Уступая, нельзя остановиться

— Товарищ Сеченов, не балуете вы нас своим присутствием, — протягивает с легким назиданием в голосе председатель совета министров, назначивший Сеченову личную встречу, и ХРАЗ, ушедший в спящий режим от скуки в дороге, моментально пробуждается. — Раз я не руководитель таких важных подразделений, как министерства внутренних и иностранных дел, то могу надеяться, что мне позволят заниматься тем, чем должен заниматься министр промышленности, товарищ Молотов. Диме скучно, хотя он и по-звериному настороже. Мыслит удивительно трезво, для человека, который позволяет себе дурные и разъедающие тело с душой привычки. Вот и сейчас левой рукой, зажав жгуты перчатки в кулаке, он вынимает изо рта дымящийся окурок. Харитон вспоминает изыскания Фрейда и беззвучно смеется своей же шутке. — А вам не хватает важности своего поста? — Товарищ Молотов, я вас не понимаю, — скука наполняется ко всему прочему досадой и раздражением, — вы вызвали меня из аж Казахстана ради кулуарных разговоров о моей карьере? Берете пример со Сталина? Если бы у Харитона было лицо, оно сморщилось бы в смешную гримасу. Впрочем, с лицом Молотова случается примерно то же самое. — О покойных дурно не говорят, — напоминает Егор Тимофеевич. — То-то вы на последнем съезде партии елеем его поминали в своем докладе, — язвит Сеченов, и ХРАЗ полностью с ним согласен. И он, и Дима начинали свои серьезные, претендующие хоть на что-то изыскания в тридцатые годы. Тогда, перед войной, партию занимали не столько ученые, сколько стахановцы. А уж грызню за влияние в те прекрасные времена страшно вспоминать, Димина голова несколько раз находилась в опасной близости от подрасстрельных статей. Подковерные разговоры, тайные союзы, в которых наркомы — не было еще тогда министерств и в помине, объединялись друг против друга, чтобы выкинуть за борт карьерных соперников. Захаров особо не вникал во все эти игры, ему было чем заняться на поприще только-только родившегося Предприятия, которое тогда еще располагалось в Московской области, а вот Дима без конца мотался в Кремль на заседания, совещания и "беседы". Возвращался бледный, как смерть, выжатый досуха, трясущийся, по-черному пил от страха, валился спать, а ночью вздрагивал при любых звуках за окном, больше всего опасаясь полуночного звонка в дверь. Сталинская манера управления государством приводила к тому, что люди пропадали по ночам в вороненых машинах, а их родня простаивала сутками очереди в тюрьмах и пересылочных пунктах. Мастер интрижек объединялся то с одним соратником, то с другим, и ряды народных комиссаров редели с каждым годом. Но и Сеченов, и Молотов выжили, постоянно представляя с парочкой других самонадеянных дураков оппозицию партийным козням. Когда перед второй мировой военная машина индустриализации наконец-то встала на отлаженные рельсы, Дима начал наглеть и прожимать свои позиции, выбивая для своего детища и своих сотрудников получше условия и побольше денег. А открытые и весьма полезные промышленности свойства полимера, изобретения на поприще полевой медицины и серийные партии боевых роботов сделали его практически неприкасаемым. Тогда Дима занялся тем, в чем был действительно хорош. В непрошенном, но полезном спасении чужих жизней. Одного за другим он вытаскивал из лагерей неугодных ученых и пристраивал к себе, собирая знаменитую когорту лучших умов государства. Побывав и под арестом, и под угрозой лагеря в середине тридцатых, к концу десятилетия он превратил свое Предприятие в убежище для тех, к кому тянулись спрутом щупальца репрессивно голодной машины. — ...Атомное Сердце, — слышит ушедший в свои мысли Харитон и тут же выныривает из воспоминаний в реальность. — Когда вы будете готовы к осуществлению своего плана? — спрашивает Молотов, перешедший из-за стола к окну, — время не ждет, Запад все чаще высылает наших... ваших роботов обратно, их санкции не заставят себя долго ждать. — Уверяю вас, товарищ Молотов, реализация не заставит себя долго ждать, — Дима устало потягивается, поводя плечами. Харитон автоматически чутко регистрирует каждое изменение в его физическом состоянии, и сейчас отмечает, что в теле постепенно пробуждается ставшая привычной абстиненция. — Вы назначили запуск Коллектива 2.0 на тринадцатое число, сегодня восьмое, — комится на настольный календарь Молотов, — когда планируете приступить к плану? — В ночь с тринадцатого на четырнадцатое. — Вы отдаете себе отчет в том, что дорог каждый день и час? Сколько людей в курсе о деталях плана и вообще о его существовании? — В курсе деталей я, мой помощник Штокхаузен, вы его знаете лично, академик Алексей Лебедев и еще пара неизвестных вам ученых из высшего управленческого звена. Кое-какой информацией в общих чертах владеют два сотрудника предприятия, которые работали над некоторыми элементами моего плана, это Лариса Филатова и Виктор Петров, но оба они находятся под наблюдением и помешать не должны, да и с чего бы им? Оба — лояльные мне сотрудники, которых я и мой покойный коллега Захаров обучали практически с нуля. Внешне Дима не меняется даже когда врет как сивый мерин, однако Харитон фиксирует легкое повышение частоты пульса. Даже полиграф не заметил бы такой физиологической мелочи. Не далее, как два дня назад, уже после торопливого "полевого" закрытого суда над Петровым, Сеченов пытался поговорить с упрямым мальчишкой, но безрезультатно. Виктора колотило от эмоций, его голос дрожал, в нем сквозили истерика и слезы. Дима отослал психолога и разговаривал с юношей наедине, если не считать Харитона, часть беседы он записал на щебетарь, и потом, переслушав, пришел к выводу, что распсиховавшийся на почве напряжения Петров безнадежен, и прописанные врачом лекарства— это единственное, что позволяет хоть как-то держать его в рамках приличий. "Ты уверен, что его можно допускать к работе и дальше?" — спросил тогда удрученный разговором Харитон, они обсудили этот вопрос и к какому-то решению так и не пришли, пришлось оставить все, как есть, договорившись решить проблему после поездки в Москву. — А Захаров точно мертв? Не доверяю я таким случайным смертям, слишком уж они удобны, — Молотов потирает руки, — товарищ Сеченов, я буду откровенен... — Спасибо, нет необходимости, — перебивает его Сеченов, — я знаю о вашем отношении ко мне. Это удручает особенно в аспекте нашего былого сотрудничества, однако и я тоже буду откровенен. Без меня и моего предприятия не будет никакого Атомного Сердца. — Напомню, что незаменимых людей не бывает. Дима фыркает: — Вот как вы заговорили, товарищ Молотов? Ну что же, не хотите ли сослать меня куда подальше, например, в степи Казахстана, по методике своего предшественника? А, ах да! Харитон беззвучно смеется. Ему становится все неприятнее находиться в кабинете, стены давили, душный спертый воздух заставлял мысли кружиться в вязком пыльном хороводе. Сказывается состояние Димы. Бестелесное сознание, соединенное с телом носителя, ощущает на себе его недуги и боли. Это странно, непривычно, все чувства кажутся будто бы тенью настоящих ощущений, но ломка перетряхивает Захарова как настоящая. — Очень уж много вы себе стали позволять, товарищ Сеченов. Взлетевший высоко упадет больно. — На этой оптимистичной и доброжелательной ноте разрешите откланяться, — Дима насмешливо салютует новой только-только зажженной сигаретой, — увидимся на грядущем совещании, товарищ Молотов, постараюсь до этого времени не забыть ваши рекомендации. Дима не занимает номер в предоставленной ему, как делегату Предприятия, гостинице номер, а отправляется ночевать в старую квартиру в старинном Замоскворечье. Там они с Харитоном жили по распределению после университета, тогда это еще была коммуналка с толпами докучливых соседей-доносчиков. К сороковым соседей или расселили, или посадили, и Дима со своей тогдашней зарплатой комнату за комнатой выкупил бывшую дворянскую жилплощадь, они остались там вдвоем, а дальше война, когда они ночевали на работе, вздрагивая от звуков бомбежки. После войны не заставил себя ждать переезд на новое Предприятие, и квартира оказалась заброшена. — На ностальгию потянуло, Димочка? — ехидно спрашивает Харитон, когда они курят со знакомого балкона с видом на Третьяковскую галерею среди старого, умирающего под слоями пыли хлама. — Да, потянуло, — Сеченов стряхивает с рук нервную дрожь и тащится в ванную, где в тусклом свете матово блестит иголка взятого с собой шприца. Боль отпускает его тело, Харитон, если бы у него было бы тело, сказал бы спасибо за ощущение легкости, однако настроение после головомойки на ковре у правительства у него ни к черту, поэтому он сердито молчит. — Доброй ночи, Тоша, — прощается с ним Дима после нехитрого ужина и ванны, в которой он нежится добрый час, — завтра совещание и домой, разгребать дела, потерпи еще немного. Однако поспать спокойно им не суждено. Когда наручные часы Сеченова показывают двенадцать ночи, звонок в дверь подбрасывает его сонное тело дребезжащей дрелью под потолок. — Думаешь, по твою душу? — язвит ХРАЗ, пока Дима пытается, слепо щурясь в темноте — лампочка в прикроватном ночнике перегорела давным-давно — попасть голой ногой в штанину, — сейчас не тридцать седьмой, конечно, но черный воронок… кгб-шники… Лубянка… — Заткнись, Тошка, — вежливо просит Сеченов, выпрыгивая босиком в длинный коридор, — кого там принесло? Я никого не жду! Близняшки стоят на изготовку — одна в самом начале и вторая в конце этого бесконечного коридора, выпустив когти, и само их присутствие внушает некоторое, пусть ложное, чувство безопасности. — ДимСергеич, это я, — отзываются за дверью голосом Нечаева, — я не дезертировал с рабочего места, честное слово, меня Штокхаузен ваш отпустил к вам! — Тьфу ты, Сережа, ну что за визиты среди ночи, — Дима гремит ключами, отмахнувшись свободной рукой от настороженных телохранительниц, — напугал, я уже слишком стар для таких сюрпризов. Нечаев на пороге выглядит как нашкодивший детсадовец. Потупившись, он протягивает начальнику помятую коробку с тортом, переступает с ноги на ногу. — На «Кондор» меня не пустили, а скоростной поезд задержали, вот я и приехал ночью, простите пожалуйста, — мямлит он, топая за Сеченовым на кухню, — хотел вас порадовать, взял увольнительную на пару дней, с вами побыть и Москву посмотреть. — Похвально, сынок, но лучше бы ты позвонил, а то у меня чуть сердце не встало, — Сеченов стряхивает со лба растрепанные во сне волосы, — проходи, ставь чайник, ванна там дальше по коридору, из домашнего предложить, боюсь, нечего, одежда тебе не по размеру, хотя… Он уходит в бывшую комнату Харитона и возвращается с безразмерным свитером. ХРАЗа передергивает. — Спасибо, ДимСергеич, а то ночи холодные, я пока квартиру искал, чуть не околел! — Как добрался, почему поезд задержали? — Сеченов ставит чайник, привычно прикуривает от конфорки — ну какая же дурацкая студенческая привычка, — тебе черный, зеленый? За пустой, но очаровательной болтовней любовники пьют чай с тортиком, курят, выпуская облака дыма в потолок, вместе смеются над чем-то, что только им одним кажется смешным, и Харитон снова чувствует себя соглядатаем, третьим лишним, который хватает какие-то куски чужого счастья тайком и украдкой. — Я вам точно не помешал? — спрашивает Нечаев, и в его голубых глупых глазищах сияют звездочки, когда Дима в ответ мотает головой: — Я очень рад, что ты приехал, твое присутствие меня успокаивает, одному мне было бы слишком одиноко, а завтра сразу после совещания мы сможем прогуляться перед вечерним рейсом домой. Чай допит, остатки торта отправляется в холодильник, окурки — в пепельницу, а парочка — в спальню. Захаров, памятуя о том, как же некомфортно проводить время в полном одиночестве ящика, невольно тащится с ними, сканер показывает каждое чужое движение, и то, как Нечаев стягивает комбинезон, чтобы натянуть на свои груды мышц его свитер — тоже. — Может, спать ляжем? Вы устали, наверное, все-таки с правительством небось целый день общались, — неловко предлагает Сергей, но Дима обвивает его плечи руками и тянет в постель: — Твой приезд взбодрил меня чуть ли не до инфаркта, хочется, знаешь ли, напряжение сбросить. В полумраке спальни не видно целующихся прильнувших друг к другу тел, однако прекрасно слышны звуки соприкосновения и ощущается плавная подвижность силуэтов. — Сереженька, — урчит Дима, прижимаясь к Нечаеву и устраиваясь на его груди — ни дать, ни взять ящерка на теплом камне, — ты точно уверен, что хочешь всего этого? — Каждый раз спрашиваете, обидно даже, — сердито отзывается Сергей, накрывая мужчину сверху руками, — будто бы от такого можно отказаться, будто бы я передумаю или будто на привязи при вас сижу. Любовники прикасаются друг к другу, и прикосновения эти наполнены взаимной нежностью, простынь сминается от торопливых неровных жестов, Дима тихо смеется, а потом смех сменяется стонами, а движения становятся из плавных рваными и спешными. ХРАЗ ненавидит себя за противоестественное желание смотреть, слушать и впитывать. Он перестал быть человеком, перестал нуждаться в пище, сне, отдыхе и гигиене, но кем же существует теперь, если до сих пор так нуждается в любви? — Разреши? — ласково спрашивает Дима, и по возне в темноте Харитон понимает, что он пытается расплести Сережины косички, удерживающие волосы тугой прической на макушке. Волосы закрывают выбритые виски Нечаева, делая лицо еще более трогательным и смешным, чем раньше. — Мне нравятся твои косички, — в голосе Димы сквозит улыбка, но его слова прерывают новыми прикосновениями. — Вам не больно? — обеспокоенно уточняет Нечаев, нависая над ним, левая рука суматошно двигается по груди, шее, гладит щеки, правая — где-то между ног, там, где два тела становятся на некоторое время одним. После недолгой возни любовники наконец-то устраиваются: Сергей лежит на постели боком, удерживая Сеченова в объятиях, и двигает бедрами, иногда сбиваясь с ритма, влажные звуки столкновения тел и громкие стоны на два голоса сливаются в унисон. — Сережа, ну что же ты делаешь, ты д-душа моя, — рычит Дима в подушку, скомкав в руке ткань, — я люблю тебя, я люблю тебя, я… — Я тоже тебя люблю, — срывается на невежливо «ты» Сережа, ХРАЗ мечтает провалиться сквозь землю и перестать существовать прямо сейчас, дегуманизироваться до атомов, лишь бы все это прекратилось. Впрочем, блаженная тишина наступает скоро, когда любовники, насытившись, размыкают объятия и, еще немного поболтав, засыпают, Дима уже в дреме устраивает голову на плече Нечаева. Просыпается он в пять утра, продремав всего-то меньше часа, выбирается из объятий любовника, накидывает на плечи чужую куртку с приятной тяжестью кожи, пропахшей табаком, и бредет на кухню — курить, зевая и ежась от утренней прохлады. — Доброе утро, Харитоша. Все еще не жалеешь, что остался на моей руке, а не в ящике? ХРАЗ молчит, переваривая пережитое ночью напряжение, пока Дима, устроившись с ногами на подоконнике, курит в форточку и любуется ярким розовым рассветом. Молчит, а потом разражается тирадой: — Запудрил бедному мальчику мозги и еще спрашиваешь, жалею ли я, что стал этому свидетелем?! Дима, у тебя нет ни морали, ни совести! Он же не любит тебя по-настоящему, ты внушил ему чувства, пользуясь модулем в черепушке, и пользуешься этим нагло и без стыда. Неужели тебе такие отношения дороже настоящих чувств? У тебя звериный инстинкт совсем вытеснил все человеческое! Любовников меняешь, как перчатки, делаешь перчатки из любовников, да куда ж такое годится?! Сволочь ты! Неужели трахаться с Нечаевым, потому что он красивый такой и молодой тебе интереснее, чем быть с кем-то, кто тебе действительно равен хотя бы по количеству мозгов в голове?! Дима, за что ты так со мной-то обходишься? И ведь нарочно все, исподтишка! Если совести нет, послушай голос разума! Совсем в своих манипуляциях заврался и врешь уже самому себе! Гнев иссякает. На кухне снова повисает неловкая, звонкая тишина. А потом Дима смеется. Хохочет. Истерически надрывается. Он ржет до слез, икает, вздрагивая всем телом, иногда порываясь сказать что-то, но слова тонут в новых руладах хохота. — Дима, ты же не животное! — Захаров больше чувствует, чем слышит, как трещат помехи его электронного голоса, — смех без причины — признак дурачины! — Ты... думаешь, что... я живу свою жизнь... лишь бы насолить тебе! — стонет Дима, растирая глаза тыльными сторонами рук, — ну, Тошка, потешил! Ты думаешь, что каждое мое движение, каждое слово, каждая мысль и каждый поступок — давление на тебя, несчастного, униженного и угнетенного, и всегда ты так думал, даже не отпирайся. Думаешь, что я не вижу твоей ревности, думаешь, что моя мотивация — только лишь попытки испортить тебе жизнь? Да ты можешь хоть в лепешку расшибиться, говоря, что ты не ревнуешь и не ревновал никогда, это же вранье на уровне детского сада! Ты исходишься на ревность, опускаешься до оскорблений, я удивлен, что ты про чужое умение ебаться не упомянул и по размерам чуждого члена из зависти не прошелся! Стыдно должно быть, а еще корчишь из себя вечное сияние чистого разума. «Ой, не нужны мне ваши отношения, ваш секс — животная возня, я выше этого!», — передразнивает он, в комнате ворочается спящий Нечаев, приходится говорить потише, — да тебе же этого как воздуха не хватает. Ты всю жизнь любви искал, тянулся к ней, как растение к свету, ты как животное, которое к ласковым рукам кидается, лишь бы заметили, но каково же отрицание?! Себе-то не лги! Тебя пальцем помани, и ты стелешься, только бы любили, и когда ты этой любви лишился, потому что нечего в ответ было дать, ты предпочел сдохнуть, а не разобраться в себе и поверить в то, что на самом деле — твоя реальность. — Ты всего лишь жалкий человечишка, в бога заигрался, и некому теперь тебя на место поставить! — шипит ХРАЗ, пытаясь прервать этот поток сознания, но тщетно, желание выговориться, как выяснилось, присуще не ему одному: — Я человек, и мне хватает сил признавать свои слабости. Да, жалкий, но человек, а это, знаешь ли, звучит гордо! Я хочу прожить свою маленькую жалкую жизнь не в вечном страдании и в вечной борьбе, а так, как люди живут, с любовью под боком и не в ледяной постели. И только ты, слышишь, Харитон, только ты один думаешь, что каждое мое действие, каждый шаг и каждое слово — все это месть тебе. Да за что я мстить-то тебе должен? Какое ты зло мне сделал, что теперь мести опасаешься? Нет, это ты себя ненавидишь так, что подозреваешь всех вокруг, но окружающие-то не должны соответствовать твоим параноида… Дима готов распространяться еще и еще, но тут пищит его коммуникатор, и приходится прервать монолог для единственного слушателя: — Доброе утро, — моментально меняет тон Сеченов с издевательского на нейтральный, — Михаэль, что случилось? — Дмитгхий Сегхеевич, беда, — каркает заспанный немец, — Петгхов сбежал из-под охгханы, сейчас он где-то в комплексе «Вавилов», и его не получается обнагхужить своими силами. Дима косится на часы. — Вот ведь гаденыш, — ругается он себе под нос, — все-таки удрал. Интересно, что он задумал? Есть предположения? — Пока что активные действия загхегесгхигховать не удалось, но, — Штокхаузен отводит от камеры глаза, — с ним доктогх Филатова. — То есть, он переманил Ларису на свою сторону? — Да. — Можете считать, что в этом любовном противостоянии вы проиграли, — не без издевки позволяет себе высказаться Сеченов, ероша рукой непослушные волосы, — поднимайте охрану. Я прибуду сегодня, можете высылать за мной «Кондор», попробуем разобраться. А совет министров подождет, назревают проблемы похлеще. Если не получится, к вечеру прибудет Нечаев, отправим на поиски его. Время работает не на нас, черт! Дима отвлекается от звонка и громко зовет Сергея по имени, очевидно, с целью окончательно разбудить. Тот выползает из спальни, зевает — ну вылитый мишка из берлоги выбрался ранней весной, прикрывая рот ладонью, щурит сонные глаза, расплетенные ночью пряди свисают вдоль лица почти до плеч. ХРАЗ думает, что никогда не видел Нечаева растрепанным и даже не знал, что его волосы на самом деле такие длинные. — Миша, скажите, вы же общались и с Ларой, и с Виктором, неужели они не высказывали никаких планов относительно этой диверсии? Даже косвенно? Где ж ваш шпионский талант? — Пгхостите, в последние недели они окончательно замкнулись от меня, а уж про довегхие я и не говогхю, Петгхов обещал за пгхедательство меня убить. — Да, его можно понять. Ладно, Михаэль, спасибо за оперативную информацию, я выдвигаюсь к вам, будем думать. Нечаев, хлебая остатки чая из кружки на столе, недоуменно смотрит на своего Волшебника. — Сынок, на Предприятии нужна моя помощь, я вызвал «Кондора» и вынужден буду отбыть в ближайшее время. Ты можешь остаться в квартире, ключи там, на крючке слева от двери, и погулять по столице, как и планировал, не буду отрывать тебя от отдыха, пока позволяют обстоятельства. — Я хотел погулять вместе с вами, — с печалью в голосе делится печалью Сергей. Теперь он похож на пионера, которому отказали в походе в зоопарк. — Я понимаю, но пока что не могу провести с тобой больше времени. Обещаю, что сразу после запуска Коллектива 2.0 мы с тобой возьмем отпуск и нагуляемся как следует везде, где захочешь, а пока слушай внимательно. Я оставлю тебе свою перчатку, инструкции по управлению ХРАЗ выдаст тебе самостоятельно, в случае… Сперва выслушивая, а затем и обдумывая выданные инструкции, ХРАЗ уходит в спящий режим, а приходит в себя уже на чужой руке, и не в Москве, а на «Челомее». Вместо тонкой исколотой кисти Димы внутри него покоится широкая крепкая ладонь с красивым, пусть и грубоватым запястьем. Рука, которая не далее, как вчера вечером, обнимала Диму за талию. Рука, которая поправляла его волосы, гладила по щекам и обвивала плечи во сне. Захарову хочется выкрутить свои мощности на максимум, ударить мальчишку шокером, выкрутить суставы до самого плеча, сломать кость в самом слабом месте, и... — Люблю это место, — миролюбиво гудят у него над головой, — кругом позитив! — Наш комплекс "Челомей" изначально создавался с позиции заботы о сотрудниках, — машинально сообщает он, отвлекаясь от вспышки ярости, а затем гнев исчезает сам собой, уступая место трезвому расчету. Ему предстоит непростая тонкая игра, и эмоции могут спутать такой шикарный расклад карт, выпавший на руки из слепой к человеческим делам колоды судьбы. — Отвали, перчатка, сам знаю!