Уступая, нельзя остановиться

Сеченов подмечает это практически сразу, когда в какой-то день предлагает Харитону к нему зайти. На сдержанный отказ отвечает мрачной ухмылкой, но ничего не спрашивает. Захаров уходит в работу с головой, ныряет в нее, словно в темный-темный омут, как в чьи-то чертовски красивые, ненавистные, манящие глаза. Все его дальнейшие труды, становятся последствиями одного маленького вечера. На остальных, впрочем, день рождения Димы влияет не так сильно: Нечаев не помнит половины, не может в голове сложить паззл. Харитона раздражают Штокхаузен и Петров, которые однажды за обедом довольно громко обсуждали все события того дня, трепали языками и крысятничали, но он проглатывает и это, лишь одаривая их злым надменным взглядом. Как две подружки-сплетницы, ей богу. Они готовятся к новой операции в Болгарии, и Захаров не может справиться с нарастающим чувством тревоги — снова что-то упускает. Он все еще выползают с Димой покурить, хотя напрямую общаются реже. Сеченов выходит на честный разговор один раз, но Харитон обрубает все попытки вернуться к желанной правде и доверию. — Тош, ты чего опять такой смурной ходишь? — форма имени, которую использует только Сеченов, вызывает иррациональное тепло. — Дим, давай не будем тратить времени, которого у нас и так нет? — возможно, слишком резко отвечает он, — Я в порядке, много работы. — Опять сдержанный стал, злой, уставший, работаешь по ночам,— как-то отстраненно комментирует Дима, — ты прям машина, ей богу! — Знаешь, иногда правда мечтаю ей стать. — Тошка, ты такой дурак, — Сеченов тушит окурок о край пепельницы — спасибо, что не о ладонь, с него станется вполне себе, — и ведь сам о себе думаешь, что самый умный, а со стороны — влюбленный дурак дураком. И Харитон вспоминает истину, которую когда-то вычитал в книжке: уступая, нельзя остановиться. Его уже называют не по имени и даже не по ласковой его форме, а так, будто собаку — кличкой. Они уходят снова по своим местам, расползаются в лаборатории, Дима поднимается в сияющий Челомей, устремленный шпилем в будущее — фи, пошлость какая, а не метафора, сосланный Харитон — в Академию Последствий, гонять и кошмарить бестолковых лаборантов. Разумеется, Сеченов ничего не делает ни со здоровьем, ни с зависимостью, данное слово для него ничего не стоит. За последние недели он начинает выглядеть еще хуже, стареет будто бы лет на пять-шесть лишних, седины прибавляется, каждый раз Захаров отмечает новую морщинку или белую прядь на висках. Отмечает, но больше не вмешивается, не рвется спасать, хотя что-то внутри отчаянно требует вмешательства. Нет уж, Дима, раз твердо вознамерился себя разрушить, я не хочу быть к этому причастным. Спасай себя сам. Впрочем, даже сосланный и загнанный под воду озера Лазурь в лаборатории “Нептуна” Харитон остается ценным. С ним считаются, с ним советуются, и когда “Аргентум” отправляется в Болгарию, его вызывают в центр управления. — Славное Нечаевым выпало свадебное путешествие, — ворчит Дима, прощаясь с Сергеем, — я за вами послежу, если что, выходите на связь. Слушайся Кузнецова, Сереж, не лезь на рожон, за женой следи. — Да что вы, ДимСергеич, — по-дурацки улыбается Нечаев, и хоть от одного его вида Харитона начинает подташнивать, улыбка выходит действительно солнечная, все вокруг тоже невольно посмеиваются, — все в лучшем виде будет. "Кондор" на сверхзвуке отправляется прочь, Сеченов провожает его тоскливым взглядом, и Харитон чувствует странный непривычный приступ злорадства. — Ты зачем меня вызвал? — спрашивает, устав маяться от скуки, он, когда проходит несколько часов, — и объясни, с какой радости вдруг твой личный отряд отправился черт знает куда и черт знает зачем. Дима трет переносицу кончиками пальцев, оставляя желтоватые никотиновые следы на коже — только за последние сорок минут он выкурил целую пачку сигарет, Харитон только и успевал смотреть, как одна превращается в окурок на столе, а за ней сразу вспыхивает следующая, над пультом управления до сих пор витает густое вонючее облако. — Я должен хоть в чем-то уступать Молотову, — устало произносит Сеченов, — иногда он предпочитает пользоваться мной, и нечего зубоскалить, знаю я, о чем ты сейчас подумал, а иногда — моими людьми. Социализм, знаешь ли, сам себя в братских республиках не построит и не поддержит. — И ты идешь на поводу у партийной шишки? — Харитон закидывает ногу на ногу, ерзая в неудобном кресле, — я тебя не узнаю! — Твоя Академия и твои исследования, знаешь ли, стоят денег. Их нужно как-то добывать. Наше Предприятие пусть и приносит доход, но без государственного финансирования мы загнемся быстрее, чем твоя Муся без корма. Снова воцаряется тишина, но длится она недолго. — Я позвал тебя, потому что мне тревожно, — признается неуверенно Дима, — внутри как будто бы все крутит. — Ты давно ел? Спал? А еще врач. И хватит уже курить! — Харитон наклоняется и выдергивает из чужих трясущихся рук очередную пачку, — сил моих нет, ведешь себя как дите малое. "Аргентум" — элитное подразделение, они всегда справлялись, справятся и теперь. Сеченов дергает плечами. Он выглядит потерянным, моргает часто-часто, его и правда будто бы гложет что-то изнутри. — Ты просто ревнуешь, — выносит безжалостный вердикт Харитон. — Да пусть так, просто посиди рядом, — огрызается Дима, но затем добавляет торопливо и гораздо мягче, — мне так спокойнее. Они сидят в звенящей тишине. Штокхаузен за соседним столом стучит по клавишам, иногда наклоняется, чтобы посоветоваться с Ларисой, но в целом больше покой ничем не нарушается. До тех пор, пока не оживает пульт. — Волшебник, вызывает Кузнец! — истерично взрывается он криком, — Кузнец вызывает Волшебника! Дима наклоняется к зеленым огонькам, щелкает парой тумблеров. — Волшебник на связи. — Волшебник, нас раскрыли. Ищем транспорт. Группа объекта уничтожена, — по-военному сухо рапортует Кузнецов, по лицу Димы сквозит буря эмоций, — один засел в жилом пространстве на территории АЭС, держит заложников. Блесна и Плутоний отправились за ним. — Немедленно отзови их! — рявкает Сеченов, ударив кулаком по краю пульта, — к черту заложников, отзови их! — Ядерный фугас заложен под периметр, — врывается в эфир голос Кати, искаженный, но вполне различимый, — я где-то рядом! Диму больше никто не слушает. Комната наполнена криками — что-то пытается приказать Кузнецов, на фоне слышен рев мотора, голос Кати становится все тише, он перемежается грубыми угрозами на английском, акцент и помехи не дают разобрать суть воплей, а потом вдруг резкий скрежет прерывает эту какофонию, и снова наступает звенящая тишина. Теперь — могильная. Кузнецов снова выходит на связь всего через минуту, но эти шестьдесят секунд кажутся всем растянувшейся вечностью. — Волшебник, произошел взрыв. Заложники и террорист погибли. Катя была рядом, кажется, жива, обгорела, Сергей жив, находился дальше от эпицентра, но ни рук, ни ног, башка разбита. Нас тряхнуло, двое раненных. Какие указания? Лицо Димы бледнее бумаги. Он медлит всего мгновение, по лицу проходит судорога. — Живо в "Кондор" и на базу. Рассчитайте время подлета. Готовим операционную. — Вас понял, — огоньки на пульте меняют цвет с зеленых на красные. Сеанс связи окончен. Сеченов впивается руками в подлокотники, унимая дрожь, а затем отталкивает кресло с такой силой, что оно врезается в противоположную стену. — Готовьте операционную с двумя столами, — отрывисто приказывает он сквозь зубы, — Лариса, кровь и полимерную кожу для пересадок, Миша, будешь ассистировать, найди еще двух врачей, вызови для консультации Павлова. Если спит, в отпуске, умер — неважно, из-под земли достань. Облик его завораживает, пугает и внушает восторг. Захаров наблюдает за Димой — прежним, своим, настоящим Димой и не видит никаких признаков чудовища. Нет, теперь оно загнано в угол и уступило место врачу до поры до времени. От наблюдений его отрывает резкий выкрик: — Харитон! Если они пострадали, возможно, потребуются наши модули. Приготовь "Искру", "Мысль" и... — "Восход"? — понятливо уточняет Захаров, поднимаясь. Рабочий азарт завладевает им, как в старые добрые времена. — Неси все. Если... — Дима захлебывается воздухом, — не сможем их спасти, если тела слишком пострадали, попытаемся сохранить личности через оцифровку сознания. Комната наполняется суетой. Через десять минут они уже выдвигаются в "Павлов", через пятнадцать облачаются в халаты, маски и моют руки, через двадцать подготовленная операционная превращается в улей снующих муравьев. Дима все еще лихорадочно намыливает ладони, кисти и предплечья, а уже чумазые потрепанные солдаты втаскивают на носилках что-то, что даже нельзя назвать телами. Так, дымящиеся останки. То, чем раньше была Катя, вооружают на дальний стол, Сергея на ближний. Сеченов натягивает с помощью ассистента перчатки и бросается сперва к Нечаевой. — Дима, берись за нее, Миша займется Сергеем, — пытается посоветовать Харитон, но от него отмахиваются — и опять как от назойливой мухи. Катя обгорела до черноты. Месиво плоти с покрасневшими трещинами, склеившиеся спекшиеся клочки волос вместо венца толстых кос, смертью веет от обезображенных черт. Дима торопливо подключает к ней несколько датчиков, считывает пульс и давление, надевает кислородную маску на омерзительную массу, бывшую некогда лицом. — Лара, кровь, адреналин и анестетик, — приказывает он, ощупав череп — видно, как под пальцами смещаются края расколотого темени, — вряд ли она что-то чувствует, следи, чтобы не перестараться, сердце сейчас слишком большой дозы не выдержит. — Есть, — медицинская маска закрывает лицо Ларисы, видны одни только ошалелые от ужаса глаза. Сергей тоже выглядит плачевно, однако в его случае ситуация далеко не такая жуткая. Да, от конечностей тоже остались только острые обломки, висящие на мышцах, и клочья кожи, но голова относительно цела, пульс гораздо ощутимее, да и крови потеряно меньше. Он дышит сам, глазные яблоки мечутся под сомкнутыми веками без ресниц. — Миша и Лара, — Дима выжидает паузу, ждет, пока на него посмотрят, — займитесь Катей, я возьму Сергея. Харитон качает головой. — Дим, я понимаю твою предвзятость, но случай Кати сложнее, там нужны твои руки и твой талант, — он пытается воззвать к благоразумию, но тщетно. — Я сказал — будет так, — Сеченов с грохотом подвигает к себе ногой подставку с инструментами, — не хочешь помогать — не мешай. Иди, займись другими ранеными, там ты пригодишься. Но Захаров остается. Он берет из ящика зажимы и начинает ассистировать. Время снова растягивается до невыносимой бесконечности, однако все чувствуют, как утекают драгоценные секунды — а вместе с ними и жизнь из беспомощных тел. Дима быстро избавляет тело Сергея от изломанных конечностей, второй ассистент готовит металлические протезы и занимается ими, сшивая остатки нервных окончаний, мышц и тканей с искусственной плотью. — Тош, зажим, — просит Сеченов, смаргивая и стряхивая пот со лба, — вот здесь кровит. Они упоенно копаются в мозгах Нечаева, извлекая осколок за осколком — проклятая мина оставила свои следы везде. Прогноз неутешительный: — Дима, лобным долям кранты, — Харитон утирается локтем, бросает взгляд на экран датчика, контролируя давление, — если и выживет, будет овощем. — Поставим имплант, — упрямо отрезает Дима, вытаскивая очередную смертоносную крошку металла пинцетом, — восстановим, реабилитируем, не зря же ты работал столько. — Испытаний такой сложности у меня не было. — Дмитгхий С... — зовет со своего места Штокхаузен, — помогите! Время утекает, безжалостно тикают наручные часы анестезиолога. Дима мечется между столами, раздраженный, чуть ли не плачущий от злости. Глаза Ларисы стекленеют, руки безвольно опускаются. Катя умирает. — Ты упустил время, — Харитон утомленно стягивает маску на шею. Состояние Сергея стабилизировалось, можно немного передохнуть и взяться за имплантацию с новыми силами в надежде на второе дыхание. — Иди к черту, — руки Сеченова в крови по локоть, брызги испачкали лицо, черные провалы глазниц плещутся страхом, искрят ненавистью, — ее мозг раскололся пополам как орех, полушария отдельно, такого уровня операцию не потянул бы никто. — Можем попгхобовать спасти остатки данных, — сухо напоминает Михаэль — от усталости он едва держится на ногах. Операция идет уже двенадцатый час. Сеченов колеблется, стиснув в пальцах скальпель. — Дима, соображай быстрее! Еще несколько минут, и спасать будет некого! Сеченову хочется смеяться от злости. Истерика накатывает, он чуть не падает от переутомления, глаза растерянно бегают, он смотрит то на Захарова, то на Нечаевых, пытаясь справиться с единственной отчаянной мыслью: Сережа мне надо спасти Сережу он нужен нужен нужен мне. Харитон раздраженно шипит на Диму, пока тот мечется, как загнанная птица, пытается справиться с неуместными для хирурга эмоциями, мелькающими в его огромных встревоженных глазах. — Дима, посмотри на меня! Харитон хватает его за плечо и встряхивает, пытаясь привести в чувство. — Сережа, — выдыхает Сеченов тихо, чтобы услышал только Захаров, — Тоша, нам надо спасти Сережу. Он нужен мне, — мысли, кажется, первый раз вырываются наружу, оставляют за собой дребезжащую паническую пустоту. — Тебе нужно решить, подумай еще раз, это твой выбор, — настаивает Харитон, ощущая, как его самого потряхивает от нервов и усталости, но говорить он все равно старается сдержанно, тихо. Захаров заранее понимает, к какому решению придет Дима. Он уже озвучил его, он хочет спасти одного, единственному по-настоящему дорогого ему человека, чего бы это не стоило. И Харитон не может ему противиться, потому что понимает, что Катю уже, скорее всего, не удастся вернуть, сделать той, кем она была. Даже если они смогут спасти остатки, она, скорее всего, проведет остаток жизни в вегетативном состоянии. Им не хватает времени. — Дим, ты же осознаешь все последствия? — спрашивает Захаров тихо, все еще обращаясь только к Сеченову, не требуя от него лишних слов. Увидев сдержанный прерывистый кивок, он озвучивает их общее решение громко, чтобы услышали остальные. — Перегружаем все, что возможно, в полимерный накопитель и отключаем Катерину от прибора жизнеобеспечения. Говорит четко и без эмоций. Как машина. Как будто он не озвучивает смертельный приговор. Как будто это решение действительно принадлежит ему. Как будто все это время подспудно не ощущает, как предает сам себя. Предает, переламывает, с каждым движением все сильнее, когда использует полимерный накопитель, который сам же разрабатывал, когда видит, как Дима дрожащими руками отключает Катерину от прибора жизнеобеспечения, убивает ее. «У палачей тоже красивые пальцы» Харитон думает об этом, когда они заканчивают. Ему кажется, что он сам ещё держится только из-за этой жгучей рациональной злости — на Диму, который при первой же возможности вместе с ним вылетает на улицу, на себя за неосмотрительность, за то, что не заставил Сеченова оперировать Катерину первой, за то, что их разработок и усилий оказалось недостаточно, чтобы спасти обоих. Он смотрит, как Дима с трудом поджигает сигарету, чуть ли не падает на асфальт, скатывается по стене вниз — от усталости ноги уже не просто дрожат, а трясутся как в танце, Харитон сам еле стоит — и вспоминает. Вспоминает, когда же все пошло не так, когда часы, кажется, начали отсчитывать время назад, слова стали исчезать, хотя не были сказаны, капли дождя полетели вверх — мир изменился, и он ничего не смог с этим сделать. Может, когда Сеченов рассказал ему о своих чувствах к Сергею. Или ещё раньше: в театре, когда Харитон перестал пытаться контролировать происходящее и разрешил себе довериться. Не в его привычках винить себя, да и сил на это практически не остается — сейчас их нет ни на что, если быть честным. Однако Захарова начинает колотить от мысли, что Катя — звонкая, сильная, с этим заливным смехом, уверенными жестами больше не будет сидеть с Сережей в перерыве, ворковать о чем-то, целовать его в щеку, злиться на Нечаева, пока тот будет просить прощения, смотреть на нее преданно, носить на руках — всего этого не будет. Все это слишком неправильно. Все это было неправильным с самого начала. — Лара и Миша закончат. Все, что можно, сегодня мы уже сделали, — говорит Сеченов совершенно мертвым голосом, — Сергею предстоит долгое восстановление, и я хочу, чтобы ты был за это ответственным. Захаров замирает и смотрит на него долго, внимательно. Ему кажется, что все сошли с ума, начиная с него самого. Наверное, все это — какая-то шутка, наказание за всех их ошибки, грехи, карма, потому что Харитон не может найти всему этому другого объяснения. — Может, ты сам займешься своим Сереженькой? — Захаров, кажется, готов закричать от злости и бессилия. Он буквально собирает последние силы, чтобы поддержать этот диалог и не отрубиться прямо здесь, на улице, чтобы не начать остервенело обвинять во всем происходящем Диму. Потому что Харитону кажется, что он имеет на это право. — Я не могу, — Сеченов прячет голову в сгибе локтя, говорит быстро — так, что Захаров с трудом может разобрать его слова, — я…заинтересован. Влюблен. Это будет неправильно. Непрофессионально. — Сегодня тебе это не помешало, — Захаров чувствует, что вот-вот не сдержится, и обвинения польются наружу потоком грязи. — Сегодня у меня не было выбора. Воздух между ними настолько плотный, что слова кажутся лишними, каждая фраза настойчиво бьет об голову, делает только хуже. Харитон садится рядом, оттягивая появившийся в голове ответ, пытаясь справиться с этой ощутимой пустотой, смешанной с трескучей колющей ненавистью. — Сегодня из-за тебя погиб человек. Тебе стоило начать с Катерины, блять, Дима, из-за тебя нам не хватило времени. Он не замечает, как с каждым словом Сеченов становится бледнее, горбится, сжимается, будто бы Захаров с этой фразой выбивает из него последние силы, протыкает его ножом, убивая остатки живого. Дима вжимается в стену, обнимая самого себя руками и говорит громким отчаянным шепотом, прерываясь, пытаясь подавить появившийся в горле ком: — Заткнись, — взгляд совершенно пустой, Сеченов с трудом вытаскивает фразы, пытаясь справиться с этим грузом вины и боли, — заткнись, я прошу тебя, ты не понима… Он поворачивает голову к Харитону, не скрывая презрения и злости, понимая, что не сможет сейчас заставить себя промолчать, но обрывается на середине слова, увидев, как Захаров на него смотрит. Смотрит со слезами. Он плачет. Харитон, мать вашу, плачет. И им обоим срывает остатки резьбы. Дима отворачивается и смотрит куда-то наверх, в небо, зажмуривается, пытаясь справиться со своими эмоциями, затолкать их поглубже и не смотреть на Захарова снова, ибо негоже ему видеть голое нутро этого человека — не вовремя, не сейчас. Он слышит, как шумно выдыхает Харитон, и у него самого глаза загнанные, бездомные, стеклянные наполняются слезами медленно, слезы текут по щекам, а он не двигается, практически не дышит, чтобы их обоих не прорвало окончательно — они не могут позволить себе этого сейчас, когда им ещё предстоит заниматься реабилитацией Сергея, спасти хотя бы эту жизнь. Захаров прижимает запястье ко лбу, жмурясь, успокаивается, пытается взять себя в руки: — Хорошо, — он обессилено смеется, чувства остаются дрожащими ресницами, прожженным сигаретой рукавом рубашки, хриплым голосом, — завтра обсудим, что дальше делать с Сергеем. Все, что пожелаете, Дмитрий Сергеевич, ваш коллега Харитон Захаров всегда к вашим услугам. И он ненавидит себя за эти слова. Ненавидит эти неуместные эмоции, слабость, физическую и моральную усталость, ненавидит Диму, себя, который продолжает его слушаться, ненавидит, ненавидит ненавидит, ненавидит. И эта эмоция вновь становится главной в его жизни — он знает, что и сейчас, и в дальнейшем именно она будет двигать им. Отныне и во веки веков, аминь!