Уступая, нельзя остановиться

Харитон снисходит до небольших отчетов, к которым уже давно успел себя приучить — в какой-то момент, до всего этого, он умудрялся общаться исключительно подобными фразами. Разбрасываться своими мыслями казалось бессмысленным, да и смелости на это не хватало. Захаров учится быть перчаткой. ХРАЗ направляет товарища майора — так теперь называл его Харитон, холодно и бесстрастно. Он разрабатывает план, с каждым шагом ощущая, как ширится в нем беспомощное чувство злости, как воспоминания раскалываются на множество частей, оголяя чудовище. В реальность возвращает картина, разворачивающаяся перед шокированным Нечаевым. Тела, сожженные, разорванные тела, трупы, через которые с ужасом перешагивает майор, спотыкаясь, выпрашивая у ХРАЗа о произошедшем, превращают эмоции в испуганный сжавшийся комок. Плотный раскаленный воздух дрожит, а чужое тело накрывает палящий жар, как только они заходят в закрытое пространство. Что-то внутри Харитона беспомощно обрывается, когда он собственноручно помогает Сергею убивать вышедших из под контроля роботов. Отрывистый звук поломанного металла, удар за ударом заставляют его непроизвольно содрогаться от злости и вины. Два человека — если так можно назвать поврежденное сознание, заключенное в перчатке, и майора, которого они собственноручно вытащили с того света, собрав заново и бог знает сколько раз стирая память — пытаются спасти предприятие ради одного, так горячо, но так извращенно по-разному любимого ими человека, Дмитрия Сеченова. Захаров думает о нем не так часто, как мог бы, концентрируя все свое внимание вокруг всеобще ненавидимого сейчас Петрова. Мысли о предприятии, о его сотрудниках после всех манипуляций, которые проводил Дима для воскрешения и перемещения сознания Харитона в нынешнее состояние — как будто кто-то его об этом просил — искажены и вывернуты в какую-то странную уродливую форму. Наибольшую радость Харитону приносят щебетари: Сергей верит услышанному, будто ребенок, водит самого себя кругами, путается и сам ведёт перчатку к очередному источнику информации — своеобразному проблеску черном потоке ненависти. В какой-то момент ХРАЗ отстраненно замечает, что многое действительно забыл: об инциденте с Быковым, например, он слышит будто бы впервые. Зато сознание услужливо подсказывает о том, что было сразу же после, о неловкости, скомканных простынях и вырвавшихся откровениях, о которых пожалели потом двое. Двое, вывернувших наизнанку душу с чувством приторной сладости, пока третий наблюдал, смотрел самодовольно, отвлекаясь от собственной драмы, связанной уже с другими людьми …Одного из которых Нечаев встречает в самом начале: вопреки ожиданиям ХРАЗа, майор умудрился не только выжить после столкновения с «Буравчиком», но и пересечься с одним из виновников нынешних событий: — Майор, очнулся? Харитон мысленно собирает в кулак все свое терпение и сдержанность, чтобы не комментировать появление его когда-то лучшей и, если быть честным, любимой ученицы, которая спасала его неоправданно часто. Интересно, сколько раз Филатова вообще вспоминала о нем, когда профессор Харитон Захаров по официальным данным погиб при неизвестных обстоятельствах? — А ты ещё кто? — Врач. Врач, который когда-то этими же руками помогал нам с Димой спасти тебя, Сереженька, пока твоя жена умирала на соседнем столе, а Сеченов метался между вами как одержимый, теряяя драгоценное время... — Зажми, зажми здесь! Теперь это на твоей совести. … и теперь ты ничего не помнишь, не знаешь, и мы можем вертеть тобой так, как нам вздумается, потому что ты влюблен, по-щенячьи предан не тому человеку… — Так как тебя зовут, док? — Я Лариса! Много вопросов! Зачем ты спасла его зачем помогла он погиб бы при исполнении вовремя ты вспомнила о том что являешься врачом после того как помогла Петрову чуть ли не уничтожить наше предприятие вы все всегда вспоминаете об этом очень вовремя когда выгодно вам… Наваждение пропадает — они двигаются дальше, окунаясь в круговорот из бессмысленных разрушений, которых, кажется, становится больше. Фамилия Виктора уже кажется самым ненавистным сочетанием букв: мальчишка заводит Нечаева в самую гущу разрушений, заметает следы; и в какой-то момент это и заставляет Харитона оказаться перед выбором уже сейчас, когда Сергей находит мертвое — как он сам считает — тело Петрова. Харитон смотрит на труп, который Нечаев с лёгкостью принял за Виктора — не один Захаров пользуется положением ничего не знающего Сергея — и слушает вкрадчивый шепот чудовища. Оно скалится самодовольно, протягивает свои лапы, уверяя, что Харитону стоит промолчать об инсценировки смерти Виктора, что Нечаев сам себя закопает, а Дима, будь он неладен со своей глупой мальчишеской влюбленностью, доверил шаткую ситуацию предприятия человеку, который совершенно ничего не знает ни о своей жизни, ни о происходящем вокруг. Но ХРАЗ молчит. Ныряет в собственное сознание, разбирая и собирая по-новому детальки из информации в голове в собственный замысловатый пазл. Молчит, когда Нечаев сталкивается в бабой Зиной, которая не дает Сергею даже толику правдивой информации: она закономерно ненавидит Сеченова даже ещё сильнее, чем раньше. И ее поведение по совместительству с тем, сколько всего уже успел наговорить Нечаеву Петров, сколько надписей на стенах и щебетарей были наполнены удивительной ненавистью и завистью академику, срабатывают исправно, ломая привычную картинку мира в сознании и так уж натерпевшегося и запутавшегося мальчишки: — Товарищ майор, опишите свое текущее состояние. Я регистрирую потерю внимания и мощный эмоциональный всплеск. — Состояние блять? Да в ахуе я! Виктор мёртв, у меня его башка, а Сеченова блять это устраивает, понимаешь меня? — Нет, товарищ майор, — Чудовище довольно урчит и вспоминает, как подобные эмоции, но совершенно в других обстоятельствах испытывал сам Харитон. — Ты видел этого огромного робота в театре? Боевой робот в театре, ХРАЗ! Интересно, а что чувствует Дима сейчас, узнав, что его драгоценный Сереженька уводит Сеченова все дальше и дальше от изначального плана? — … знаешь, почему меня это так бесит? Сергей, знал бы ты, как мне плевать. — Нет, товарищ майор. — Вот и я не знаю! ХРАЗ чувствует, как эта внезапно появившаяся проблема, с которой все надеялись быстро разобраться, становится какой-то новой версией рутины, заглатывающей их во что-то страшное и чудовищное. И кажется, что это все уже никогда не закончится, этот день будет бесконечным, и ему стоит смириться с бьющимся об стенки собственного сознания Нечаевым, который кричит от неведения подобно маленькому ребёнку, чем раздражает еще сильнее, смириться с бесконечными разрушениями и знакомыми ему людьми, которые стали больно много говорить о своем отношении к академику Сеченову, с разрезающими тишину вспышками и ударами… И кажется, что это ничто — потому что назвать этот кошмар жизнью не получается — теперь навсегда. Секунды смешиваются в хаос: крик, смазанные выстрелы, звуки ударов, которые прерываются на короткие диалоги друг с другом или кем-то извне. На связь выходит Штокхаузен — Харитон вспоминает их последний диалог и пытается понять, какие чувства испытывает по этому поводу. В какой-то момент он даже встаёт на сторону Михаэля, пытаясь успокоить беспричинно взъевшегося на него Нечаева. Тем приятнее оказывается увидеть его вживую: — Товагхищ Молотов, я пгхошу…здесь небезопасно! Штокхаузен мельтешит перед ним, спотыкаясь на каждом шагу, его нервная неуклюжесть вызывает смех, и Харитону ужасно интересно, как он будет себя вести. — Имела место небольшая внештатная ситуация, но магхор Нечаев, п..пгхошу пхгощения, агент П-3, уже со всем справился. — С чем именно он справился? — Молотов не верит ни единому слову, — У вас все коридоры залиты кровью! Глаза Штокхаузена растерянно бегают по пространству в поисках помощи, в какой-то момент останавливаясь на перчатке Сергея — ХРАЗ пытается спрятаться в руке Нечаева, стать меньше, насколько это вообще возможно. Страх быть обнаруженным настигает его быстрее, чем он успевает перехватить контроль. Отвернись от меня, пожалуйста, отвернись, ты знаешь, что я здесь, но, пожалуйста, отвернись, отвернись, хватит сверлить меня взглядом, как будто я действительно здесь. Пауза затягивается, превращая густую тревогу в кипящий гнев. Харитон обиженно размышляет, где пропадает Дима, почему, если не справляется, отдал его Нечаеву. Он ведь действительно мог помочь! — Это не кровь. Это краска, — Сеченов неожиданно появляется на экране, рассматривая Молотова с тихой яростью. Тоша знает эту нотку в его голосе. Знает это липкое чувство страха от потери контроля, когда каждому приходится врать настолько часто, что они сами начинают в это верить. От желания прикоснуться к нему у Нечаева покалывает кончики пальцев, и Захаров не может точно считать, у кого из них появление академика вызывает большее облегчение. Он видит в Диме отражение собственной растерянности, но старается сдержать нарастающий гнев. Дима, почему ты так спокоен? — Предстоящий запуск «Коллектива» отменяется, а вас ждет полномасштабное служебное расследование, — Молотов обхватывает своими дрожащими от злости липкими пальцами постановление генпрокурора и протягивает его, выставляя на всеобщее обозрение, — Теперь вам все ясно, товарищ Сеченов?! Харитон борется с желанием выпустить электрический разряд, чтобы заставить замершего от неожиданности Нечаева хоть что-нибудь сделать, борется с желанием прикрикнуть на Штокхаузена и поговорить с Димой… — Товарищ Молотов, могу я просить вас о личном разговоре наедине? — Сеченов старается не терять самообладания. Дима, ты же знаешь, что я здесь, дай мне хоть один намек, расскажи, что ты задумал. Его мягкий настойчивый голос окутывает пространство, заставляя каждого верить этим словам как последней истине. Все снова сворачивается до одного человека, и, кажется, что даже Молотов этому поддаётся: — Вы думаете, это что-нибудь изменит? Хорошо, я жду вас здесь через пятнадцать минут! Ему так хочется поговорить с Димой, который уговаривает Молотова на личный диалог, хотя Захаров даже не может себе представить, как можно разрешить эту ситуацию — они явно заврались, заврались другим и самим себе, и это задание действительно оказалось сложным для них обоих. В сознании проносятся фрагменты последних месяцев: их общие дела, диалоги, которые могут подсказать, как справиться с этой ситуацией, но все снова возвращается к тягучему месиву из полимера, к черной ненависти и искреннему желанию смерти — если уж не своей, то чужой. — Встретьте меня на посадочной полосе. Нечаев остаётся. У них есть пятнадцать минут, чтобы помочь Диме выбраться из этой ситуации — чудовище вскидывает голову и смотрит на Молотова, на человека, который уже знатно подпортил их с Димой жизнь, смотрит с хищным оскалом, думая, что руками Нечаева сейчас способно сделать практически все что угодно. Сознание, остервенело перебирающее различные эпизоды, успокаивающе останавливается на одном незамысловатом диалоге, который Тоша и Дима, кажется, уже в прошлой жизни, вели спьяну, обсуждая изменения в состоянии Плутония. — Запритесь здесь! Никто не должен знать, что произошло в этой комнате. — Что происходит? Чудовище проводит точный расчёт, и, улыбаясь, протягивает руку. — Запритесь здесь, я сказал! ХРАЗ протягивает чужую руку в ответ. Комната превращается в аквариум, где глупо разевают рты и таращат выпуклые глаза скучные сонные рыбки в противогазах. Еще это немного похоже на мясорубку, через которую провернули сочный свиной фарш. Теперь его ошметки повсюду — на полу, на стенах, лужи крови у двери превращаются в настоящее море, пополняемое ручейками и речушками. Нечаев медленно приходит в себя, его сердцебиение, замедленное до предела искусственным погружением в Лимбо, совершает скачок и бешено ускоряется, когда он видит склонившегося над собой Сеченова. Дима врет. Который раз за день, за неделю, за жизнь, и Харитон чувствует это. Что хуже — это чувствует и Нечаев. Щенячья безоговорочная верность, застывшая хрусталем в его душе, будто бы покрывается тончайшей паутинкой трещин, когда мальчишка созерцает недоуменное Димино лицо и слушает оголтелое вранье про "прорвавшихся роботов". Проблема в том, что Сеченов не верит в свои слова или не видит смысла в убедительном притворстве, и Харитону нравится его беспомощность. От осознания этого факта в черной душе будто бы закипает и беснуется липкими потоками смола. Он вспоминает скучные лекции по философии, которыми пичкали их, глупых и зеленых, на первом курсе в университете. Там, среди бородачей-мастодонтов коммунизма, в пантеон к Марксу и Энгельсу, затесался апологет безумия, от которого Дима всегда был в детском нездоровом восторге. Как там было у Ницше? Падающего подтолкни? И он подталкивает. Безупречная в своей долгосрочности стратегия выстраивается до конца, пока Правая и Левая в немом неестественно пластичном танце открывают ключом, спрятанным в их телах, бак с полимерным накопителем. Штокхаузен в ужасе, а Дима, отключившийся от чуши, которую он только что городил, вертясь как уж на сковородке, спокойно переступает через окровавленные тела. Для него все это — просто сопутствующие потери, которыми можно пренебречь без серьезного ущерба. В лифте Нечаев готов на стены кидаться как зверье в клетке, и Харитон одно за другим подбрасывает в его душу новые и новые зерна сомнения. Теперь они ложатся на возделанную почву, как рассада сеятеля, и прорастают, разлагая и разрывая душу наивного дурака изнутри. Как побег, точнее аналогию подобрать невозможно. Бестолкового пса несет дальше по инерции, бешеной собаке сто верст — не крюк, но теперь каждое слово и каждое действие Сергей подвергает сомнениям. Когда он вновь отключается, впадая в блаженно наркотический бред Лимбо, Харитон вновь получает странную власть над происходящим. Он наблюдает за тем, как к потерявшему от взрыва гранаты сознание Михаэлю подбирается смертоносная желеобразная алая муть. Штокхаузен приходит в себя, когда между ним и полимером остается меньше метра. Его глаза в панике мечутся из стороны в сторону, он даже порывается отползти, встает на четвереньки, его маленькие ладони скользят по полу. Нечаев смотрит слепыми бельмами, его разум слишком далеко от театра разворачивающегося фарса, гладкие же лица Близняшек выражают абсолютный nihil. — Я никогда не прощал того, что ты сделал, — металлически скрежещет голос ХРАЗа, — ты встал между мной и им, ты отнял у меня право на то, что могло бы принадлежать мне. В зрачках Михаэля плещется понимание. Он отчаянным рывком откатывается прочь от полимера, продлевая свою агонию и бултыхаясь в волнах страха, который Харитон впитывает столь же жадно, сколь умирающий от жажды в пустыне присасывается к последним каплям воды из пустующей фляги. — Я тоже любил его! — почти жалобно выкрикивает он, — неужели только за это вы убьете... меня? — Все это ложь. Не я, — Харитон разводит чужими руками с приторной жалостью — от вранья его будто бы подташнивает, — его изобретение. Расслабься и получай удовольствие. Тело Штокхаузена растворяется заживо, он кричит и воет от боли, на кафельном полу его ногти не оставляют следов, но ломаются один за другим почти под корень. Когда Сергей приходит в себя, все кончено, и нечего говорить, а Харитон чувствует странное, но приятное удовлетворение. Вместе они добираются до озерного берега и вместе решают спуститься по приглашению Ларисы в Академию Последствий. Пока мальчишка любуется подводным городом и разливается в бесконечных восторгах инженерной мыслью советских ученых, Харитон ощущает странный внутренний трепет. Он слишком давно не был в этих стенах, куда Дима с присущей ему капризностью сослал его много месяцев назад. — Харитон Радеонович Захаров. Пароль — Муся, — голос Ларисы вырывает его из ностальгических воспоминаний. Девочка оказывается умнее, чем предполагалось. Лариса объясняет свою догадливость совпадением и наблюдательностью, но Харитон снова чувствует липкую паутину вранья, от которого он уже порядком устал. Штокхаузен проболтался, как пить дать, наверняка, говорил своей прекрасной даме про живую перчатку, таящую в себе отпечаток личности их общего знакомца, а та не верила до последнего, пока не узрела воочию. Захаров легко может представить себе этот диалог, однако на фантазии нет времени. Димин голос на записях звучит безэмоционально, щебетари и бобины с протоколами тех жутких дней будто бы счистили налет его чувств, однако Захаров разумеется помнит, как хирург с трясущимися руками наговаривал все это в микрофон, а голос его был полон слез и паники. Фотография Сережи и Кати на отдыхе обрезана, в объективе не видны лица, сидящая на песке парочка будто бы смотрит куда-то в сторону моря, держась за руки, но Харитон отчетливо помнит этот момент, потому что на том курорте они были все вместе, большой веселой компанией, и Дима держал в руках фотоаппарат, запечатлевая все, что попадалось ему на глаза. Одну из записей приходится заглушить на самом опасном моменте. Харитон вероломно выключает ее, и звук затухает как раз на той фразе, где Сеченов говорит о своем отвращении к использованию модуля "Восход" с целью контроля памяти и стирания сознания. И этого вполне хватает. Глупые детишки на коленке составляют план, который совершенно не состыкуется со стратегией Харитона, поэтому корректировать приходится сходу. Нечаев снова проваливается в блаженство неведения, и его железные руки в полимерных перчатках плоти смыкаются на горле Ларисы с такой силой, что та умирает даже не от удушья, а от перелома шеи. Ее позвонки хрустят как тростинки в пучке камыша, голова отлетает в угол, Сергей же, как зомбированный переставляя ноги, несется дальше — уже не по инерции, а покоряясь злой воле чужого сознания. Так он и попадает в цепкие лапы собственной тещи — и лучшего завершения разыгранной комбинации просто представить нельзя. Последний раз гамбит оказывается под угрозой, когда та, отвесив мальчишке по башке половником, ставит его перед выбором, однако собственных мыслей в мозгах Сережи не осталось вовсе, только приятное марево манипуляций и лжи, вложенное туда бережными руками Харитона. Нечаев замирает, уперев ладони в бока, время застывает, даже музыка танго где-то там, на фоне, доносимая ветром с другой платформы "Икара" будто бы становится тише. Маятник застывает перед тем, как качнуться, определяя чужую судьбу. Правосудие? Нет, всего лишь удовлетворение. — Ладно, мать, давай, показывай, что там в твоем арсенале есть. Баланс нарушается. Харитон каждой клеточкой своего изменчивого тельца чувствует, как Нечаев полон мрачной и жестокой решимости. Кажется, что все вокруг подхлестывает его, будто бы безжалостный метроном каждым ударом побуждая, как нерадивого танцора, двигаться быстрее. Над шпилем "Челомея" сгущаются свинцово-черные тучи, тела сотрудников, раздавленные, похожие на лопнувшие из-за бактерий и брожения банки малинового варенья — тьфу, баба Зина что ли на такие сравнения навела — тут и там приковывают к себе взгляд. А Дима-то небось не пострадал совсем. Может, конечно, муки моральные не дают ему покоя, но это Захарова почти не беспокоит, мысли подобного рода он гонит прочь. Академик даже не соизволил спуститься, так и сидит с самого утра в кабинете, наблюдает, как паук или как комар, напившийся крови, удосужился разве что высунуть единожды нос, чтобы поставить на место Молотова — и то, приехал на все готовенькое."А ведь он же отдал своих Близняшек Штокхаузену", — предательски мелькает в сознании искусственного интеллекта. И совсем никак не отреагировал на его смерть! Ни слова не сказал! Они минуют одну из балерин в холле, Нечаев расправляется с ней без особого труда, поднимаются на лифте, минуют бесконечный коридор, обставленный с изяществом, присущим серийному маньяку. Сергей — ну мальчишка-мальчишкой — бегает от одного к другому, нажимает кнопку за кнопкой, вслушивается в бесстрастные рулады электронного голоса, вздрагивает от особенно жутких фраз, пока Харитон изводит себя, раз за разом прокручивая через логические цепочки мясорубку рационального фарша. Лучше бы Диме валяться на ковре с пулей в головушке или быть под кайфом от запредельной дозы наркотика в вене. Лучше бы ему умереть до того, как полный праведных чувств ведущих к отмщению, Нечаев распахнет двери. Маятник вновь вздрагивает и склоняется с одной стороны на другую, когда грубые ладони ложатся на медную полировку ручек и толкают створки от себя. Но Дима жив — кто-кто, а он, белоручка известная, совершенно не пострадал — сидит в своём кресле, чахнет над бумагами, слишком сильно согнувшись над столом. В любой другой ситуации, в другой реальности, где Тоша-и-Дима все ещё существует одной неразрывной связкой, Захаров расправил бы его плечи своими руками, возможно, размял бы спину, помассировал кончиками пальцев виски, избавляя от головной боли. Но сейчас ему до одури хочется сжать эту голову со страшной, почти нечеловеческой силой, чтобы та раскололась, как орех, или схватить Сеченова за шею, приподнять над землей и смотреть, как чужая жизнь, жизнь, которая в какие-то моменты почти что принадлежала ему, исчезает из до боли знакомых глаз, как они расширяются в ужасе, наблюдая за тем, как его со звериной жестокостью убивают два человека, которым он доверял. — Шеф? — ХРАЗ отмечает, как желание и привязанность по отношению к Сеченову сменились настороженностью и страхом — Нечаев подходит к нему аккуратно, будто спугнуть боится, и в такой обстановке он уже не сорвется на «ты» в порыве чувств, не обхватит его своими сильными руками с иррациональным желанием защитить. Этот контраст бьет по сознанию Димы хлыстом, он слегка дергается, как от противного звука — очень слабое, едва уловимое движение, занявшее долю секунды. Но ищущий увидит то, что искал. — Защищать, — повисшая пауза увеличивает дистанцию между ними, создавая почти что ощутимую стенку. Но она трескается в следующую секунду: ХРАЗ, наслаждавшийся происходящем со стороны, внезапно оказывается втянутым в игру: — Ну что, Харитон, ты гордишься собой? Что вы ему там наплели с Ларисой и Зинаидой? А от тебя, сынок, я такой доверчивости не ожидал, — Дима отчитывает их, как маленьких детей, переводя уставший взгляд с Нечаева на перчатку. — Заткнись! Ты копался у меня в башке, ты стёр мои воспоминания! — Сергей продолжает гнуть свою линию, не понимая, что диалог уже изначально был начат не с ним. ХРАЗ с особым удовольствием слушает, с каким разочарованием Сеченов проговаривает каждую фразу, не доверяет уже ни одному из них, выставляя близняшек перед собой для защиты. Когда-то близкий друг и коллега Димы Сеченова Харитон Захаров сейчас превращается в персональное чудовище, концентрацию зла, которое подсаживает на собственный ритм ненависти и безумия всех, кто находится рядом. Он подталкивает Диму к сравнению, которое сам делал множество раз, оборачивая это в один немой вопрос: Раз ты не любишь меня, почему же так трепетно оберегаешь чудовище внутри него? — Тише-Тише, Сергей. Ты на нервах, запутался, я тебя не виню. Дима говорит терпеливо, почти ласково, как когда-то, направляя на самого себя пистолет, упрашивал Тошу отдать ему ключи. И ХРАЗ подмечает, что выстрел, который он так боялся услышать в то утро, сейчас оказывается почти желанным. — …Но ты, Харитон, ты должен был помочь мальчику, а используешь его, как марионетку! — Это я-то? Не вздумай валить все на меня! — собственное почти что забытое имя, названное голосом Димы подначивает его ещё сильнее. — Я никогда не мечтал разом лишить всех людей воли, впаривая им пустышки с экранов, никогда не мечтал стать говорящим куском слизи. Признай, что рад случившемуся — все обернулось ровно так, как ты и хотел! Он готов распространяться ещё, но их прерывает Нечаев: до мальчишки не доходит, что в этом разговоре он оказывается лишним — ХРАЗ использует его как пушечное мясо, и очень скоро даже оно окажется бесполезным. Он уже сейчас чувствует себя чужим на руке Сергея и желает избавиться от него, продолжая решать их личную с Сеченовым проблему наедине. Поэтому Димино лаконичное «Правая, левая, пресечь» его даже не удивляет. Если Нечаев погибнет по приказу человека, который ещё вчера клялся ему в любви — лучшего расклада нельзя будет и придумать! — Из-за тебя Сергею приходится рисковать жизнью, когда лишних жертв уже можно избежать! — Дима кричит, обращаясь к Захарову, как будто бы даже не замечая развернувшейся в его огромной кабинете борьбы, — Ты же собственноручно спасал ему жизнь! — Ее спас Харитон, который любил тебя. Но он погиб, утонул в полимере! — напоминание об уступках, на которые он шёл ради Димы, подначивает его ответить тем же, — Ты сам отправил его на это задание, сам заставляешь сражаться с близняшками. Столько людей уже погибли по твоей вине, а тебе все мало! — Ты не прав, — Сеченов внезапно смягчает голос и впервые за последние несколько минут обращается к Нечаеву, который остервенело сражается за свою жизнь, чудом выбираясь из рук близняшек, — Прости, Сергей, но они борются уже не с тобой, а с Харитоном. Все будто бы замирает на несколько секунд в тихом непонимании. Эмоции искажены и вывернуты до передела, любое слово только подольет масла в огонь. Однако Сеченов продолжает диалог, уверенно защищая себя перед Захаровым: — Люди всегда шли добровольно на любой призыв предприятия 3826. Мне и скрывать-то особо нечего! — Кроме того, что мысль — пустышка, майор — убийца-марионетка, его жена — мертвая кукла, ты сам наркоман, которому надо лечиться, а я Харитон Захаров, сгусток ожившего полимера, хрипящий через динамик в перчатке? — Ненавистная жгучая боль льётся наружу вместе с омерзительной правдой. — Так ты же сам говорил…— последние слова Дима уже обиженно кричит, пытаясь справиться с эмоциями от чужого предательства. ХРАЗ не дает ему закончить фразу, замечая, что битва подходит к концу — Нечаев выдержал этот кошмар, а значит, игра продолжается: — А ты и рад был проверить! Сам решил меня воскресить, сам создал чудовище, с которым теперь имеешь дело. Я этого не хотел. Дима завершает эту тираду одной фразой, которая, кажется, разрушает бесконечно знакомый и ценный для него образ Харитона Захарова и былую дружбу окончательно: — Что ты за тварь, — каждое слово Дима проговаривает отдельно. И Сеченов чувствует, как все слова и чувства, которые будто бы годами мариновались в ледяной воде, чувства, сдерживаемые виной и ответственностью, вышли наружу. Ложь Димы, тупая и мертвая, глупые обвинения превращают ХРАЗа в разъяренное чудовище. Оправдывающийся перед Сергеем Сеченов не знает, что это такое: быть в ситуации, когда у тебя действительно нет выбора, когда все вокруг оказывается против тебя. И ХРАЗ решает собственноручно это показать. Его мягкие чуткие жгутики выдергивают пистолет из Диминой руки - ох, как жаль, что нельзя было сделать так раньше, но блага телекинеза человеческой сущности — вот и очередной ее существенный минус — всегда были недоступны. Зато теперь Харитон опьянен и своей вседозволенностью, и удивительно сладким ощущением безграничной властной силы. Отдача выстрела ласково ударяет Сергея по запястью, от пули в животе Дима скрючивается, смешно поджимает руки, его тело будто бы складывается пополам. Красивое усталое лицо искажается от боли, судорога сковывает черты, кровь мигом отливается от щек, а на рубашке начинает набухать пятно. Но Дима не затыкается и продолжает трепаться даже валяясь на полу и извиваясь подобно червяку. И вот она, хваленая предсмертная искренность — каким-то чудом он убеждает Нечаева в своей правоте. Харитон чувствует всю глубину чужой ярости, майора будто бы колотит от гнева и ужаса, когда он обматывает бьющиеся током жгуты ХРАЗа вокруг кулака и выдергивает их из перчатки. Но последним усилием своего временного пристанища тот бьет бестолкового мальчишку с такой нечеловеческой силой, что локоть Сережи выворачивается и с хрустом ломается. Дима так отчаянно цепляется за жизнь, что даже жаль прерывать ее так легко. Харитон держит легкое тело в руках, размышляет несколько мгновений, а затем роняет его на ковер. Укол целительного нейрополимера втыкается Сеченову в горло справа от кадыка, а затем при помощи той же невероятно полезной способности Захаров вытягивает сквозь мягкие ткани пулю, наслаждаясь хрустом, с которым она, кажется, ломает моментально срастающееся через секунду ребро. — Никогда не думал, что мне свойственна мстительность, — многообещающе рассуждает безликий полимер, приближая черную маску подвижно текучей желеобразной жидкости к заострившемуся Диминому лицу, — однако никогда не поздно морально эволюционировать. И начинается игра. — Ну же, Дима, ши-ре, — приказывает безликий полимер, растягивая своей ледяной рукой узкие губы до кровавых мокнущих трещин в уголках, — будь хорошим мальчиком, прояви послушание. Гортань содрогается, когда гибкий скользкий щуп пробирается в пищевод, черная мерзость лезет все глубже и глубже, сворачивается в желудке кольцами. Диму трясёт от рвотных позывов, тошнота колет его мозг раскаленными иглами, но рот заполнен настолько, что желчи некуда подниматься и неоткуда извергнуться. Когда щупальце втягивается обратно в слизистое тело, Сеченов начинает кашлять, с его губ разбрызгиваются кровь и слюна. Изящная рука, гладкая, сияющая ровным черным цветом, гладит по впалым щекам. — У тебя прекрасно получается, но давай попробуем еще раз, — Харитон наслаждается страхом в чужих глазах, но ему мало, поэтому он вкладывает тонкие пальцы в надорванный рот, созерцая отвращение на изуродованном вечной улыбкой лице, — тебе такое всегда нравилось. Давай, ты знаешь, что нужно делать. Ши-ре! Физическое унижение, боль, удовольствие, омерзительные склизкие ласки, бесконечные раздражители — мир снаружи застыл в стазисе и некому помешать, пока Захаров не наиграется. Он гладит Димины веки изнутри, и глазные яблоки высыхают, а слезные железы начинают гноиться, забирается в тонкий нос и ласковым нажатием ломает его перегородку изнутри, слушая, как мелодично похрустывает хрящ, облепляет своей инертной тяжелой массой все тело под собой и заставляет его задыхаться, заполняет слизью желудок снова и снова, а человеческая игрушка так сладко извивается, выблевывая все это и заглатывая заново. Изнемогающее от голода, озноба, лихорадки и нужды тело весьма приятно растягивать через каждое естественное отверстие, и Харитон даже жалеет, что больше телесное удовольствие ему недоступно. Дима так жалобно всхлипывает, когда полимер заполняет его кишки и двигается поступательно внутрь, разбухая до неимоверной толщины. Конечно, можно было бы не издеваться и просто подарить новому облику член любой толщины и длины, но гораздо интереснее так, когда ощущение внутренней растянутости кажется бесконечным, и в любой момент тягучее странное удовольствие грозит смениться ужасной висцеральной болью. — Нравится? — спрашивает Харитон, переворачивая безвольное туловище так, чтобы видеть чужое лицо, — ты же у нас гедонист. Окружил себя любовниками, которые с радостью тобой пользовались. Тебе нравилось чувствовать в себе меня или это тоже была только забава для твоего эгоизма? Он видит в бесцветных глазах только свое отражение, и тогда ему кажется, что Сеченов лишился рассудка. — Нет, куда это годится, так дело не пойдет, — посмеивается Харитон и решает изменить правила игры. Он поднимает с пола Нечаева. Пока весь покрытый слизью Дима пытается отдышаться, утереться и прикрыться остатками одежды — хотя куда уж там, лохмотья ткани ему в этом не помогают, весь стыд беззащитной наготы наружу — Сергей встает сперва на колени, а потом и на ноги. Его глаза подернуты бельмами, руки слепо шарят, ощупывая путь. Дима отползает в угол, пытаясь скрыться от железной хватки своего творения, но тщетно — его хватают за ноги и тащат на середину кабинета, сдирая жестким ворсом ковра кожу на спине почти до мяса. — Нет! Хватит! Не надо, пожалуйста, я умоляю тебя, прекрати! — каркает Дима, выворачиваясь, пока его лапают по всему телу, стискивая до синяков, выкручивая, пока из пор не начинает сочиться кровь, — только не ты, Сереженька, не надо! Не трогай меня! Его тело растянуто многократными измывательствами так, что член Нечаева особо не доставляет боли, но сам факт такого насилия над собой изысканнее любой другой изысканнее любой другой пытки. Сплетающиеся тела ритмично подрагивают на ковре, кожа стирается еще сильнее. Больше ссадин, синяков и трещин. — Сережа, пожалуйста! — голос Димы надламывается и затихает. Но этот последний нечеловеческий вой будто бы что-то надламывает в барьерах, которые выстроило Лимбо вокруг сознания Нечаева. Он вскрикивает раз, другой, а затем резко приходит в себя. Возможно, в своем наркотическом лимбическом сне он что-то услышал. От его ора кажется трескаются панорамные окна. Да, действительно, чего бы мальчишке не кричать, ведь он потерял сознание давным давно, и с тех пор блаженно булькал в бульоне вымышленного небытия. Наверняка пробуждение в таком случае оказалось не самым приятным. — Что происходит? — Нечаев шарахается от тела под собой как от ядовитой змеи, откатывается по ковру, матерится от боли в сломанной руке, — Д-дмитрий С-сергеевич, что случилось?! Да что происходит, мать вашу?! Пока Сеченов пытается хоть что-то выкашлять из своего покрытого трещинами горла, Харитон дает Сергею время насладиться созерцанием незабываемой картины. — Ты манипулятор сраный! — лицо Нечаева бледнее бумаги, руки, бедра, рот в крови, но он стремительно ориентируется, пересекает разделяющее их с Димой расстояние и обнимает любовника, смыкая ладони на его плечах. Впрочем, это не имеет смысла. Мелодия, исполненная на чужих психических струнах, дает свой результат, Дима начинает метаться и вырываться из его объятий. — Не трогай меня! Отпусти! Не приближайся ко мне! Харитон упивается чужими эмоциями, и они непередаваемы на вкус — горькие, пряные, першащие в глотке остротой. Непонимание, отвращение, страх, обида, печаль, разочарование в том, кто клялся защищать и превратился в истинное Зло — все это удивительно изысканный коктейль, но наслаждаться им долго слишком опасно. Однако Захаров позволяет себе повторить эту прелестную мизансцену еще несколько раз, пока рассудок Нечаева, каждый раз приходящего в себя во время акта изнасилования, не покрывается трещинами и не становится бесполезен. Воистину: людишки — это такой неисчерпаемый ресурс для экспериментов! Впрочем, ему слишком быстро надоедает. Человеческие куклы ничем не отличаются от целлулоидных пупсов из универмага, такие же скучные, ломкие и бесполезные, если игра потеряла свою изначальную ценность и превратилась в простое убиение времени. Тонкие чуткие конечности растягиваются еще сильнее, еще неестественнее, и Сеченов с ужасом провожает их взглядом воспаленных глаз. По расчетам Харитона они здесь уже несколько суток. Голод, жажда и прочие физиологические потребности сейчас для Димы ничто в сравнении с сильнейшим желанием несколько иного рода. — Ты можешь выбрать, — аморфно и бездушно гудит искусственно сухой голос, пока наполняется стеклянный шприц, — получить облегчение прямо сейчас из моих рук и продолжить все это, как ты всегда и хотел, или же отказаться, перебороть себя, и тогда я даю слово, что оставлю вас здесь умирать. Вы больше мне не нужны, я вас не трону, все закончится. Для обоих закончится. — З-за что? — Димина голова устало клонится к плечу, глаза тусклые, как у побитой собаки, — ладно, я, что он тебе сделал? Я д-думал, вы успели сдружиться. — Да, с майором приятно было работать, его грубая сила оказала мне прекрасную услугу, но теперь я передумал. Скажи, тебя разве не мучает ломка? Черная лапа бестелесной образины хватает обрывки чужой рубашки где-то в районе затылка и за воротник и волосы перетягивает ослабевшее тело на середину комнаты. Харитон вспоминает, как ставил еще в далекие студенческие годы эксперименты на крысах. Или это был не он, а всего лишь рассказ о чужих изысканиях? Чьи же они были тогда — Димы, Ларисы, Быкова? Воспоминания бродят в голове как прокисшее кипящее молоко. В любом случае, крыса, чей мозг напичкивали электродами и внушали через нейронные связи, что стимулирование через нажатие кнопки приносит ей удовольствие, неизменно выбирала кнопку и подыхала от голода, даже если рядом с ней лежали лакомства. — Выбирай, — милосердно предлагает Захаров, но Дима упрямо мотает даже не головой, а, скорее, всем телом. — Не с-стану, пока ты не скажешь, за что весь этот пыточный фарс. Нравится чувствовать себя б-богом, Тоша? За что ты так меня возненавидел? — Я не помню. Харитон говорит честно, ни на секунду не сомневаясь в своих словах. В его сущности бурлит такое количество чужих мыслей, эмоцией и жизней, что отличить собственную ненависть от злости Штокхаузена, зависти Молотова или обиды Кати просто невозможно. Секунды тянутся бесконечной липкой тяжестью, Дима слабо вздрагивает, его рука тянется, припадая к ковру. Ему нужно всего лишь приподняться и двинуться направо — туда, где матово поблескивает острием игры безрадостное существование, жизнь, которую нельзя назвать жизнью, или туда, где мелко дрожит всем телом бессознательный Нечаев, но для истощенного тела задача почти невыполнимая. Впрочем, людям всегда было свойственно поистине звериное упрямство, и Сеченов с коротким выдохом, преодолевая боль, встает на колени. Маятник вздрагивает за мгновение до падения на одну из сторон. Уступая, нельзя остановиться.