Уступая, нельзя остановиться

Захаров думал о том же, когда, мысленно прощаясь со всем, что казалось важным, не без облегчения соскальзывал в ванну с полимером. Ненависть становится последней яркой эмоцией, которую он испытывает, прежде чем намертво сцепляется с огромным потоком информации в полимере и на некоторое время теряет возможность нормально мыслить. Она же становится первым, что ощущает это новое переломанное тело, слившееся с чем-то необузданным, неизвестным, когда вновь обретает слабый контроль над своими мыслями. В сознании с бешеной скоростью — сконцентрироваться на чем-то определенном почти невозможно — проносятся лица больных, искалеченных уродцев с разложившейся кожей рук и ног, чужие крики, слезы, которые он видел со стороны и смахивал со своих глаз: они текли сами собой, и невозможно было сказать им “нет”, будто бы что-то или кто-то запрещал, внутри неспокойно и горячо, когда кричали его имя, кричали по-разному: «Харитон, поговорим о вашей дипломной работе», «Харитон, скальпель!», кричали так и по-другому — в сознании всплывает что-то более простое, смешливое (а было ли это его имя?) «Тоша», которое ассоциируется с чем-то странным, но ухватиться за эту мысль не удается — все подвластно силе ритмического импульса, освобожденный поток движется по своей воле — поэтому на смену туманному воспоминанию, отголоску старого имени, приходит что-то новое, чужое, отдающее ужасной болью, будто информации слишком много, но и это мелькает слишком быстро, поэтому все снова возвращается к имени, еще одной его форме — Тошка, которая вызывает чувство: он помнит, как внутри что-то сжималось, когда он кого-то целовал, но как же кто-то мог целовать его в ответ, если они так ненавидели и так сильно винили: в чем-то друг друга, в остальном — самих себя? Мысль превращает образ во что-то более конкретное, хотя сознание путается от такого количества информации и боли, но в панике выкрикивает имя Димы: Дима, Димка, Дмитрий, Дима Сеченов, влюбленный в Сергея Нечаева, Дима, который был всегда и никогда — рядом, Дима, из-за которого он пошел на это, из-за которого он сейчас чувствует эту боль, Дима, который, кажется, когда-то целовал его и поддерживал всем своим существом, если все это действительно было на самом деле. И это нечто — страшное, озлобленное, склонное к разрушению, замкнутое в своей аморфности — нечто, раньше носившее имя «Харитон Радеонович Захаров» просыпается и, не в силах справится со всем, нахлынувшим на него, будет пытаться избавиться от этого любым способом: будь то новое стремление к смерти, постепенный подробный как препарирование самоанализ, блаженное успокоение или месть. Харитон очнулся. Поначалу его сознание плыло в зыбком тумане забытья, и каждая эфемерная клетка наслаждалась покоем этого нематериального тихо качающегося волнами потустороннего моря. Этот nihil был долгожданным блаженством. Но затем вдруг чья-то рука бесцеремонно обхватила его и потянула наверх, туда, где категории, императивы и имена имели значения. И процесс пробуждения, когда в сознании всплывали какие-то обрывки, закончилось мучительным зудящим чувством, для которого в человеческих языках не нашлось бы слова. Он осознавал все вокруг. Не видел, но знал, где находится любой живой организм в радиусе нескольких сотен метров, не слышал, но чутко улавливал каждую звуковую волну, не осязал, но знал текстуру и состав любого предмета. И громче всего в этом бесконечном хаосе новых странных чувств было биение чужого сердца. Собственное сердце Харитона не билось, да и не было его, как и других органов, не было тела. Панический страх захлестнул окончательно воспрявший разум, и сама мысль о том, что пошевелиться, вздрогнуть, потянуться и размяться невозможно, потому что нечем это делать, принесла с собой нестерпимое страдание. Чужое сердце бьется неровно, то ускоряясь, то замедляясь. Харитону хочется узнать почему, и он сразу же это понимает, не прилагая никаких дополнительных усилий. Человек, склонившийся над ними, волнуется, его ладони потеют, а кончики чутких пальцев постукивают по столешнице — барабанный грохот отдается в бестелесной сути Захарова пыткой. — Получилось, — звучит над ним — если в этом огромном искаженном пространстве еще остались понятия "верх" и "низ". Харитон пытается заговорить. Слова получаются странными, потому что нет рта, он будто бы произносит их внутри сознания, протягивая каждое через аморфную структуру нового туловища, и они звучат искаженным механическим голосом. — Дима, что ты натворил? Над его головой рассыпается слишком высокомерное: — Я тебя воскресил!

***

Сеченов возится с Массивом и полимерным накопителем не в ущерб остальным делам, но свободного времени это новое занятие отнимает изрядно. Многочисленные попытки отделить сознание Харитона от бесконечного количества информации, витающей в накопителе, проваливаются одна за другой, он даже отвлекается на эксперименты с Катей, но с ней ситуация обстоит еще хуже, чем могло бы показаться на первый взгляд. Нечаева умерла с расколотой головой, и ее сознание тоже треснуло пополам, а потом из половин превратилось в соцветие красивых, но пустых осколков, и вылавливать их по одному — почти невозможная затея. Харитон же даже в безбрежности потока был цельным, как раскаленный пылающий брусок металла или углеродная сетка будущего алмаза, и после долгих бесплодных ночей Диме все-таки удается объять его сознание и переместить в крошечный сгусток полимерной материи. И вот после бессонных часов в темном кабинете над столом, превращенным в хранилище лабораторного беспорядка, Сеченов понимает, что он справился с поставленной задачей. До начала рабочего дня еще целый час, за окном встает непрошенное слепящее летнее солнце, и сердцебиение шкалит от волнения и радости. Полимер сканирует пространство вокруг себя, а потом издает один каркающий, отдающий железом звук, затем другой, третий. Звуки складываются в слова: — Дима, что ты натворил? От восторга Сеченов задыхается, и поэтому ему не особо удается собрать в кучу скачущие мысли: — Я... т-тебя воскресил... Он чувствует, что скатывается в какую-то невозможную отвратительную нерешительность, но угрызения совести перед мертвым доселе коллегой и другом пересиливают другие эмоции и даже затеняют собой радость. — Зачем?! Идиот! — ругается на него кусочек черной слизи, яростно подпрыгивая в колбе, — если человек совершает суицид, последнее, что нужно делать — это опять играть в бога и возвращать его обратно в тело! — А ты не особо изменился, старый ворчун. — Ты лишил меня тела! — Твое тело разложилось до костей, могу попробовать оживить скелет, но тебе вряд ли понравится расхаживать в таком виде. Ты достаточно лаборантов сгубил и довел до невроза, чтобы распугивать оставшихся. — Отсутствие бренной плоти не к лицу, знаешь ли, я теперь просто черная сопля! — Я могу создать тебе новое тело, могу вселить тебя в робота, да даже в свое тело, если захочешь. Шутка срывается с губ раньше, чем Дима успевает осознать ее глупость: — В такой ипостаси ты еще в моем теле не бывал, не так ли? Хочешь стать первопроходцем? Если бы полимер мог плеваться от гнева, то наверняка сейчас изошелся бы на яд, но Сеченов слышит только разъяренное шипение. Наладить взаимодействие оказывается непростой задачей. Харитон быстро понимает все плюсы своей новой бестелесной формы, но вид академика Сеченова с куском живой черной жижи в руках вызывает у окружающих недоумение, поэтому несколько вечеров коллеги тратят на решение этой проблемы. От нового тела: и органического, и роботизированного Захаров отказывается наотрез, сама мысль о слабости, которая сковывала его все те долгие недели перед смертью приносит ему дискомфорт. — Хорошо, а как тебе идея перчатки? Перчатку я всегда буду носить с собой, ее можно модифицировать по твоему желанию, а сотрудникам скажем, что ты искусственный интеллект. Дима чертит на листке бумаги хаотичное сплетение язвительных жалящих током жгутиков, пока черный полимер удовлетворенно плещется в маленькой чашке. — Интересно, хоть и не без излишней претенциозности. — Ты сможешь прикасаться к предметам, взаимодействовать с любыми приборами, говорить и сканировать пространство. Думаю, что это тебе не повредит, раз уж ты прочно вбил себе в голову желание продолжать научную работу. — А кто вообще знает о твоем открытии вечной жизни, премудрая Диана? — уходит от темы Захаров, переливаясь через край сосуда и шлепаясь на столешницу, — неужели ты не побежал сразу хвастаться во все мировые издания о новом свершении советской науки? — Никто, — отрезает Сеченов, отпивая из соседней кружки сверкающий полимерно маслянистой чернотой кофе. — Не верю своим ушам! — Нет у тебя, Тошка, ушей, только сканеры, которые стоили мне десятка седых волос. — Да, Димочка, стареешь на глазах... Все кажется таким знакомым и уютным, будто бы они снова, как раньше, сидят за одним столом и просто задержались допоздна над каким-то амбициозным проектом, который конечно же изменит мир к лучшему. — Тебе обязательно звезды красные везде лепить, а? — недовольно урчит Харитон, глядя на чертежи и рисунки перчатки, — ну что за аляповатый дизайн! — Не нравится? Я могу заменить на серп и молот, если хочешь, или на твой портрет, алмазами инкрустированный. — Вот вроде и академик, до седин дожил, а вкуса ноль! На следующий день Сеченов вытачивает и собирает тонкий механизм, облекая его в перчатку, помещает Харитона внутрь крошечного чувствительного сканера, вытягивает от стенок через искрящиеся металлом платы жгуты, заменяющие теперь Захарову руки, и надевает конструкцию на себя. Для обоих это ощущается странным и чужеродным. Харитона оглушает биение чужого пульса, но сама возможность слиться с чьим-то телом и снова вернуться к работе манит неизъяснимым удовольствием. Дима внушает ему отвращение, в мутном течении которого иногда вспыхивают отголоски той ненависти, с которой он умирал, и которая клеймом осталась на его сознании, но планы мести кажутся примитивными, и в ночное время, когда Волшебник засыпает, Харитон тешит ими себя, как бесплодными мечтами, вслушиваясь в ровное дыхание. Эти мечты могут остаться мечтами навечно, если бы не одно неоспоримое "но", имя которому Сергей Нечаев. Сереженька. Нечаев крутится возле Сеченова каждый день — сильно чаще, чем требуется, и каждую минуту этого странного нездорового взаимодействия между ними, Харитону хочется пустить Диме в сердце разряд тока и убить его на месте в то же мгновение, когда с губ академика снова и снова срывается влюбленно глупое "сынок". Если бы не Нечаев, ненависть и низменные позывы можно было бы подавить. Но Харитон снова чувствует себя соглядатаем на окраине чужого счастья, опять возвращается в те дни, когда ревность терзала его своими крючьями и привела его в итоге к блаженному безмолвию смерти. Он улавливает улыбки, вспышки радости и всплески гормонов, совершенно точно не являясь их причиной, и это невыносимо, даже хуже, чем когда у него было тело, бравшее на себя часть эмоций физиологически. Теперь, когда чистый разум ощущает каждое ничтожное чувство не опосредованно, существование становится совершенно омерзительным. Но Харитон молчит и терпеливо сносит день за днем, каждую свободную минуту посвящая работе или анализу собранных данных, благо новая конструкция его сущности позволяет делать это куда как быстрее, чем это допускали пределы человеческого мозга. Ему не нужен сон, не нужен отдых, не нужно тратить время на прием пищи и гигиенические процедуры, но даже удовольствие от работы не компенсирует ежедневных унижений, которым его сам того не ведая подвергает Дима. Ситуация достигает своего апогея, когда Нечаев в первый раз целует своего Волшебника. Это происходит чуть ли не случайно, Харитон, увлеченный размышлениями, не сразу понимает, что за сцена разыграна вокруг него. Сердцебиение Димы подскакивает до ста с лишним ударов в минуту, а тело неловко замирает посреди кабинета в непривычной позе. Жгутики выбираются из перчатки и упираются в чужую руку. Левая здоровенная лапа Нечаева перехватила Димину талию, а пальцы правой переплетены с теми, что на запястье с перчаткой. Захаров молчит, привычка не говорить ничего при посторонних плотно въелась в его новую натуру, но внутри он разлагается на атомы, и каждый из них трепещет от ненависти. Мгновение длится почти бесконечно, а потом Сеченов пытается вырваться из объятий. Харитон впитывает каждую его эмоцию, каждый физиологический порыв, каждый неровный вдох и суматошный выдох. — ДимСергеевич, простите, на меня что-то будто бы нашло, сам не знаю, простите! — рокочет Нечаев, торопливо убирая свои длинные грабли. Дима смотрит, смаргивая ошарашенно светлыми ресницами, а потом вдруг принимается стягивать перчатку. Это не так просто сделать, жгутики извиваются, перекручиваясь в узлы, конструкция тянется к плечу под рубашкой, а Харитон отчаянно сопротивляется такому бесцеремонному с собой обращению, однако все же сдается, хоть желание шарахнуть людишек током да как следует, чтобы их мышцы стиснуло судорогой, а языки оказались прикушены спазмом челюстей, кажется вполне осязаемым. — Полежи-ка тут, дружище, — Сеченов треплет волосы, запустив в них освободившуюся руку, — я скоро вернусь. Дима уходит, и воздух наливается тяжелой чернотой, перемешанной с трескучей ненавистью. Возможности для побега от происходящего нет — чувства не могут выйти через тело, с ними не получится справиться в работе — привычная хваленая рефлексия перестает справляться со своей задачей. Попытки окунуться в воспоминания оказываются тщетными: все переломанное, искаженное, и мысли о прошлом, которые раньше казались огромными чудовищами, спасающими от реальности или обостряющими чувство ее восприятия, становятся кадаврами с обрубленными или оторванными конечностями, которые, скорее, вызывают страх и ненависть, чем помогают разобраться в себе. А еще были чужие воспоминания: Харитон не может их определить, разобраться, но ему кажется, что своим пребыванием в полимере он зацепил, запомнил что-то, не принадлежащее ему. И это чужеродное ощущается, как оголенный нерв — эмоции искаженные, гипертрофированные, и Захарову кажется, что, если бы у него в общепринятом понятии существовали сердце, мозг и прочая требуха — все это от такого количества деструктивной информации начало бы плавиться и разрушаться. Ему приходится концентрироваться на настоящем. Харитон привыкает к этому не сразу: все происходящее в последнее время заставляет его перешагнуть через свою гордость, а попытки справиться с любовными терзаниями оставить там же, где и возможность самостоятельно передвигаться по комплексу, свободно говорить и разрушать себя и свое тело так, как захочется ему. В сознании пульсирует единственный вопрос: зачем Дима решил вернуть к жизни человека, на которого ему было плевать? Он не задает его вслух, но усталая, вымученная злость существа, которое буквально вытащили из желанного вечного покоя, теперь присутствует в нем постоянно. Он даже благодарит Диму за возможность снова заниматься любимым делом и за этот действительно легендарный научный прорыв — спасать других важных людей теперь станет намного проще; учится наблюдать не только за Сеченовым, но и за другими — жизнь предприятия открывается ему с новой стороны, и ради этого действительно можно было воскреснуть. Однако даже с этими едва весомыми плюсами его положения, попытка снова уступить тому, к кому он теперь привязан даже физически, все равно не позволяет Захарову и Сеченову не ругаться. Что-то остается неизменным. Раньше они могли постоянно костерить друг друга как пара пожилых супруг, уставших от совместной жизни, но теперь это будто бы выходит на новый уровень — другая форма Харитона и постоянное близкое физическое взаимодействие позволяет им контролировать друг друга еще сильнее. Сначала Сеченов начинает просто оставлять перчатку на столе, когда это становится удобным. Харитон полезен при важных встречах, проверке расчетов или разработке чего-то нового — здесь их дуэт существует донельзя гармонично — но в остальном им проще перетягивать на себя одеяло, устраивать маленькие негласные ссоры или даже соревнования. И достигать желаемого можно любыми средствами. Любыми средствами: Дима быстро учится отключать звук на перчатке, затыкая Харитона в буквальном смысле этого слова. Любыми средствами: он оставляет перчатку на столе, в комнате, в кабинете. Один раз, после особо сильной ссоры, он даже запирает Харитона в ящике на несколько часов. И Захаров отвечает ему тем же, по-своему развлекая и иногда усложняя жизнь. Он может тихо — так, чтобы слышал только Дима — начать ворчать или комментировать происходящее на публике, вызывая у академика Сеченова неуместный смех. Или посылать ему в тело легкие электрические разряды — такие, которые не навредят Диме, не будут заметны для окружающих, но доставят ощутимый дискомфорт. Это вносит в их жизнь немного веселья. Они, как раньше, спасают друг друга от скуки, делятся небезопасными и неуместными для других эмоциями. В такие моменты Захарову кажется, что они и правда возвращаются в студенческие годы — настолько безмятежным и забавным иногда становится их времяпрепровождение, настолько сильно эти необычные методы взаимодействия помогают справиться со злостью, а иногда и вовсе о ней забыть. На внеочередном собрании сотрудников Захаров, замечая, как при взгляде на Нечаева у Димы учащается сердцебиение, а тело бросает в жар, решает воспользоваться положением и немного изменить настроение строгого мероприятия в сторону более непринужденной атмосферы. — Сейчас ты бы мог не стоять здесь, а разложить своего Сереженьку на ближайшей горизонтальной поверхности, — он проговаривает это едва слышно, жалея, что не может как следует рассмотреть реакцию Димы — только просканировать, — ты бы заставил его лечь одним негромким приказом, да и вообще — сделать абсолютно все так, как ты попросишь. Кровь приливает к щекам, лицо горит, Сеченов мысленно материт Захарова всеми известными выражениями, но внешне остается спокоен — выдержка у него, все-таки, железная. — А я бы наблюдал, — Захаров, кажется, входит во вкус и не собирается останавливаться. Собрание уже не кажется таким интересным, как всего-то минуту назад, — ты же любишь, когда на тебя смотрят, да, Димочка? Он бы тоже смотрел на тебя, пока ты медленно, тщательно вытрахиваешь из него всю эту дурацкую солдатскую покорность. А потом твой Нечаев не смог бы приходить на эти собрания. Потому что невозможно слушать, как этим бархатным голосом, который может поставить на колени, который умеет говорить такие вещи, ты озвучиваешь что-то умное, важное для всего Предприятия — что-то, чему мы все должны внимать и позже прилежно исполнять на пределе своих возможностей. В этот день Сеченов с извинениями удалятся с собрания на десять минут раньше, направляясь в кабинет под занимательные факты о скулеже собак в исполнении его коллеги и соратника Харитона Захарова. Подобные случаи развлекают их обоих — при коллегах Сеченов называет Харитона искусственным интеллектом, договариваясь не распространяться о том, что Захаров жив. Они находятся на грани, позволяют себе иногда рисковать, но стараются никогда не переходить ее лишний раз. Сеченов придумывает и сразу же привыкает к аббревиатуре, которая становится новым именем его помощника. Профессор Захаров, Харитон, Харитоша, Тоша, Тошка, Хранитель Знаний, ХРАЗ — за все время их знакомства та форма, которой обращается к нему Дима, меняется уже множество не впервые, но Сеченов все еще не может найти хоть одно подходящее слово для их отношений. Хотя одно остается непреложным вечно: все дерьмо они снова проходят вместе. И вскоре случается ситуация, где они оба действительно переходят ту самую грань.

***

Когда Харитон пытается резюмировать происходящее грубым «Петров с катушек слетел», Дима на него чуть ли не обижается — происходящее с их коллегой действительно пугает обоих. Конечно, много кто из сотрудников при таком объеме работы мог тронуться умом — чего только стоит та ситуация с Быковым — но произошедшее сейчас можно назвать особым случаем. Харитон не помнит всего — он был слишком увлечен размышлениями — но нервное напряжение Димы заставило его вернуться в реальность. А в реальности — Петров, который смотрит на своего бывшего близкого друга, смотрит на доносчика-Штокхаузена с настоящей детской обидой и кричит, сопротивляясь схватившим его с двух сторон близняшкам: — Ты обманул меня! Я доверял тебе! Понимаешь, что он теперь всех нас убьет?! Мы будем жить в симуляции?! Он убьет нас! Убьет всех! Эти фразы разрезают воздух и звенят в сознании трех человек, ставших свидетелями инцидента, еще очень и очень долго. Сеченов, отдавший приказ об аресте, замирает и глядит на Михаэля со страхом и разочарованием. Ни он, ни Захаров не могут понять, что чувствуют в этот момент. Они что-то упустили. Недоглядели. Совершили чудовищную ошибку, доверив Петрову такой объем работы. За устранение проблемы стоит благодарить Штокхаузена, который растерян и напуган не меньше их самих. От Сеченова не ускользает жестокость к сопернику во взгляде — и голове — Михаэля. От них обоих не ускользает подтекст. Захаров проклинает себя за неосмотрительность, за то, что в какой-то момент заигрался и перестал контролировать происходящее в полной мере. Эмоций становится так много, что Харитон, проживающий в полной мере и свои, и Димины чувства не может взять себя в руки. Он с трудом сдерживается, чтобы не начать разговаривать с Сеченовым прямо сейчас — все это нужно срочно обсудить и разобраться, что же они сделали не так. Вместо этого он случайно пускает в Диму разряд тока — такой сильный, что Сеченов вскрикивает. От боли и неожиданности он на несколько мгновений теряет бдительность и называет Захарова по имени. Тихое «Тоша, блять» вырывает быстрее, чем он успевает взять себя в руки. И это должно остаться незамеченным — у них и так достаточно проблем. После фразы Михаэля «уведите предателя» Захарову вообще кажется, что в этот раз все обошлось. Что ошибка, которую они оба совершили из-за общего нервного напряжения не окажется фатальной. Однако, несмотря на непростой период в жизни, Штокхаузен не теряет своего удивительного таланта всегда знать и подмечать все. …Он приходит в кабинете Сеченова, когда перчатка лежит на столе — после произошедшего у Димы оказывается много работы, в которую он не хочет включать излишне раздраженного Харитона. — Пгхофессор? — Штокхаузен садится на край стола — как в старые добрые времена — и с интересом смотрит на перчатку. Харитон не знает, стоит ли доверять Мише после произошедшего. Харитон думает, что мальчишка достаточно умен, чтобы не распространяться и не трепать языком. Харитон проявляет слабость и выходит на ничем не примечательный, но, наверное, важный для них двоих диалог, во время которого каждый осмысливает свое. Это какой-то извращенный эффект попутчика: они знают друг друга, видели в самых разных состояниях и позах, но именно такими сталкиваются впервые. — Действия Виктора были бесчеловечны и чудовищны. — Больше всех о человечности говорят те, кто смело защищает посторонних, но бьет близких. Вопрос, кого имел в виду Захаров — Сеченова или Штока, остается неозвученным. Они говорят о Петрове, говорят о Сеченове в важном для Захарова ключе. Говорят так, будто бы этот неожиданный дуэт двух запутавшихся и беспрестанно размышляющих о предательстве людей вообще может быть возможен. — …Не пытайтесь, вы не сможете избавиться от Дмитгхия Секхгеевича. — Штокхаузен сидит перед ним, смотрит мрачно, упрямо, не переставая одной рукой перебирать свои очаровательные кудри. И в этом мальчишке — тонком, податливом, иногда забавно неуклюжем, в данный момент власти и понимания ситуации больше, чем в Захарове. Теперь Харитон понимает, что же Дима в нем когда-то разглядел. — Он всегда один, заметили? Сколько людей допущено к его телу, но никого никогда не оказывается рядом. Хотя его влияние на других людей, на вас, на меня, на Виктора, — Миша останавливается и дергает головой, будто бы пытается отогнать неприятные воспоминания, причиняющие боль, — на майора Нечаева нельзя умалять. — Иногда у меня ощущение, что он правда везде. В каждом человеке, действии, мелочи. Моя жизнь давно сильно связана с ним, но сейчас этого стало больше. Как будто все, что не с ним — пустота. — Genau! Вы не сможете убить идею. Вы не сможете убить Дмиткхия Секхгеевича, потому что его уже слишком много, он заменил собой мигх, — Михаэль встает и продолжает говорить, находясь уже спиной к своему собеседнику, — Я сделал выбогх. Потому что на самом деле его не было. Подумайте об этом, вгхемени у вас теперь полно. — Вы хотели этого? Хотели, чтобы все обернулось именно так? — Харитону приходится говорить громче, чтобы его услышали. — Что случилось, то и цель. Михаэль уходит, оставляя Захарова, удивленного этим разговором до крайности, одного. Теперь ему кажется, что он запутался еще больше — в себе и своем отношении к Диме. Эти взаимоотношения кажутся раздражающей досадной помехой, однако в свободное время, которого теперь у Харитона действительно навалом, занять мозг кажется решительно нечем, поэтому он охотно тратит свою умственную активность на бесконечное перемывание и перемалывание чужих костей. Анализ поступков окружающих, собственных эмоций и мыслей, рефлексия и копание в филигранных тонкостях психики срастаются с его натурой намертво. Харитон только и делает, что терпит. Его самоконтроль становится все прочнее с одной стороны, с другой же мелкие срывы, хамство и постоянная язвительность вплетаются в манеру повседневного общения чаще и больше, чем при жизни. Но у всего есть свой предел, и у терпения тоже. — Дима, я не вещь, я живой, — напоминает Харитон после очередной ночи в ящике, когда утром Сеченов устанавливает его на левую руку, и жгутики, истосковавшись по тактильности, ощупывают каждый сантиметр кожи. До локтя вверх тянутся узорчатые цепочки уколов, с плеча спускаются следы поцелуев. — Хочешь быть со мной постоянно? А я-то думал, что тебе иногда хотя бы требуется отдых от моей персоны, вот, даю свободное время. — Ты слабо себе представляешь, что такое существование без тела в ящике, когда тебе даже сон не особо-то доступен, так, спящий режим всего-навсего. Тем более, что-то я не припомню, чтобы ты меня снимал перед походами в туалет, следовательно, вопрос не тактичности и личном пространстве. — Ну смотри, сам попросил, — Дима разводит руками, двигает левой кистью, проверяя, надежно ли уселась на руку перчатка, — сегодня вечером я еду в Москву на пару дней, вызывают в совет министров, поедешь со мной. — Опять Молотов? — понятливо уточняет Харитон, пробегая сканером, как глазами, по разложенным на столе бумагам. — Он давит на меня все сильнее, хочет взять Предприятие на карандаш и под контроль. В голосе Димы слышна досада, Захаров пытается позлорадствовать, но не получается — все-таки, это их общее дитя, в которое они вложили свою жизнь. Вечером Нечаев провожает Диму на "Маглеве" к сверхзвуковым "Кондорам", и вот тут уже злорадство ХРАЗу доступно и постыдным не кажется: в последний раз на этом кораблике, бороздящем облака, Сергея привезли в состоянии обгоревшего фарша. Времени с тех пор прошло уже немало, даже если не считать краткие мгновения посмертия, недели сложились в месяцы, месяцы в год, над этим только и остается, что посмеяться. — ДимСергеич, до чего же у вас удобная перчатка, — констатирует Нечаев, наблюдая за тем, как ХРАЗ манипуляторами листает страницы, — моя-то попроще будет. — Сереж, моя перчатка — прототип, она усложненная и содержит в себе искусственный интеллект, а твоя пока так, проба пера. Незадолго до полета в Москву Сеченов занялся серийным производством манипуляторов для "Аргентума", и Нечаеву тоже перепала новая "игрушка", сделанная по образцу нового вместилища Харитоновской сущности. — Не бойся, я доработаю твою перчатку, и она будет не хуже моей. — Но потом, да? — Нечаев смотрит, как собака, в его взгляде чувства вовсе не человечьи, так, щенячье обожание. — Потом, сейчас первостепенен “Коллектив 2.0”, — Сеченов косится на близняшек, устроившихся прямо на полу возле столика, — когда я закончу работу над обновлением “Коллектива”, можно будет приступить к более сложным вещам. Нечаев остается на Предприятии, проводив шефа, близняшки отправляются с Димой и Харитоном в Москву. Сеченов надеется обойтись одним днем, явиться на заседание и вернуться к обязанностям на Предприятии, но мероприятие откладывается, и даже нет нужды проговаривать вслух, почему.