, чтобы он хотя бы изредка ел и спал на диване в Сеченовском кабинете. — Дима, "Искра" не справляется, нужно заменять на наш "Восход", — каждый вечер шепотом говорит Харитон, когда Нечаева, впавшего в истерику, погружают в сон, обколов снотворными. Сеченов сидит на краю кровати, сгорбившийся, постаревший, как нахохлившийся ворон. — "Восход" тоже не доработан, да и Сергей только-только отошел от операции, а ты хочешь снова ему в голову лезть, — сухо говорит он. — Я понимаю, что ты не хочешь даже допускать мысль о контроле сознания, но сейчас Нечаев не живет, а кое-как существует. Возьми модуль и доработай сам, как тебе хочется, но так нельзя. Раз уж взялся спасать — спасай. У Сергея случаются истерики. Иногда он впадает в странный дикий транс, иногда кричит, срывая связки, иногда зовет жену, бросаясь на лаборантов и медсестер. Железные руки делают его почти неудержимым сгустком ненависти ко всему живому, организм, перекачанный препаратами, погружать в сон снова и снова нельзя, и тогда только Сеченову удается его угомонить и уложить на койку. — Послезавтра поставим "Восход", — устав после недели таких припадков сдается Дима, — я немного переработал твой модуль, добавил функций. Проведешь операцию? Харитон оглядывает Сеченова с ног до головы. Они оба уже зеленые от недосыпа, неделю не дышали свежим воздухом, не ели, не пили, жили на одном только кофе, наскоро залитом кипятком. — Нет, — качает он головой, — твои руки больше не дрожат, прошло достаточно времени, чтобы ты справился сам. — Но ты... обещал, — Дима растерянно моргает. — Обещал реабилитировать, обещание пока, как видишь, держу. Но как нейрохирургу тебе нет равных, а эта операция будет явно последней: или пан, или пропал, даже если получится установить "Восход" не с первого раза, — как малолетнему ребенку растолковывает Захаров, отводя взгляд и обшаривая им кабинет в поисках пиджака, — да и потом, зная, как ты, белоручка известная, любишь перекладывать ответственность на других… — Если он умрет, ты хочешь, чтобы это было на моей совести. В подтверждениях данный тезис совершенно не нуждается. — Тогда давай эту ночь проведем где-нибудь в другом месте, — предлагает Дима, вставая с койки, — пройдемся хоть немного и поужинаем нормально. — Зришь в корень, коллега. Они выходят из подземелий "Павлова" на поверхность, в лифте Сеченов почти засыпает стоя, опираясь о стенку. Снаружи вовсю расцветает крупными зелеными почками весна, кислород опьяняет до головокружения, от мягких розовых красок вечернего заката плывет в глазах. — Страшно представить, сколько у меня там накопилось дел, — Дима листает сообщения в своем планшете, пока они бредут к станции Маглева. — Разгребешь их потом, — пожимает плечами Харитон, — ждали неделю — подождут еще. Они ужинают в столовой "Челомея", запоздавшие, одни, в пустом зале, разговаривают о чем угодно, только не о работе. — Выпить хочешь? — спрашивает Дима, когда с ужином покончено, и они снова медленно, как два дистрофика, ползут к лифтам высотки, — водку не предлагаю, до операции сутки, но коньяку хотя бы немножко, как интеллигентным людям. Харитона корчит от ненависти. Харитону противно думать о том, чтобы оказаться в этой проклятой квартире, где столько всего произошло. Харитон соглашается. Много ли им, сонным, уставшим, почти не жравшим надо? Диму развозит после двух рюмок, Харитон чувствует, как все плывет в глазах после третьей, и на этом они останавливаются. На кухне темно и дымно: снова накурили целое облако, и снова все повторяется в туманной дымке под тусклым абажуром. Они сидят у стола и даже нет нужды ничего говорить, однако, чтобы прервать это тягостное наполненное удручающим пониманием молчание, Захаров говорит: — "Восход" может вводить в боевой режим, цены твоему Нечаеву не будет. — Вопросов нет, функция полезная, но это меня пока волнует меньше всего, — Дима зевает, жмуря воспаленные глаза, — главная проблема — это Катя. Катя покоится в могиле глубоко под землей, а ее сознание дремлет где-то в далеких странных неизученных далях полимерного накопителя. — Он вспоминает о Кате, и начинаются припадки, — поясняет на немой вопрос Сеченов, — а "Восход" может... — Стирать память, — подхватывает слету Харитон, — я понял, к чему ты клонишь. Прикроешься благими намерениями и сотрешь бедному мальчику воспоминания о том, что он был женат и влюблен. И внушишь то, что что угодно твоей испорченной душе. А ненужные фрагменты мозга с опасной памятью просто вырежешь во время операции, будто так и надо. — Не обвиняй меня хотя бы сегодня, — жалобно просит Дима. Они выпивают еще по рюмке: "за опыт и успех" под звон стекла. Картинка расплывается еще сильнее. Харитон тонет в водовороте ненависти. А потом они оказываются в спальне. Пиджаки летят на пол, рассыпаются горстью разлетаются оторванные от Диминой рубашки пуговицы. — Я столько думал в последние дни о том, почему он, а не я, — проклинает Захаров свой развязавшийся язык, — ты бы хотел, чтобы на его месте был я, а он... рядом. На моем месте. — Нет никакого твоего места, — пьяно смеется Дима, плашмя падая на край кровати, — и не было никогда. — Твои манипуляции и ложь действуют на всех, кроме Нечаева, — Харитон наваливается на него сверху, целует ненавистное отвратительное лицо лихорадочно и жадно, — потому что он слишком глуп, даже не поймет, чего ты от него хочешь. — Так и какой же в таком случае смысл быть великим комбинатором? Не думаю, что Сереже хоть кто-нибудь сможет запудрить мозги, он для этого слишком простой и честный. — Я с тобой не соглашусь, однако если у кого и получится, то не у тебя, — Захаров дергает пряжку чужого ремня, стягивает вниз штаны вместе с бельем, — все твои манипуляции разобьются, как волны о камень, ты будешь колотить в эту стену лбом, пока не разобьешь свою гениальную башку, и тогда останется раз за разом стирать мальчишке память, а мне ли говорить, как это аморально. — Нам бы в душ, неделю же не мылись нормально, — щеки Димы краснеют, он даже порывается встать с постели, но его хватают в объятия. — Ты бы хотел видеть сейчас рядом с собой, над собой, в себе, чувствовать не меня, а его, — ревниво урчит чудовище, — почему, почему, почему он. Харитон смотрит на Диму, смотрит, проводит ладонью по подбородку, шее и в попытке то ли успокоить, то ли забрать от этого момента все, запомнить каждую мелочь чужого тела, прижимается лбом к его лбу, цепляется за его плечи, шею, и продолжает тихо-тихо говорить: — Когда мне стало мало твоего внимания, твоего тела, когда мне стало мало тебя, — он выдыхает это почти в губы, — почему самое главное получил он. Захаров отстраняется, проводит руками по тонкой талии Димы, бедрам, касается губами низа живота и снова медленно поднимается вверх, покрывая его тело поцелуями как-то слишком отчаянно, остервенело. Сеченов закрывает глаза и откидывает назад голову. Харитон не может поймать его взгляда. Они оба знают, кого представляет Дима, знают, что в комнате их не двое, уже не двое. Их «двое» не было слишком давно, практически никогда. Всегда кто-то наблюдал со стороны, сидел за спиной, бросал насмешливые понимающие взгляды. И ещё раньше, когда не было ни Михаэля, ни Сергея — никого другого, когда, кажется, это «двое» могло существовать, третьей всегда была чья-то гордость. Захаров губами касается его шеи, затем — подбородка, и нежно, даже осторожно целует Сеченова в губы. Харитон не закрывает глаза — целоваться таким образом странно, но он надеется хоть на несколько секунд поймать взгляд Димы: — Посмотри на меня, пожалуйста, посмотри, — Захаров отстраняется, не переставая комментировать происходящее. Алкоголь совсем развязал ему язык, и мысли, чувства, которые обычно остаются тяжелым непрожитым сгустком черноты в груди или в горле, сейчас вырываются наружу. — Тошка, — Дима тихо хрипло смеется и кладёт два пальца на губы Харитона, легонько на них нажимает, — нам нужно принять душ. И после этого касания, насмешливой формы имени, просьбы глаза в глаза Захаров приподнимается, позволяя Сеченову уйти. «Теперь ему достаточно одного взгляда, мать его, жеста, чтобы я сделал шаг назад». Дима справляется быстро. А Харитон не перестаёт думать. Уже утром, когда они готовятся к важному, слишком важному для них обоих дню, Захаров пытается разобраться, что он вчера откопал в своём пьяном запутанном сознании. Он думает о том, как много дал ему Дима. Это вопрос-калька, вопрос-лакмусовая бумажка, позволяющий взглянуть на все беспристрастно. Харитону, возможно, стоило задать его себе раньше. Но отделаться от этой мысли не удается именно сейчас, когда Дима так ощутимо далеко — пустота и расстояние впервые имеют форму. Эмоции — самое заметное, очевидное для других. Эмоции, которых, кажется, слишком мало — все напускное, фальшивое, но он вытряхивает из себя с каждой встречей, вытягивает из себя что-то настоящее, запрятанное, затоптанное кем-то слишком давно. Чувств рядом с Сеченовым становится слишком много, и это единственный случай, когда они уступают злости. Возможности — Захаров пополняет мысленный список ещё одним пунктом. И это даже не нужно произносить вслух — не зря Дима говорил ещё давно, что без него разработки Харитона не имели бы смысла. Сеченов уже давно стал для Захарова неким посредником между внешним миром и своим миром, внутренним, в котором он привык прятаться от остальных. И Харитону больно признавать, насколько сильно он от всего этого зависим. …Захаров выходит из душа, останавливается, смотрит на Диму. А что даёт Сеченову он сам? Действие на несколько секунд прекратилось. Дима смотрит на него спокойно, насмешливо. Это ласковый хаос, обманчивый, тянущий к себе. Это ощущение незащищенности, неправильности, когда человек рядом — бесконечный изъян. Он сидел, Харитон — стоял. «И я его — любил». — Тош? — Захаров вздрагивает, отвлекаясь от попытки прокрутить, проанализировать воспоминания вчерашней ночи — пьяные, хаотичные, спутанные, словно под какой-то серой пленкой, — есть хочешь? — Тоша, как хочешь сегодня? — Дима смотрит на него, по-птичьи наклонив голову на бок. — Хочу на твои эмоции посмотреть. — Захаров приобнимает Сеченова за плечи, ложится вместе с ним на кровать. — Что, своих не хватает? — Дима удивленно приподнимает брови, — Ишь чего захотел. А Харитон хочет лишь самому себе дать разрешение ответить на вопрос, что же он даёт Диме. — Да, поесть правда стоит — сегодня понадобится много сил. Только давай не будем тратить на это слишком много времени? — А ты не меняешься, Тош. Только больше начал ворчать, что сон и еда — это самый бесполезный способ потратить время. Хорошо, хоть поспать нормально удалось! — Из-за тебя я не могу нормально спать, — Харитон наваливается на Диму всем телом, целует его в шею, ласкает чувствительную кожу между ключиц. — Думать тебе надо меньше, — Сеченова слегка забавляет такой порыв чувств, столько странных искренних разговоров, несвойственных Захарову. Однако от своих мыслей помогает отвлечься. — А ты думаешь только о своём Сереженьке, — продолжает бездумно повторять тот, беспорядочно целуя каждый участок кожи Сеченова, до которого может дотянуться, — думаешь о том, как он мог бы дотрагиваться до тебя, целовать, брать тебя так, как ты захочешь. И Захаров понимает, что в этот момент он предал себя окончательно. Он сдался — перестал надеяться на то, что Дима чувствами, эмоциями когда-то сможет принадлежать ему, перестал ожидать помощи. — Будешь помогать мне сегодня, — Дима наклоняется к зеркалу, чтобы поправить рубашку. Руки практически не трясутся. — М? — Захаров, который пытался привести чужую кухню после лёгкого импровизированного завтрака в порядке, выглядывает в дверной проем, — Конечно буду. — Ты обещал. У нас была договоренность, — Дима будто бы пытается себя успокоить, повторяя, внушая Харитону и самому себе, что он не один с этим грузом. — Да, только вот я от этой договоренности ничего не получу. — Ты уже получаешь. Все это время. Ну конечно. И Захаров сам это понимает. С каждым касанием, когда спускается ниже, он вырисовывает, проговаривает у себя в голове одно слово — ответ. Ответ на вопрос, что от него получает Дима, от чего они постоянно пересекаются, а Захаров любит, действительно любит так, что в груди больно. — Давай, представляй своего Сергея, думай, думай о нем, пока я так сильно люблю тебя. Себя. Каждым словом, каждым жестом Захаров полностью, практически без боя отдаёт Сеченову себя. Дима лишь шумно выдыхает, когда Захаров, помогая себе рукой, берет его полувозбужденный член в рот и делает несколько неуверенных движений губами, наблюдая за реакцией Сеченова. Он чувствует на себе восхищенный выжидающий взгляд. Захаров действует не так, как обычно, и впервые Дима понимает. Чудовище приподнимает голову. Чудовище впервые смотрит прямо. Чудовище, кажется, впервые видит равного себе. — Дима, теперь закрой глаза, — Захаров не хочет чувствовать взгляда того, кто думает, на самом деле, совсем не о нем, — не смотри на меня. Смотри на того, кого ты на самом деле любишь. Хотя бы мысленно. С этими словами он взял руку Сеченова и положил себе на загривок. А потом снова склонился и легко провёл языком по влажной от слюны головке. И чувств от этих слов, от внезапного, болезненно ненормального понимания, оказывается слишком много даже для Димы. Он сдавленно стонет, когда губы Харитона снова обхватывают его член, и толкается навстречу. Дима приподнимается, кладёт руку на шею Захарова, а большим пальцем дотрагивается до его кадыка, поглаживает, помогая расслабить глотку. Сеченов начинает вбиваться в чужое горло, с каждой фрикцией задерживаясь все больше, пока Харитон не начинает давиться и кашлять. Захаров отстраняется и, не давая ни себе, ни партнеру времени, кладёт Сеченова на спину, раздвигает его ноги. Он вталкивается сначала двумя пальцами, потом добавляет третий, не переставая в это время говорить: — Я никогда не буду нужен. Ты всегда будешь представлять его, ты всегда будешь забывать обо мне, когда он рядом. Он наблюдает за расслабленным, разгоряченным Димой. Глаза закрыты, волосы спутаны, а рваное дыхание то и дело смешивается с легким стоном. Захаров убирает руку, как следует смазывает член и входит в тело Сеченова резко, отмечая восхищенный вздох. — Я не смогу быть рядом с тобой. Я ненавижу, я буду ненавидеть тебя за то, как сильно ты его любишь. Дима обнимает Харитона за плечи, тянется за поцелуем, просто чтобы прервать этот бессмысленный поток чужой речи. Слова оказываются лишними. Каждый испуган, восхищен, закрыт в своих мыслях настолько, что это правильное молчание не хочется прерывать, они сталкиваются лбами, кусают, целуют друг друга много и беспорядочно, тело Сеченова выгибается, дрожит, он царапает ногтями чужую спину, прижимаясь к любовнику, насколько это возможно. И Захаров чувствует отчаянное желание продлить этот момент, делать что угодно, чтобы Дима никогда его не отпускал, чтобы был рядом и любил, любил, насколько это возможно. Сеченов закидывает на него ногу, и они заканчивают в липкой, густой тишине, которую прерывают только их прерывистое дыхание и громкие шлепки. Диме кажется, что он давно не видел Харитона в прямом смысле этого слова: его движения отдают пустой болью и отчаянием, Захаров перед ним искренний, честный и в этих словах, в этом взгляде столько чувств, столько неожиданной любви и тоски, что Сеченов не может справиться со своими эмоциями. Он кончает, выстанывая что-то бессвязное, но слишком похожее на имя Нечаева. Захаров обхватывает руками его лицо, целует медленно, нежно, будто бы правда в последний раз, и оргазм охватывает и его тело, когда Сеченов отвечает на эти поцелуи, касается его распухшими губами, которые буквально минуту назад кричали чужое имя. И в этот момент, с этим последним громким выдохом Захарову кажется, что в нем окончательно умирает все живое. И начинает гнить. — …Тош, готов? Обсудим все еще раз по дороге. Лишним не будет. Движения Димы острые, резкие, говорит он быстро, будто со своими мыслями справиться не может. Захаров дергается, пытаясь прогнать навязчивые воспоминания о вчерашнем дне, беспокойно смотрит на Сеченова и обнимает его. Такого Диму хочется встряхнуть, успокоить, показать, что все будет в порядке, что он уж точно не один с этой отчаянной обреченной любовью. — Дим, пойдем. Все будет хорошо, ты справишься, — фразы заученные, но Харитон никогда не умел поддерживать. Их ожидает сложный день, когда на чувства уже совсем не останется времени. Дима последний раз заглядывает в зеркало. Синяк, оставленной товарищем Муравьевой, начал менять цвет с лилового на желтый. А настроение у академика — чернее некуда.