Уступая, нельзя остановиться

Сеченов уже два часа, как крепко спит, обнимая подушку, когда телефон на тумбочке принимается раздраженно трещать. — Дмитгхий Сегх... — голос Штокхаузена булькает руладами лающего кашля, — пожа... — Михаэль, не нужно тараторить, можно чуть членораздельнее? Короткий взгляд на прикроватные часы. Матовое поблескивание стрелок беззастенчиво отстукивает половину четвертого утра. Из трубки вырываются крики, по спине академика медленно, будто бы прихватывая кожу остренькими коготками, спускается страх. Треск, грохот, скрежет, крики. Какофония скребет по мозгам. — В лаборатории Харитона пожар! — орет прямо в ухо Диме Лариса, видимо, вырвавшая у коллеги телефон, — уже потолок рухнул! Кажется, замыкание! Академия Последствий горит! "Харитон", — запоздало думает, медленно, со скрипом анализирует, как разряжающийся ЭВМ, Сеченов, запрыгивая в штаны. Ботинки прямо на голую ногу, никакого пиджака и галстука, даже рубашку застегивает криво. "Она назвала его "Харитоном", а не "профессор Захаров", не "Харитон Радеонович". И крик слишком уж отчаянный. Волшебник приезжает на метафорическое пепелище. Само здание маяка уцелело, да и прочность подземных конструкций дала о себе знать, инженеры те еще были знатоки сопромата, но весь этаж с лабораторией Харитона выгорел полностью, и над ним в стороне от строений просела земля. — Есть записи с камер? — нервно допытывается у бледной Ларисы сонный офицер службы безопасности. — Да какие камеры, вашу ж мать, проводка вся оплавилась! Пепел оседает крупными белыми хлопьями, Дима смотрит сквозь эти облака летнего снега в розовеющее рассветное небо, по горлу растекается горечь, ее приходится сглотнуть, и навстречу из нутра поднимается тошнота. — Пострадавшие есть? — Там в чане... в накопителе... — Филатова машет рукой куда-то к развалинам, — не тело, кости. ЭВМ в голове Димы щелкает, выдавая информацию о перегрузке, когда он смотрит на пустой белый кафель, где покоятся обрывки одежды и белые же пугающие своей чистой косточки. Череп, позвоночник, большие берцовые, тонкие сочленения лучевых и локтевых. Он прикасается кончиками пальцев к каждому позвонку и вспоминает, как в студенческие годы на лекциях по анатомии они с Тошей воровали препараты из лаборатории и на спор, кто быстрее, заучивали, скороговорками проговаривая, их мудреные латинские названия. Как пили кофе, чтобы не клевать носом, на семинарах по оперативной хирургии, проходили практику, зубрили гистологию и фармакологию. Как по ночами засыпали за длинным столом бок о бок и лицом в атласы и справочники, чтобы утром статьи отпечатывались дешевой типографской краской на щеках, как работали до утра над первыми проектами и совершали открытия, делили на двоих публикации, смешные крошечные гонорары, сигареты из одной пачки. Колени подкашиваются — не от горя, нет, скорее, от недосыпа. Сеченов садится на край ванны, прижав руку к лицу, и, слушая, как где-то там за пределами его сознания суетятся маленькие смешные человечки, едва слышно воет, скрипя зубами и чувствуя, как крошится эмаль. От недосыпа и стресса для него все будто бы покрывается тоненькой пленкой, искажающей восприятие — он осознает происходящее, слышит, как где-то совсем рядом встревоженно цокают каблуки Ларисы, что-то громко тараторит Михаэль, но не может сконцентрироваться на этом — дает себе несколько минут, чтобы смириться. Дима устало прикрывает глаза, слегка давит на веки пальцами, и старается осознать дальнейшие действия: дать ли указания, проанализировать ли ущерб, или просто не смотреть на эти кости и на подобие крохотного тельца, покрытого, кажется, его собственной кровью, чтобы хоть на некоторое время избавиться от разъедающего чувства вины. Сознание услужливо подсказывает, подбрасывает момент: нагретый август, у Тоши на голове ещё есть эти очаровательные кудряшки, о существовании которых сейчас помнит только Дима, больше и свидетелей-то не осталось, он знакомит Захарова с кем-то, представляет своим другом, коллегой. Хотя в данном случае слово «дружба» употребляется только потому, что подходящее ещё не придумали. Тогда они ещё не были искалечены войной: Дима только начинал сражался с миром, Тоша чаще боролся с самим собой, и оба все это время — друг с другом. ЭВМ в голове Сеченова, кажется, наконец, начинает работать. Он старается разложить все по полочкам. Во-первых, ему нужно разобраться с повреждениями здания, позже — узнать причину, высчитать затраты на восстановление и как можно скорее вернуть практически все на свои места. Во-вторых, поставить кого-то на место Захарова. Он смотрит на встревоженную Ларису. Когда-то он сам говорил Харитону, что такие работники, как она, будут долго гореть чужой идеей, следовать указаниям, все безукоризненно выполнять. Потом привяжутся. Тогда Захаров был встревожен инцидентом с Быковым — Дима даже не думал, что такая, казалось бы, непримечательная ситуация вызовет в Тоше столько чувств. Но каким бы исполнительным ни был сотрудник, этот огонь неизбежно догорает — сейчас Филатова смотрит на него с выцветшей тоской и усталостью. Она слишком дорожила Харитоном. С ее назначением не должно быть проблем. В-четвертых, утром ему нужно будет проверить Сергея. Харитон сдержал обещание, но дальше придется справляться без него. В-пятых, во время своих размышлений он забыл и потерял третий пункт. Осознание своего состояния скрипит, отдает мучительным звоном в ушах, теряется в этом ощущении жгучей вины. Он отдает указания — говорит, на самом деле, очевидные вещи, но все растеряны и удивлены настолько, что не готовы принимать решения самостоятельно — и дает себе время до начала рабочего дня, чтобы со всем этим разобраться. Вина и бесконечное одиночество остаются уродливым вывихом внутри него, накрывают неконтролируемой ненавистью — надоедливый, хотя привычный осуждающий голос, который всегда был рядом, пропадает, и Дима остается наедине с собой. Захаров был единственным человеком, которого парадоксально влекло к этому расчетливому холодному чудовищу внутри Димы. У Харитона не было такой тяги к саморазрушению, с которой существовал Сеченов: Захаров воспринимал тело как сосуд, необходимый для работы и заботился, чтобы этот сосуд работал — извращенная версия любви к себе, но все-таки рядом Димой эта хаотичная деструктивная энергия удваивалась. Они спасали друг друга от нее, позволяя иногда этой черноте выходить наружу, но таким образом лишь сильнее себя разрушали. Однако, с излишним драматизмом, но Сеченов все-таки может назвать Харитона единственным человеком, с которым такие извращенные отношения, о, эта грань между осуждением и понимаем, были возможна. С тем же Михаэлем — Дима вспоминает, как сегодня мальчишка бегал за Ларисой — такого бы не вышло. Он тоже сложный, понимающий, способный, в отличие от Захарова, перешагнуть через других и пойти дальше, спасая свою шкуру. Но в случае Штокхаузена Сеченову будет достаточно только мазнуть черной жидкостью, дать к ней прикоснуться — им обоим друг на друга плевать, Михаэлю больше и не нужно. А Захаров этого чуть ли не требовал. Чувство вины навязчиво шепчет, спрашивает, мог ли Дима все это предотвратить, если бы пошел на уступки? Сеченов выделяет себе несколько часов, чтобы справиться с мыслями, чтобы угомонить навязчивый шепот, который заставляет его ненавидеть себя, винить во всем и закапывать заживо в этих мыслях глубже. А потом сотрудники встречают его на предприятии счастливым и сияющим — фальшь льется через край, когда он проносится мимо Штокхаузена и идет к Сергею. И делать это становится новой привычкой — теперь его точно никто не осудит. Это кажется таким простым, будто бы страницу в книге перевернули. — Сережа, как твое самочувствие? — Спасибо, Дмитрий Сергеевич, в порядке вроде как, только кошмары снятся. Рутина заглатывает обманчивым спокойствием в свое липкое болотце, и каждый день, начинающийся с подобных разговоров, будто бы разглаживает шрам, который нанесло на душу Волшебника горе. — Расскажи про свои кошмары. Электроэнцефалограмма Нечаева почти без отклонений. Сны ему снятся почти нормальные. Но истерики все равно случаются почти каждый день, и Плутония волей-неволей нужно держать на успокоительных. — Мне снится Катя, — лицо Сережи нездорового серого цвета, глаза похожи на глубоко запавшие угольки, — снится Харитон, снятся мертвецы. — Я могу стереть тебе память, — Сеченов не видит никакого смысла лукавить, — подкорректировать воспоминания, и ты обо всем забудешь. Сможешь спокойно спать. От недосыпания веки и глазные яблоки Нечаева воспалены, он с трудом моргает, и каждый час медсестра дает ему флакончик с увлажняющими каплями. — Но это же моя жена, как я могу ее забыть? — Я же Волшебник, — Дима разводит руками и смотрит куда-то над плечом Сергея. День дарит облегчение. Работа, работа, горю нет места, шрам не ноет, о Харитоне можно не думать, это так просто. Этаж в Академии Последствий ремонтируют стремительно и тщательно, лабораторию переносят глубже под землю, Лариса начинает гулять с Петровым под ручку, Михаэль ревниво бегает за ними, и если Виктор еле-еле удосуживается притащить на свидание букетик ромашек, то немецкий педант приносит огромные пучки мокрых роз. А Сеченов одинок. Он сидит в своей башне, ни дать, ни взять злой колдун в заточении, наблюдает сверху за людишками и с ужасом ждет вечера. Каждый день. Ночью его бессонница похлеще, чем у Нечаева. Ласковые колючие коготки почесывают мозг через глазницы и уши, кофе заставляет желудок выворачиваться наизнанку, желчь поднимается к горлу, и его рвет, от постели до ванной приходится бегать за ночь бесчисленное количество раз. — Тоша, я так виноват. Он сидит в кабинете перед наполненной тлеющим содержимым пепельницей, кашляет, как туберкулезник, листает серую папку с документами и фотографиями. Есть у стариков сентиментальные грешки, и его грешок — воспоминания. Как дракон он собирал в эту папочку старые студенческие билеты и значки, первые учебные грамоты, фотобумага хранит на себе отпечатки прошлого, где все было хорошо. Во всяком случае, так кажется сейчас. Пожелтевшая карточка запечатлела их на вручении дипломов в очень далеком тысяча девятьсот каком-то там году, подпись с датой предательски смазалась. Двое счастливых юнцов стоят на фоне университетского крыльца, за их спинами счастливое будущее, в руках красные корочки, на шеях золотые медали, на лицах дурацкое детское счастье. У Харитона в зубах зажат окурок, в момент, когда фотограф нажал на кнопку, ветер растрепал его золотистые волосы, и кудри стали смешной шапочкой. Фотография уловила тонкое ощущение секундной радости, и кому какое дело, что за минуту до этого вчерашние студенты поссорились в пух и прах и прямо у порога альма матер посылали друг друга чуть ли не матом. Уступая, нельзя остановиться. Карточки, огрызки воспоминаний на картоне отправляются в папку, папка — в сейф в столе, а вместо нее на свет появляются склянка, шприц и жгут. — Харитоша, я тебе обещал, конечно, но это больше так продолжаться не может. После долгого перерыва первый же укол воспринимается как земной рай и неземное блаженство. Тошнота растворяется в теле, мышцы расслабляются разом, даже челюсть перестает болеть, Дима сползает на пол спиной к стене, смотрит в потолок, медленно моргая. Чувство вины больше не грызет его, не смыкает зубы на глотке, и можно спокойно дышать. Харитон отражается в каждой зеркальной поверхности. Мельком, краем глаза Сеченов постоянно улавливает его силуэт. В ванной Захаров стоит укоризненной статуей за левым плечом, в спальне будто бы ложится в постель, в коридоре повторяет суетливые движения, когда Дима собирается. Галлюцинации не несут в себе немого укора, это тоже элемент потерянного земного рая, утраченного покоя, с ними можно разговаривать, главное, не делать это на публике, а то и так уже смотрят косо. — Дмитрий Сергеевич, я больше не могу, — умоляет его Сергей. Сколько времени прошло с прошлого разговора на эту тему? Неделя-две, кажется, Сеченов рассеянно смотрит на часы, надеясь увидеть там дату. — Хорошо, Сережа, я покопаюсь в твоей памяти и сделаю все, что в моих силах. Ты больше не будешь видеть мертвецов. Он садится за пульт, подбирает рукава. "А кто избавит тебя от мертвецов, Димочка?" — язвительно интересуется над головой Харитон, показывая на нужные клавиши. Никто. Призраки прошлого всегда будут со мной. А я всегда буду один. Когда он выжидает время между уколами, чтобы растянуть зависимость настолько, насколько это возможно физиологически, чувство вины пересчитывает его ребра и позвонки — одну косточку за другой. Когда блаженство наркотика растекается и бурлит в крови, ворох привидений мечется вокруг молчаливым эскортом. В его голове нет крошечного модуля, избавляющего по щелчку пальцев от всех проблемных воспоминаний, не дающих спать без дозы героина и никотина. И даже укол полимера — новое изобретение, заменяющее имплантацию "Восхода", над которым Дима работает последние дни, не даст нужного избавительного эффекта. "Димка, ты абсолютно растоптал всяческое понятие морали своим каблуком". Да, стирать чужую память пусть и в целях облегчения — аморальщина, но уступая, нельзя остановиться. — Майор Нечаев, расскажите свою биографию. Никакой Кати, никакой Болгарии, никакого Харитона, никакого нерожденного ребенка. — Кто спас тебе жизнь, сынок, когда ты был ранен на последнем задании? — Вы. — Почему ты не помнишь последние годы? — Из-за ранения в голову у меня была амнезия. Аморальщина! Харитон бы оценил. Дима пользуется пультом всего один раз, но этого оказывается достаточно, чтобы Сергей был полностью исцелен. А этого уже достаточно, чтобы пламенная благодарность к спасителю вкупе с былыми светлыми чувствами переросла во что-то большее. Во что-то странное. Нечаев уже не тот балагур и весельчак, что был раньше. Он чаще задумывается, уходит в себя, становится гораздо грубее, цапается с врачами, наезжает на психолога. Что-то откололось от него уже без шансов на возвращение к истокам целостной личности, но основное удалось сохранить. Дима смеется над неуклюжими дурацкими шутками, улыбается неловким попыткам ухаживаний. Нечаева он всегда держит при себе — не телохранитель, а так, компаньон для настроения. А потом это спасает ему жизнь. Раз, другой, третий. Мало ли у великого академика без совести, но с принципами, врагов? На третье покушение — черт его знает, от кого, разбираться неохота, жаль, что промазали — Нечаев без малейших колебаний закрывает его своим телом, ловит в плечо пулю, а потом, бледный от кровопотери, трясется, пока Дима, шипя сквозь зубы, вынимает осколок свинца, застрявший в мышцах, пинцетом. И это не личная преданность солдата, нет, это то самое, чего требует одуревшая от одиночества душа. — ДимСергеич, вам бы охрану какую, — скрипит зубами от боли Нечаев, делая упражнения, чтобы разработать раненное плечо, — а то вдруг меня убьют или по нужде отойду. — А что, это идея, Сереженька, — Сеченов отвлекается от работы над полимерным "уколом", — только ты уж сегодня проводи меня домой, будь так любезен. Он отправляет запрос в театр Ласточкину, требует прислать двух роботов-балерин без нейрополимерной начинки. У него есть, кого подсадить в эти идеальные бездушные в своей красоте и пластичности тела. Балерины нравятся Нечаеву, он, как ребенок игрушку, оглядывает их блестящие изгибы поверхностей, трогает, пробует даже постучать по отсутствующим гладким лицам. — Они мне что-то хорошее напоминают, — разводит он руками на любые вопросы, — но я не помню, что. Покойная Катя и ее дремлющее расколотое сознание наделяют бездушных кукол смертоносной подвижностью. Сначала Сеченов разучивает с ними простые движения — ходить так, вот так подниматься по лестнице, повторяйте за мной, ну же, барышни, поворот, еще один, вот так, руки вверх, вниз. Хочется дать безликим красавицам имена, но "Катя" и "Тоня" звучат попросту кощунственно, и приходится остановиться на банальном "Левая" и "Правая". Близняшки становятся для Димы личными телохранительницами, безоговорочно выполняющими его приказы. Нечаев не может понять ни вину во взгляде Сеченова, ни какую-то особую нежность и теплоту, с которыми он смотрит на высоких, устрашающе прекрасных роботов. Хотя — думает он — возможно, их присутствие правда успокаивает Дмитрия Сергеевича, напоминает о чем-то далеком и приятном, как и ему самому. Роботы из полимера, железа и золота не могут заменить человека. Даже если Сеченов и разговаривает с ними иногда, шепчет что-то тихое, неразборчивое и усталое, когда думает, что его не слышат. Даже если длинные светлые волосы, заплетенные косами в венок, выглядят восхитительно, словно списаны, срисованы с кого-то настоящего. Сеченов вспоминает, что именно такая причёска была у Катерины, когда «Аргентум» отправлялся в Болгарию — у Нечаевой были невероятные густые волосы, с которыми она не всегда сама могла управиться, но наотрез отказывалась стричь. В какой-то момент Сергей сам начал помогать Екатерине с волосами: сначала заплетал простенькую косичку, потом — научился делать что-то красивое. Сеченов мысленно посмеивался над этим, но никогда не говорил ничего вслух — когда он смотрел, как Сергей заботится о ком-то, кого искренне любит, в груди начинало мучительно болеть. Сейчас, когда Нечаев пытается подбодрить его иногда грубыми, но забавными шутками, стремится защищать, оберегать, даже когда это не совсем уместно, он не может отделаться от похожего горького, тянущего чувства. С Сергеем ему становится проще: рядом с ним удается хоть ненадолго отвлечься, сбежать от самого себя, от своих мыслей, приступов страха и вины, когда хочется ненавидеть себя, кричать, сдирать с самого себя кожу, чтобы избавиться от этих чувств. Дима разбирается с делами, которые накопились, пока они с Харитоном занимались Нечаевым. События последних месяцев делают его осторожнее, сдержаннее: он начинает еще больше работать, а попутно принимает меры безопасности, которые раньше казались излишней осторожностью. Внутри живота одной из близняшек появляется альфа-коннектор, который теперь является ключом от полимерных контейнеров. Девушек же Дима оснащает полимерным оружием, железными когтями, лазерами, электрическим разрядами из шокеров в руках — они становятся одними из самых сильных роботов среди тех, что вышли из-под его рук. Инцидент с Захаровым не дает покоя не только во снах, где каждую ночь его душат, захватывают руки мертвецов. Мысль о том, что он что-то упускает, не покидает, даже когда Дима возвращается домой — теперь, кстати, всегда в одиночестве, потому что видеть кого-то другого в этом пространстве он не может. Пригласить Нечаева кажется слишком странным и неправильным. Иногда Сеченову даже больно на него смотреть, что уж там говорить о постоянном совместном времяпрепровождении. Потому что Сергей слишком красивый, слишком любящий, слишком простой и дурашливый — возможно, Сеченову нужно больше времени, чтобы свыкнуться с происходящим. Идея позвать Штокхаузена — Дима заходит на кухню и каждый раз машинально вспоминает о нем — вызывает смех. Михаэль — не тот человек, который сейчас мог бы помочь отвлечься и развлечься. Он вспоминает, как они втроем сидели вокруг его стола, где воздух был плотным и едким от количества дыма: Дима, пытавшийся справиться со своей болезненной страшной для него самого влюбленностью, Тоша, уставший бороться со своими чудовищами, и Миша, который разрывался между желанием спасти свою шкуру от напрасного риска и скуки и чем-то сентиментальным, человеческим. Он вспоминает, как на его кухне сидело трое мертвецов, которые пытались отвлечься друг другом от своего, личного разрушающего чувства. …Да, у мальчишки и без Димы сейчас хватает проблем. До Сеченова все чаще долетают новости о странном поведении Петрова. Помимо информации, которую доносит Михаэль — Штокхаузен, очевидно, не будет вставать на сторону своего друга, если это может поставить под угрозу его должность — определенные личные и рабочие проблемы явно есть у Филатовой. Из-за напряженного общения со стороны Ларисы и преданного желания заботиться, оберегать, несвойственного Штокхаузену (Дима старается не думать, насколько знакомы ему такие ссоры), эти двое в какой-то момент перестают общаться вовсе. Сеченов не собирается вмешиваться, пока это не влияет на их работу — сейчас личные проблемы заставляют сотрудников Предприятия работать усерднее, лишь иногда срываясь на других подчиненных рангом пониже. Особенно сильно происходящее сказывается на Ларисе — и это помимо темных кругов под глазами, уставшего взгляда и времени, проведенного на работе, которое, кажется, сразу удвоилось. На следующий же день после инцидента с Захаровым Сеченов обнаружил Филатову возле Академии Последствий, плачущей на плече у Штокхаузена. Михаэль тогда посмотрел на него как-то очень уж виновато, и Сеченов не смог вспомнить, видел ли до этого такое открытое проявление чувств от своего заместителя. Однако ситуация меняется за секунды — за спиной Димы каким-то образом оказался Виктор, и Сеченов не слушал, что произошло дальше — не хотелось оказаться свидетелем очередной драмы. Из этих трёх сотрудников, которых он ценит, в первую очередь, за прекрасный ум и исполнительность, наибольшие эмоции вызывает поведение Михаэля — мальчишка действительно влюбился и с этой своей проблемой выглядит совершенно очаровательно. А по-настоящему сочувствует он лишь Ларисе, которая искренне скорбит по своему наставнику. Дима может ее понять — он, замученный кошмарами и противоречивыми чувствами, превращается в тень, исправно работающую, выполняющую свои обязанности, однако тоскующую, томящуюся в туманном беспокойстве. Сеченов всегда работал много, пытаясь дотронуться до недостижимого, ранее невозможного, но сейчас к этому привычному стремлению добавилось горькое воспоминание об утраченном спокойствии. «Как будто мёртвых можно оживить».